Глава 7. Свои

Ставим звезды иделимся своим мнением в комментариях или анонке в тгк: Фиска пишет🐈‍⬛ (https://t.me/esexxsx)всех люблю!!!___________________________

Тишина.

Сознание возвращалось медленно, будто пробиралось сквозь густой, вязкий туман. Сначала был просто звук — собственное дыхание, хриплое, рваное. Потом — боль. Голова гудела тяжелым колокольным звоном, в висках пульсировало, а где-то в глубине черепа, в самой его сердцевине, ворочалась тупая, неотвязная боль.

Анфиса попыталась пошевелиться — и тело не послушалось. Оно стало чужим, тяжелым, налитым свинцом. Под спиной — холодный бетонный пол. Запах сырости, плесени и чего-то еще, металлического, тошнотворного. В горле стоял медный привкус крови.

Где я?

— Что, мать его, произошло? — собственный голос прозвучал хрипло, чуждо, словно не ее.

Память выдавала обрывки, как старый, порванный фильм: скамейка у старой ели, снег, тишина... Потом голоса. Грубые, чужие. Резкий удар в затылок. И темнота.

Провал.

Анфиса зажмурилась, пытаясь подавить накатывающую тошноту. Голову сдавило тисками. С трудом, превозмогая дрожь в мышцах, она приподнялась на локтях и огляделась.

Подвал. Низкий, давящий потолок с почерневшими балками. Стены из старого кирпича, покрытые пятнами сырости и какими-то разводами, похожими на засохшую кровь. В углу — груда битого камня и ржавые цепи, вмурованные в стену. Вверху, почти под самым потолком — маленькое зарешеченное окошко, сквозь которое сочился бледный, призрачный свет.

Лунный свет.

Значит, ночь. Сколько я здесь?

Рука сама потянулась к затылку. Пальцы наткнулись на липкую влагу, волосы слиплись от крови. Рана саднила, но, кажется, была неглубокой — просто рассекли кожу.

— Сука... — голос сорвался в шепот, но в этом шепоте было больше злости, чем боли.

Она знала: этот удар не был случайностью. На нее не напали грабители, не встретили пьяные местные. Кто-то следил. Кто-то ждал именно этого момента — когда она останется одна, в темноте, вдали от дома.

И теперь этот кто-то — все еще здесь.

Тени прошлого настигли.

И они не отпустят так просто.

Адреналин тонкой струйкой влился в кровь, прогоняя оцепенение. Анфиса резко дернула головой — в ушах зазвенело, но боль отступила на второй план, уступив место холодной, расчетливой ясности.

— Надо выбираться, — прошептала она в пустоту и начала осматривать помещение уже внимательнее, цепляясь глазами за каждую деталь.

Подвал был старым, явно довоенной постройки. Дверь одна — тяжелая, обитая железом, с маленьким зарешеченным окошком. Черный ход? Она обшарила взглядом стены и заметила в дальнем углу узкую, почти незаметную щель — еще одна дверь, замаскированная под стену. Заперта, судя по всему, на засов с той стороны.

Окошко под потолком — слишком маленькое, чтобы пролезть даже ей, худой и гибкой. Но свет — это хорошо. Свет дает надежду.

Вдруг — обрывки памяти. Мужские голоса, чей-то хриплый кашель, смех. И фраза, брошенная сквозь этот кашель:

«Она поубивала тех, кто нам должны. Теперь умрет сама».

Сердце бешено заколотилось, застучало в ребра.

Кого именно? Кому я должна? Что за дела, о которых я не знаю?

Вопросы роились в голове, но времени на размышления не было. Потому что сверху раздались шаги.

Скрип половиц. Тяжелые, неторопливые шаги. Кто-то спускался по лестнице.

Анфиса замерла, вжавшись спиной в холодную стену. Рука машинально скользнула в карман джинсов — и наткнулась на холодный металл.

Нож-бабочка. Ее верная «бабочка», которая всегда лежала в правом кармане. Не заметили. Не обыскали. Идиоты.

Пальцы сомкнулись на рукояти. Сердце билось где-то в горле, но дыхание она удерживала ровным, поверхностным.

Дверь в подвал со скрежетом отворилась, и в щель хлынула полоска желтого, дрожащего света — похоже, керосиновая лампа или фонарь.

— О, проснулась, — раздался низкий, прокуренный голос.

