13

На  сизом  катке  (там,  где  летом площадка для тенниса),слегка припудренном сухим снежком, опасливо резвились горожане,и в  ту  минуту,  как  мимо,  по  тротуару,  проходили  Лужины,совершавшие  утреннюю  прогулку,  самый бойкий из конькобежцев,молодец в свитере, изящно  раскатился  голландским  шагом  и  сразмаху  сел  на  лед.  Дальше,  в небольшом сквере, трехлетнийребенок, весь  в  красном,  шатко  ступая  шерстяными  ножками,поплелся  к  тумбе,  беспалой  ладошкой  загреб  снег, лежавшийаппетитной горкой, и поднес  его  ко  рту,  за  что  сразу  былсхвачен  сзади  и  огрет.  "Ах  ты, бедненький",-- оглянувшись,сказала Лужина. По убеленной мостовой проехал автобус,  оставивза  собой  две  толстых, черных полосы. Из магазина говорящих ииграющих аппаратов раздалась зябкая музыка,  и  кто-то  прикрылдверь,  чтобы музыка не простудилась. Такса в заплатанном синемпальтишке, с низко болтающимися ушами  остановилась,  обнюхиваяснег,  и  Лужина  успела  ее  погладить. Что-то легкое, острое,белесое било  в  лицо,  и,  если  посмотреть  на  пустое  небо,светленькие  точка  плясали  в  глазах. Лужина поскользнулась иукоризненны взглянула на свои  серьге  ботики.  Около  русскогогастрономического  магазина встретили знакомых, чету Алферовых."Холодина какая",--  воскликнул  Алферов,  тряся  желтой  своейбородкой.  "Не  целуйте,  перчатка грязная",-- сказала Лужина испросила у Алферовой, с улыбкой глядя на ее прелестное,  всегдаоживленное  лицо, почему она никогда не зайдет. "А вы полнеете,сударь",-- буркнул Алферов, игриво косясь на  лужинский  живот,преувеличенный ватным пальто. Лужин умоляюще посмотрел на жену."Так  что,  милости просим",-- закивала она. "Постой, Машенька,телефон ты их знаешь?  --  спросил  Алферов.--  Знаешь?  Ладно.Ну-с,  пока,--  как  говорят по-советски, Нижайший поклон вашейматушке".     "Он какой-то несчастненький,-- сказала Лужина,  взяв  мужапод руку и меняя шаг, чтобы идти с ним в ногу.-- Но Машенька...Какая  душенька,  какие  глаза...  Не  идите  так  скоро, милыйЛужин,-- скользко".     Снег сеять перестал, небо в одном месте бледно посветлело,и там проплыл плоский, бескровный солнечный диск. "А знаете, мысегодня  пойдем  так,  направо,--  предложила   Лужина.--   Мы,кажется,  еще  там  не проходили". "Апельсины",-- сказал Лужин,указывая тростью на лоток. "Хотите купить?--  спросила  жена.--Смотрите,  мелом  на доске: сладкие, как сахар". "Апельсины",--повторил со вкусом Лужин и вспомнил  при  этом,  как  его  отецутверждал,  что,  когда  произносишь  "лимон", делаешь поневоледлинное лицо, а когда говоришь "апельсин",-- широко улыбаешься.Торговка  ловко  расправила  отверстие  бумажного   мешочка   инасовала  в него холодных, щербато-красных шаров. Лужин на ходустал чистить апельсин, морщась  в  предвидении  того,  что  сокбрызнет  в  глаза.  Корки  он  положил  в  карман,  так как онивыглядели бы слишком  ярко  на  снегу,  да  и,  пожалуй,  можносделать   из   них  варенье.  "Вкусно?."--  спросила  жена.  Онпросмаковал последнюю дольку и с довольной  улыбкой  взял  быложену  опять  под руку, но вдруг остановился, озираясь. Подумав,он пошел обратно к углу и посмотрел на  название  улицы.  Потомбыстро  догнал  жену  и ткнул тростью по направлению ближайшегодома, обыкновенного серо-каменного дома, отделенного  от  улицынебольшим  палисадником  за  чугунной решеткой. "Тут мой папашаобитал,-- сказал Лужин,--  Тридцать  пять  А".  "Тридцать  пятьА",--  повторила  за  ним  жена,  не зная, что сказать, и глядявверх, на окна. Лужин тронулся, срезая тростью снег с  решетки.