13

   Беда в одиночку сроду не ходит: утром, по недогляду  Гетька,  племеннойбугай Мирона Григорьевича распорол рогом лучшей кобылице-матке шею. Гетькоприбежал в курень белый, растерянный, била его трясучка.   - Беда, хозяин! Бугай, шоб вин сдох, проклятый бугай...   - Чего бугай? Ну? - встревожился Мирон Григорьевич.   - Кобылу спортил... пырнул рогом... я кажу...   Мирон Григорьевич раздетый выскочил на баз. Возле колодца Митька утюжилколом  красного  пятилетка-бугая.  Тот,  пригибая  к   земле   морщинистыйподгрудок, волоча его по снегу, крутил  низко  опущенной  головой,  далеконазад кидая ногою  снег,  рассевая  вокруг  спирально  скрученного  хвостасеребряную пыль. Он не бежал от побоев, лишь  глухо  взмыкивал,  перебиралзадними ногами, как перед прыжком.   В горле его ширился, рос клокочущий рев. Митька бил его  по  морде,  побокам, в хрипе безобразной ругани, не обращая внимания на  Михея,  которыйтянул его сзади за ремень.   - Отступись, Митрий!..  Христом-богом  прошу!..  Забрухает  он  тебя!..Григорич, да чего ж ты глядишь?..   Мирон Григорьевич бежал к колодцу.  У  плетня,  понуро  свесив  голову,стояла кобылица. Запотевшие у кострецов впадины, черные и глубокие, ходилив дыханье, с шеи на снег и на круглые шишки грудных мускулов текла  кровь.Мелкая дрожь волнила светло-гнедую шерсть на спине и боках, сотрясая пахи.   Мирон  Григорьевич  забежал  наперед.  На  шее,  разваленной   пополам,дымилась в  розовом  рана.  Глубокий,  хоть  ладонь  суй,  длинный  порез,обнаженное коленчатое горло в судороге дыханья. Мирон Григорьевич  сжал  вкулаке челку, потянул вверх  опущенную  голову  кобылицы.  Прямо  в  глазахозяину направила она мерцающий фиолетовый зрачок, будто спросила: "Что жедальше?" И на немой вопрос крикнул Мирон Григорьевич:   - Митька! Дубовую кору вели обдать. А ну, торопись!   Гетько, сотрясая в беге треугольный на грязной шее кадык, побежал дратьс дуба кору. Митька подошел к отцу, оглядываясь  на  кружившего  по  дворубугая. Красный, на талой белени снежища, колесил  тот  по  двору,  изрыгаяпрорвавшийся безостановочный рев.   - Держи за чуб! - приказал Митьке отец.  -  Михей,  беги  за  бечевкой!Скорей, морду побью!..   Бархатную, в редком волосе, верхнюю губу кобылицы закрутили веревкой назакрутке, чтоб не чуяла боли. Подошел дед Гришака.  Принесли  в  расписнойчашке желудевого цвета отвар.   - Остуди, - горяч, небось. Слышишь аль нет, Мирон?   - Батя, идите в курени с богом! Простынете тута!   - А я велю остудить. Загубить хочешь матку?   Рану промыли. Мирон Григорьевич зяблыми пальцами вдевал в  иглу-цыганкусуровинку.  Зашивал  сам.  Искусный  лег  на  рану  шов.  Не  успел  МиронГригорьевич отойти от колодца, из  куреня  прибежала  Лукинична.  Порожниесумки ее блеклых щек смяла тревога. Она отозвала мужа в сторону:   - Наталья пришла, Григорич!.. Ах, боже-е ты мой!   - Чего ишо?..  -  взъерошился  Мирон  Григорьевич,  бледнея  конопинамибелесого лица.   - С Григорием... ушел зятек из дому! - Лукинична раскрылилась, как грачперед взлетом, хлопнув руками по подолу, прорвалась на визг: -  Страмы  навесь хутор!.. Кормилец, господи, что за напастина!.. Ах! Ох!   Наталья в платке и куцей зимней  кофтенке  стояла  посреди  кухни.  Двеслезинки копились у переносицы, не падая. На щеках ее  кирпичными  плитамилежал румянец.   - Ты чего заявилась? - напустился отец, влезая в кухню. - Муж побил? Незаладили?   -  Ушел  он,  -  глотая  сухмень  рыдания,  икнула  Наталья  и,   мягкокачнувшись, упала перед отцом на колени. - Батянюшка, пропала моя жизня!..Возьми меня оттель! Ушел Гришка с своей присухой!.. Одна я!  Батянюшка,  якак колесом перееханная!.. -  часто  залопотала  Наталья,  не  договариваяконцы слов, снизу моляще взглядывая в рыжую подпалину отцовской бороды.   - Постой, а ну, погоди!..   - Не из чего там жить! Заберите меня!.. - Наталья быстро  переползла  ксундуку и на ладони кинула дрогнувшую в плаче голову. Платок ее сбился  наспину, гладко причесанные черные прямые волосы  свисали  на  бледные  уши.Плач в тяжелую минуту - что дождь в майскую засуху; мать прижала к впаломуживоту Натальину голову,  причитая  нескладное,  бабье,  глупое;  а  МиронГригорьевич, распалясь - на крыльцо.   - Запрягай в двое саней!.. В дышловые!..   Петух, деловито топтавший у крыльца курицу, - испуганный громким зыком,прыгнул с нее и враскачку заковылял подальше от крыльца, к амбарам, квохчаи негодуя.   - Запрягай!.. - Мирон Григорьевич крушил  сапогами  резные  балясины  укрыльца и только тогда ушел  в  курень,  оставив  безобразно  выщербленныеперила, когда Гетько на рысях вывел  из  конюшни  пару  вороных,  на  ходунакидывая хомуты.   За  Натальиным  имуществом  поехали  Митька  с  Гетьком.   Украинец   врассеянности сшиб санями не успевшего убраться с дороги  поросенка,  думаяпро свое: "Мабуть, за цим дилом забудэ хозяин  об  кобыли?"  И  радовался,ослаблял вожжи.   "Такий вредный чертяка, як раз забудэ!.." - настигала мысль, и  Гетько,хмурясь, кривил губы.   - Прыгай, чортобис!.. Ось я тоби! - и сосредоточенно  норовил  щелкнутькнутом вороного под то самое место, где екала селезенка.