Тень в дверном проеме вытянулась, шагнула внутрь, и свет упал на фигуру мужчины. Высокий, широкоплечий, в темной куртке с капюшоном, скрывающим лицо. В руке — нож. Обычный охотничий, с широким лезвием, поблескивающим в тусклом свете.

— Вы кто? — спросила Анфиса. Голос прозвучал хрипло, но тверже, чем она ожидала. Ни страха, только холодная злость, разгорающаяся в груди.

Мужчина коротко хохотнул.

— Ты не всемогущая, Анфиса Сергеевна. Пора отвечать за свои поступки.

Знает имя. Знает отчество. Это не случайные отморозки.

Брюнетка сглотнула. Страха смерти не было — странное, почти пугающее спокойствие. Только ярость. Глубокая, темная, как вода в омуте.

— Последний, кто пытался меня убить, — проговорила она медленно, не сводя глаз с его ножа, — лежит под сырой землей.

В ее пальцах, спрятанных в кармане, бесшумно раскрылось лезвие.

Мужчина замер на секунду, удивленный ее спокойствием. Затем рассмеялся — громко, нарочито.

— Ох, смелая ты, малая. Но тут тебе не просто захотел убить — убил. Тут другие правила.

Он шагнул вперед, занося нож.

Это было его ошибкой.

Время будто замедлилось. Анфиса рванула с места — не назад, как он ожидал, а вперед, под руку, вкладывая в движение всю ярость, весь адреналин, весь страх, превратившийся в лед. Она ушла вниз, пропуская его руку над головой, и в тот же миг ее собственный нож вошел ему в горло.

Точно. Безжалостно. В ту самую яремную вену, о которой рассказывал отец.

Теплая, густая кровь хлынула ей на пальцы. Мужчина захрипел, его глаза расширились от шока и неверия. Он попытался схватить ее за плечи, но силы уже покидали его, утекали вместе с кровью.

— Ты... — прохрипел он, захлебываясь.

— Я, — холодно подтвердила Анфиса, глядя прямо в его угасающие глаза.

Она выдернула лезвие. Тело рухнуло на пол с глухим, тяжелым стуком.

Анфиса отпрянула к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали мелкой дрожью. На джинсах, на свитере, на пальцах — везде была кровь. Липкая, горячая, с приторным металлическим запахом.

Времени нет. Шаги наверху — значит, есть еще кто-то.

Она заставила себя двигаться. Быстро обыскала карманы убитого — связка ключей, старенький пистолет в кобуре под мышкой. Пистолет она проверила на автомате — обойма почти полная, патрон в патроннике.

— Хорошо, — прошептала она, пряча оружие за пояс джинсов.

Взгляд упал на узкую дверь в углу — черный ход. Она подошла, прислушалась. Тихо. Засов податливо скользнул в сторону — ключи не понадобились.

— Влад! — раздался сверху грубый голос. — Ну ты там долго с ней возиться будешь?!

Анфиса затаила дыхание, вжавшись в стену у подножия лестницы.

— Давай быстрее! Нам еще ее тело утилизировать!

«Утилизировать». Как мусор. Как сломанную куклу.

Губы сами собой растянулись в злом оскале.

Хорошо же вы, ублюдки, ошиблись.

Она бесшумно поднялась по ступенькам, прижалась к стене рядом с дверью. В щель пробивался свет. Двое. Один у окна, с сигаретой, второй ближе к выходу, крутит в руках зажигалку.

Пистолет в ее руке казался продолжением тела. Не зря отец учил стрелять. Не зря таскал в тир, не зря заставлял разбирать и собирать оружие с закрытыми глазами.

Резко распахнув дверь, она выстрелила.

Первый мужчина у окна даже не успел обернуться — пуля вошла точно в затылок. Он рухнул лицом вниз, разбив стекло.

Второй вскинул ружье, но Анфиса была быстрее. Второй выстрел — в колено. Хруст кости, дикий вопль, ружье падает на пол.

Она подошла к корчащемуся на полу мужчине, наступила ногой на его руку, приставила ствол ко лбу.

— Кто вас нанял? — голос звучал ледяным шепотом.

— Ты... ты все равно умрешь... — прохрипел он, скрипя зубами от боли.

— Возможно. — Анфиса чуть наклонилась, вглядываясь в его искаженное болью лицо. — Но ты — точно раньше.

