12

Аксинья отстряпалась рано, загребла  жар,  закутала  трубу  и,  перемывпосуду, выглянула в оконце, глядевшее на баз.  Степан  стоял  возле  слег,сложенных костром у плетня к мелеховскому базу. В уголке твердых  губ  еговисела потухшая цигарка; он выбирал из костра подходящую соху. Левый  уголсарая  завалился,  надо  было  поставить  две  прочные  сохи  и   прикрытьоставшимся камышом.   С утра на верхушках Аксиньиных скул - румянец, в молодом блеске  глаза.Не укрылась перемена от Степана; завтракая, спросил:   - Ты чего?   - А чего я? - Аксинья вспыхнула.   - Блестишь, будто постным маслом намазанная.   - От печи жарко...  в  голову  кинулось.  -  И,  отвернувшись,  глазамиворовато шмыгнула в окно: не идет ли Мишки Кошевого сестра?   Та  пришла  только  перед  сумерками.  Вымученная  ожиданием,   Аксиньявстрепенулась:   - Ты ко мне, Машутка?   - Выдь на-час.   Степан перед осколком зеркала, вмазанного в  выбеленную  грудину  печи,зачесывал чуб, гладил куцей расческой из бычачьего рога каштановые усы.   Аксинья опасливо глянула в сторону мужа:   - Ты, никак, куда-то собираешься?   Степан ответил не сразу, положил расческу в  карман  шаровар,  взял  изпечурки колоду карт и кисет.   - К Аникушке пойду, посижу трошки.   - И когда ты находишься? Искоренили карты: что ни ночь, то им игра.  Докочетов просиживают.   - Но, будя, слыхали.   - Опять в очко будешь играть?   - Отвяжись, Аксютка. Вон человек ждет, иди.   Аксинья боком вышла в сенцы. У входа встретила ее  улыбкой  румяная,  взасеве веснушек, Машутка.   - Пришел ить Гришка.   - Ну?   - Пересказывал, чтоб, как затемнеет, шла к нам.   Аксинья, хватая Машуткины руки, теснила ее к двери.   - Тише, тише, любушка. Что ж он, Маша? Может, ишо чего велел сказать?   - Гутарит, чтоб забрала свое, что унесешь.   Аксинья, вся в огне и дрожи,  вертела  головой,  поглядывая  на  двери,переступая с ноги на ногу.   - Господи, как же я?.. А?.. Так-то скорочко... Ну, что я? Погоди, скажиему, что я скоро... А где он меня перевстренет?   - Заходи в хату.   - Ох, нет!..   - Ну, ничего, я скажу ему, он выйдет.   Степан надел сюртук, тянулся к висячей лампе, прикуривая.   - Чего она прибегала? - спросил между двумя затяжками.   - Кто?   - Да Машка Кошевых.   - А, это она по своему делу... юбку просила скроить.   Сдувая с цигарки черные хлопья пепла, Степан пошел к двери...   - Ты ложись, не жди!   - Ну-но.   Аксинья припала  к  замороженному  окну,  опустилась  перед  лавкой  наколени. По стежке,  протоптанной  к  калитке,  заскрипели  шаги  уходящегоСтепана. Ветром схватило искорку цигарки и донесло до  окна.  В  оттаявшийкружок стекла Аксинья на минуту  увидела  при  свете  пламенеющей  цигаркиполукруг придавившей хрящеватое ухо папахи, смуглую щеку.   В большой шалевый платок лихорадочно кидала из сундука юбки,  кофточки,полушалки - девичье свое приданое, - задыхаясь, с растерянными глазами,  впоследний раз прошлась по кухне и, загасив огонь, выбежала на крыльцо.  Измелеховского  дома  кто-то  вышел  на  баз  проведать   скотину.   Аксиньядождалась, пока  заглохли  шаги,  накинула  на  дверной  пробой  цепку  и,прижимая узел, побежала к Дону.  Из-под  пухового  платка  выбились  прядиволос, щекотали щеки. Дошла задами до двора Кошевых - обессилела, с трудомпереставляла зачугуневшие ноги. Григорий ждал ее у ворот.  Принял  узел  имолча первым пошел в степь.   За гумном Аксинья, замедляя шаги, тронула Григория за рукав:   - Погоди чудок.   - Чего годить? Месяц взойдет не скоро, надо поспешать.   - Погоди, Гриша. - Аксинья, сгорбившись, стала.   - Ты чего? - Григорий наклонился к ней.   - Так... живот чтой-то. Чижелое нады  подняла.  -  Облизывая  спекшиесягубы, жмурясь от боли до огненных брызг в глазах,  Аксинья  схватилась  заживот. Постояла немного, согнутая и жалкая, и, заправляя под платок  прядиволос, тронулась.   - Ну все, пойдем!   - Ты и не спросишь, куда я тебя веду... Может, до первого  яра,  а  тамспихну? - улыбнулся в темноту Григорий.   - Все одно уж  мне.  Доигралась.  -  Голос  Аксиньи  звякнул  невеселымсмехом...   Степан в эту ночь вернулся, как всегда, в  полночь.  Зашел  в  конюшню,кинул в ясли наметанное конем под ноги сено, снял недоуздок и поднялся  накрыльцо. "Должно, ушла на посиделки", - подумал, скидывая с пробоя  цепку.Вошел в кухню, плотно притворил дверь, зажег спичку.  Был  он  в  выигрыше(играли  на  спички),  оттого  мирен  и  сонлив.  Засветил  огонь  и,   недогадываясь о причине, оглядел в беспорядке разбросанные  по  кухне  вещи.Слегка удивленный,  прошел  в  горницу.  Темной  пастью  чернел  раскрытыйсундук, на полу  лежала  старенькая,  забытая  впопыхах  женина  кофтенка.Степан рванул с плеч полушубок, кинулся в кухню за огнем. Оглядел  горницу- понял. Швырком кинул лампу, не отдавая себе ясного  отчета  в  том,  чтоделает, рванул со стены шашку, сжал эфес до черных  отеков  в  пальцах,  -подняв  на  конце  шашки  голубенькую,  в  палевых  цветочках,   позабытуюАксиньину кофтенку, подкинул  ее  кверху  и  на  лету,  коротким  взмахом,разрубил пополам.   Посеревший,  дикий,  в  волчьей  своей  тоске,  подкидывал  к   потолкуголубенькие  искромсанные   шматочки;   повизгивающая   отточенная   стальразрубала их на лету.   Потом, оборвав темляк, кинул шашку в угол, ушел в кухню и сел за  стол.Избочив голову, долго гладил дрожащими железными пальцами невымытую крышкустола.