16

   У Штокмана стали собираться реже. Подходила весна. Хуторцы готовились квесенней работе; лишь с мельницы приходили Валет  с  Давыдкой  и  машинистИван Алексеевич. В страстной четверг перед вечером собрались в мастерской.Штокман сидел на верстаке,  подчищая  напилком  сделанное  из  серебряногополтинника  кольцо.  В  окно  ложилась  вязанка  лучей  закатного  солнца.Розовый, с желтизной, лежал  на  полу  пыльный  квадрат.  Иван  Алексеевичкрутил в руках клещи-кусачки.   - Надысь был у хозяина, ходил толковать  о  поршне.  Надо  в  Миллерововезть, там дадут ему рахунку [дать рахунку - довести дело до конца], а  мычто же можем поделать? Трещина образовалась вот какая, -  неизвестно  комупоказал Иван Алексеевич на мизинце размер трещины.   - Там ведь завод, кажется, есть? - спросил  Штокман,  двигая  напилком,сея вокруг пальца тончайшую серебряную пыль.   - Мартеновский. Мне припало в прошлом году побывать.   - Много рабочих?   - До черта. Сотни четыре.   - Ну, как они? - Штокман, работая, встряхивал головой, и  слова  падалираздельно, как у заики.   - Им-то житье. Это тебе не пролетарии, а так... навоз...   - Почему же это? - поинтересовался  Валет,  сидя  рядом  со  Штокманом,скрестив под коленями куценькие, обрубковатые пальцы.   Давыдка-вальцовщик, седой от мучной пыли, набившейся в волосы, ходил помастерской,  разбрызгивая  чириками  шуршащую  пену  стружек,  с   улыбкойприслушиваясь к сухому пахучему шелесту. Казалось  ему,  что  идет  он  побуераку, занесенному багряным листопадом, листья мягко  уминаются,  а  подними - юная упругость сырой буерачной земли.   - А потому это, что все они зажиточные. Каждый имеет свой  домик,  своюбабу со всяким удовольствием. А тут к тому ишо половина из  них  баптисты.Сам хозяин - проповедник у них, ну, и рука руку моет,  а  на  обеих  грязимотыгой не соскребешь.   - Иван Алексеевич, какие это баптисты? -  остановился  Давыдка,  уловивнезнакомое слово.   - Баптисты-то? По-своему в бога веруют. Навроде полипонов  [полипоны  -кличка старообрядцев].   - Каждый дурак по-своему с ума сходит, - добавил Валет.   - Ну, так вот,  прихожу  я  к  Сергею  Платоновичу,  -  продолжал  ИванАлексеевич начатый рассказ, - у него Атепин-Цаца сидит. "Погоди,  говорит,в прихожей". Сел, дожидаюсь.  Сквозь  дверей  слышу  разговор  ихний.  Самрасписывает Атепину: мол, очень скоро должна произойтить война с  немцами,вычитал из книжки, а Цаца, знаешь, как он гутарит? "Конецно, гутарит, я  свами не согласный насцет войны".   Иван Алексеевич так похоже передразнил Атепина, что  Давыдка,  округливрот, пустил короткий смешок, но, глянув на язвительную мину Валета, смолк.   - "Война с Россией не могет быть, потому цто Германия правдается  нашимхлебом", - продолжал Иван Алексеевич пересказ слышанного разговора. -  Тутвступается, ишо  один,  по  голосу  не  опознал,  а  посля  оказался  панаЛистницкого  сын,  офицер.  "Война,  дескать,  будет  промеж  Германией  иФранцией за виноградные поля, а мы тут ни при чем".   - Ты, Осип Давыдович,  как  думаешь?  -  обратился  Иван  Алексеевич  кШтокману.   - Я предсказывать не умею, - уклончиво ответил тот, на  вытянутой  рукесосредоточенно рассматривая отделанное кольцо.   - Задерутся они - быть и нам там. Хошь не хошь, а придется,  за  волосыпритянут, - рассуждал Валет.   - Тут, ребятки, какое дело... -  заговорил  Штокман,  мягко  освобождаякусачки из пальцев Ивана Алексеевича.   Говорил он серьезно, как  видно  собираясь  основательно  растолковать.Валет удобнее подхватил  сползавшие  с  верстака  ноги,  на  лице  Давыдкиокруглились губы, не прикрывая влажной, кипени плотных  зубов,  Штокман  сприсущей  ему  яркостью,  сжато,  в  твердых   фразах   обрисовал   борьбукапиталистических государств за рынки и колонии, В конце  его,  возмущенноперебил Иван Алексеевич:   - Погоди, а, мы-то тут, при чем?   - У тебя и у других таких же головы будут болеть с чужого  похмелья,  -улыбнулся Штокман.   - Ты не будь, дитем, - язвил. Валет, - старая поговорка: "Паны дерутся,а у холопов чубы трясутся".   - У-у-гу-м... - Ивад Алексеевич насупился, дробя какую-то,  громоздкую,неподатливую глыбу мыслей.   - Листницкий этот чего прибивается к Моховым? Не за дочерью его топчет?- спросил Давыдка.   - Там уже коршуновский потомок топтался... - злословит Валет.   - Слышишь, Иван Алексеевич? Офицер чего там нюхает?   Иван Алексеевич встрепенулся, словно кнутом его под коленки жиганули.   - А? Что гутаришь?   - Задремал, дядя!.. Про Листницкого разговор.   - На станцию едет. Да, ишо новостишка: оттель выхожу, на крыльце -  ктобы вы думали? Гришка Мелехов. Стоит с кнутиком. Спрашиваю: "Ты  чего  тут,Григорий?" - "Листницкого пана везу на Миллеровскую".   - Он у них в кучерах, - вступился Давыдка.   - С панского стола объедки схватывает.   - Ты, Валет, как цепной кобель, любого обрешешь.   Разговор на минуту смолк. Иван Алексеевич поднялся идти.   - Ты не к стоянию спешишь? - съехидничал напоследок Валет.   - Мне каждый день стояние.   Штокман проводил всегдашних гостей; замкнув мастерскую, пошел в дом.   В ночь под пасху небо затянуло черногрудыми тучами,  накрапывал  дождь.Отсыревшая темнота давила хутор. На Дону, уже  в  сумерках,  с  протяжным,перекатистым стоном хрястнул лед, и первая  с  шорохом  вылезла  из  воды,сжатая массивом поломанного льда, крыга. Лед разом взломало на  протяжениичетырех верст, до первого от хутора колена. Пошел стор. Под  мерные  ударыцерковного колокола на  Дону,  сотрясая  берега,  крушились,  сталкиваясь,ледяные поля. У колена, там, где  Дон,  избочившись,  заворачивает  влево,образовался затор. Гул и скрежет налезающих крыг  доносило  до  хутора.  Вцерковной ограде, испещренной блестками талых лужиц, гуртовались парни. Изцеркви через распахнутые двери на паперть, с  паперти  в  ограду  сползалигулкие звуки чтения, в решетчатых окнах праздничный и отрадный переливалсясвет, а в ограде парни щупали повизгивавших  тихонько  девок,  целовались,вполголоса рассказывали похабные истории.   В  церковной  караулке  толпились   казаки,   приехавшие   к   светломубогослужений с ближних и дальних хуторов.  Сморенные  усталью  и  духотой,висевшей в караулке, люди спали на лавках и у подоконников, на полу.   На поломанных порожках курили, переговаривались о погоде и озимых.   - Ваши хуторные как на поля выедут?   - На фоминой тронутся, должно.   - То-то добришша, у вас ить там песчаная степь.   - Супесь, по энту сторону лога - солончаки.   - Теперича земля напитается.   - Прошлый год мы пахали - земля как хрящ, до бесконца краю клеклая.   - Дунька, ты где? - тоненьким голосом пищало внизу у крыльца караулки.   А у церковной калитки чей-то сиплый грубый голое бубнил:   - Нашли где целоваться, ах вы... Брысь отседа,  пакостники!  Приспичиловам!   - Тебе пары нету? Иди нашу сучку целуй, - резонил  из  темноты  молодойломкий голос.   - Су-у-учку? А вот я тебе...   Вязкий топот перебирающих в беге ног, порсканье и шелест девичьих юбок.   С крыши стеклянная звень падающей капели; и  снова  тот  же  медленный,тягучий, как черноземная грязь, голос:   - Запашник, надысь торговал у Прохора, давал ему двенадцать целковых  -угинается. Энтот не продешевит...   На Дону - плавный шелест, шорох, хруст. Будто  внизу  за  хутором  идетпринаряженная, мощная, ростом с тополь, баба,  шелестя  невиданно  большимподолом.   В полночь, когда  закрутела  кисельная  чернота,  к  ограде  верхом  нанезаседланном коне подъехал Митька Коршунов. Слез, привязал к гриве  поводуздечки, хлопнул горячившуюся лошадь  ладонью.  Постоял,  прислушиваясь  кчавканью копыт, и, оправляя пояс, пошел в ограду. На паперти снял  папаху,согнул в поклоне  подбритую  неровною  скобкой  голову;  расталкивая  баб,протискался к алтарю. По левую сторону черным табуном густились казаки, поправую  цвела  пестрая  смесь  бабьих  нарядов.  Митька  разыскал  глазамистоявшего в первом ряду отца, подошел к  нему.  Перехватил  у  локтя  рукуМирона  Григорьевича,  поднимавшуюся  в  крестном   знамении,   шепнул   взаволосатевшее ухо:   - Батя, выдь на-час.   Пробираясь сквозь сплошную  завесу  различных  запахов,  Митька  дрожалноздрями: валили с ног чад горячего воска, дух разопревших в  поту  бабьихтел, могильная вонь  слежалых  нарядов  (тех,  которые  вынимаются  из-подиспода сундуков только на рождество да на пасху),  разило  мокрой  обувнойкожей, нафталином, выделениями говельщицких изголодавшихся желудков.   На паперти Митька, грудью прижимаясь к отцову плечу, сказал:   - Наталья помирает!