Палец лег на спусковой крючок.

— Последний шанс.

Мужчина замер. Секунда, другая. Потом выдавил:

— Юсупов...

Сердце Анфисы сжалось. Фамилия была незнакома, но отозвалась холодом где-то под ложечкой.

— Где он?

— В... в Москве... Жигалинские...

Вот как. Жигалинские. Илья. Его люди.

Она усмехнулась. Криво, зло.

— Передай ему привет, — сказала она и нажала на спуск.

Выстрел. Тишина.

Анфиса стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Три трупа. Три жизни, которые она только что забрала. Странно — не было ни тошноты, ни ужаса. Только пустота и холодная ясность: она знает, куда идти.

Жигалинские.

Тот, кто начал эту игру. И теперь ей решать, когда она закончится.

Час. Целый час она брела по бесконечному зимнему лесу. В одной кофте и джинсах — куртка осталась в подвале, и это была самая глупая потеря за эту ночь.

Лес встречал ее тишиной и морозом. Деревья стояли черными стражами по обе стороны тропинки, которую она почти не видела в темноте. Ноги проваливались в снег по колено, руки задубели, пальцы потеряли чувствительность. Дыхание вырывалось белыми облачками пара и тут же таяло в морозном воздухе.

Только не останавливаться. Только идти.

Мысли путались. Голова все еще гудела, рана на затылке ныла, но адреналин гнал вперед, не давая упасть. Где-то в глубине сознания теплилась мысль, что она может не дойти, что холод возьмет свое, что эти ублюдки могли быть не одни...

Но вот — просвет. Деревья расступились, и в серых предрассветных сумерках показались знакомые силуэты домов.

Неужели? Да! Та самая лавочка!

Ноги сами понесли ее по заснеженной улице. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло, но она бежала. К свету. К теплу. К нему.

В окнах дома горел свет. Кто-то ждал. Не спали.

Замерзшими, негнущимися пальцами она открыла калитку. И увидела его.

Валера сидел на крыльце, несмотря на мороз, в одной толстовке, и смотрел в темноту. Увидев ее, он вскочил, и лицо его исказилось — сначала неверием, потом дикой, всепоглощающей радостью, а следом — ужасом, когда он разглядел кровь, синяки, ее состояние.

— Маленькая! — он бросился к ней, на ходу срывая с себя куртку и накидывая ей на плечи. — Ты вся холодная! Где ты была?! Что случилось?!

Руки его дрожали, когда он прижимал ее к себе. Так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом морозном воздухе.

— Валер, — ее губы почти не слушались, слова выходили с трудом, — давай в дом зайдем.

Он понял без слов. Подхватил на руки — легко, будто она ничего не весила — и понес в дом.

В доме было тепло. Жарко натопленная печь гудела, разгоняя уют по комнатам. И едва Валера переступил порог с ней на руках, как все повскакивали с мест.

— Анфиса! — Лиса рванула к ней, глаза круглые от ужаса. — Твою мать, ты где была?!

— Живая! — заорал Зима откуда-то из угла.

— Чайник! — скомандовал Лампа и метнулся к плите, чуть не сбив по пути табуретку. — Сейчас, сейчас, сестренка, согреешься!

Валера опустил ее на лавку у печи, но рук не убрал — держал за плечи, будто проверял, настоящая ли, здесь ли. Лиса накинула ей на ноги одеяло, Айгуль сунула в руки кружку с горячим чаем, обжигающим, сладким.

Анфиса пила, обжигая губы, и чувствовала, как жизнь возвращается в закоченевшее тело. Пальцы потихоньку отходили, начинали колоть иголками, но это была хорошая боль — боль жизни.

— Рассказывай, — тихо сказал Вова, садясь напротив. Лицо у него было серьезное, без обычной усмешки. — Все рассказывай.

И она рассказала.

Все. С самого начала. Скамейку, голоса, удар. Пробуждение в подвале, убитого ножом мужчину, двоих наверху. Рассказала про Юсупова, про Жигалинских, про слова, брошенные перед смертью. Голос ее звучал ровно, будто она пересказывала фильм, виденный давным-давно, но глаза — глаза выдавали: внутри все клокотало.

Когда она закончила, в комнате повисла тяжелая тишина.

— А ты че с лицом разбитым? — вдруг спросила Анфиса, заметив наконец фингал под глазом Дино, распухший, с синевой.

Лиса фыркнула:

— А это бешеный поставить успел за те одиннадцать часов, что тебя не было.

— Одиннадцать часов? — переспросила Анфиса, и в голосе ее мелькнуло удивление.

— Ну ка, улыбнись! — Лиса ткнула Дино в плечо. Тот послушно оскалился, и Анфиса увидела — переднего зуба нет. Черная пустота вместо белой эмали.

— Вот идиот, — выдохнула она, но в голосе не было злости.

— А я виноват, что он идиот безмозглый? — тут же вскинулся Турбо, но, поймав ее тяжелый взгляд, осекся и отвернулся.

Анфиса поставила пустую кружку на стол, посмотрела на собравшихся. Все ждали. Все смотрели на нее.

— Так че мы делаем по итогу? — спросил Турбо, и в его голосе звучала та самая сталь, которую она так ценила.

— Мы едем в Москву, — сказала Анфиса.

Повисла тишина. Все переглянулись.

— Меня убьют там... — вдруг прошептала Лиса.

Анфиса резко повернулась к ней.

— Что?

— Анфиса, прости... — Лиса побелела, втянула голову в плечи.

— Ты что сделала? — тихо спросила Анфиса, и в этом спокойствии было страшнее, чем если бы она закричала. — Что ты, мать его, сделала?!

— Я... — Лиса замялась, пальцы нервно теребили край свитера. — Ну... могла немного... поджечь один офис.

У Анфисы полезли глаза на лоб.

— Какой, к черту, офис?!

— Ну... — Лиса закусила губу. — Жигалинских.

В комнате стало тихо так, что слышно было, как потрескивают дрова в печи. Марат открыл рот, закрыл, снова открыл. Зима замер с чашкой на полпути ко рту. Даже Вова, видавший виды, подался вперед.

— Ты охренела?! — Анфиса вскочила, и кружка упала на пол, разбившись вдребезги. — Там же пол-архива было! Там же...

— А если бы он убил тебя?! — выкрикнула Лиса, и в глазах ее блеснули слезы. — Ты или забыла, как я тебя вытаскивала оттуда?! Как ты вся в крови была, как я думала — все, не дышит?!

Анфиса медленно закрыла лицо руками. Секунда. Другая. Потом опустила ладони.

— Значит, так, — голос ее звучал глухо, но твердо. — Мы едем в Москву. Решать проблемы сначала с Юсуповым, а потом будем думать, что делать с офисом.

— Я вахуе просто! — Турбо резко хлопнул ладонями по коленям, заставив всех вздрогнуть. — Для вас так легко разобраться с Жигалинскими?! Вы понимаете, что это московская группировка?! Что на вас там охота будет?!

— Турбо! — Анфиса резко обернулась к нему, в глазах — злость и усталость. — Мы едем вдвоем.

— Никаких вдвоем! — тут же поднялся Зима. — Вас пристрелят там быстрее, чем вы с поезда выйдете!

— Я сказала — вдвоем! — рявкнула Анфиса.

Она обвела взглядом комнату. Марат — испуганный, но готовый за ней хоть на край света. Айгуль — бледная, но сжавшая кулачки. Лиса — виноватая, с мокрыми глазами. Зима — решительный. Вова — задумчивый. И Турбо — напряженный, как струна, готовый взорваться.

— Это не обсуждается, — добавила она тише. — Вы остаетесь здесь. Это мой долг. И ее, — кивнула на Лису. — Мы сами все решим.

— Но...

— Все, — оборвала она. — Я сказала.

Спорить с ней было бесполезно. Они знали.

Они уедут вдвоем.

Решать все самостоятельно.

Турбо подошел к ней, сел рядом, взял за руку. Пальцы его были теплыми, сильными.

— Я с тобой, — сказал он тихо, только для нее. — Куда бы ты ни поехала. Что бы ни случилось.

Она посмотрела в его зеленые глаза и увидела в них то, что искала всю жизнь.

— Знаю, — ответила она просто. — Поэтому и едем вдвоем.

За окном начинался рассвет. Серый, зимний, холодный. Но в груди у Анфисы впервые за долгое время разгоралось тепло. Тревожное, но живое.

Впереди была Москва.

Впереди была битва.

Но теперь она была не одна.