Немного  дальше  он  замер перед писчебумажным магазином, где вокне бюст воскового мужчины с двумя  лицами,  одним  печальным,другим  радостным,  поочередно  отпахивал  то  слева, то справапиджак: самопишущее перо, воткнутое в  левый  карманчик  белогожилета,  окропило  белизну  чернилами,  справа  же  было  перо,которое  не  течет  никогда.  Лужину  двуликий  мужчина   оченьпонравился,  и  он даже подумал, не купить ли его. "Послушайте,Лужин,-- сказала жена, когда он насытился витриной,--  Я  давнохотела  вас спросить,-- ведь после смерти вашего отца остались,должно быть, какие-нибудь  вещи.  Где  все  это?"  Лужин  пожалплечами.  "Был  такой  Хрущенко",--  пробормотал он погодя. "Непонимаю",-- вопросительно сказала жена. "В Париж мне написал,--нехотя пояснил Лужин,-- что вот, смерть и похороны и все такое,и что у него сохраняются  вещи,  оставшиеся  после  покойника"."Ах,  Лужин,--  вздохнула  жена.--  Что  вы  делаете  с русскимязыком". Она подумала и добавила: "Мне-то все равно, мне толькоказалось, что вам было бы приятно иметь  эти  вещи,--  ну,  какпамять".  Лужин  промолчал.  Она представила себе эти никому ненужные вещи,-- быть может, писательское  перо  старика  Лужина,какие-нибудь  бумаги,  фотографии,--  и  ей  стало грустно, онамысленно упрекнула мужа в жестокосердии, "Но одно нужно сделатьнепременно,-- сказала она решительно.-- Мы  должны  поехать  накладбище,  посмотреть  на  могилу, посмотреть, не запущено ли"."Холодно и далеко",-- сказал Лужин. "Мы это сделаем на  днях,--решила   она.--   Погода   должна   перемениться.   Пожалуйста,осторожно,-- автомобиль".     Погода  ухудшилась,  и  Лужин,  помня  унылый  пустырь   икладбищенский ветер, просил отложить поездку до будущей недели.Мороз,  кстати  сказать,  был  необыкновенный.  Закрылся каток,которому вообще не  везло:  в  прошлую  зиму  все  оттепель  даоттепель,  и  лужа вместо льда, а в нынешнем такой холод, что ишкольникам не до коньков. В парках, на снегу, лежали маленькие,крутогрудые птицы с поднятыми  лапками.  Безвольная  ртуть  подвлиянием  среды  падала  все  ниже.  И  даже полярные медведи вЗоологическом   саду   поеживались,   находя,   что    дирекцияпереборщила.     Квартира  Лужиных  оказалась  одной  из  тех благополучныхквартир с героическим  центральным  отоплением,  в  которых  неприходилось сидеть в шубах и пледах. Родители жены, обезумев отхолода, чрезвычайно охотно приходили к центральному отоплению вгости.  Лужин,  в  старом пиджаке, спасенном от гибели, сидел уписьменного стола и старательно срисовывал белый куб,  стоявшийперед  ним.  Тесть  ходил  по  кабинету  и рассказывал длинные,совершенно приличные  анекдоты  или  читал  на  диване  газету,изредка  набирая  воздух и откашливаясь. Теща и жена оставалисьза чайным столом, и из кабинета,  через  темную  гостиную,  былвиден  яркий, желтый абажур в столовой, освещенный профиль женына  буром  фоне  буфета,  ее  голые   руки,   которые,   далекооблокотившись на скатерть, она загнула к одному плечу, скрестивпальцы, или вдруг плавно вытягивала руку и трогала какой-нибудьблестящий  предмет  на  скатерти.  Лужин  отставлял куб и, взявчистый лист  бумаги,  приготовив  жестяной  ящик  с  пуговицамиакварельной  краски,  спешил  зарисовать эту даль, но, покаместтщательно, при помощи линейки, он выводил линии перспективы,  вглубине   что-то   менялось,  жена  исчезала  из  яркой  проймыстоловой, свет потухал и зажигался поближе, в гостиной,  и  уженикакой  перспективы  не было. До красок вообще доходило редко,да и, по правде сказать, Лужин предпочитал карандаш. От сыростиакварели неприятно коробилась бумага, мокрые краски  сливались;порой   нельзя  было  отвязаться  от  какой-нибудь  чрезвычайноживучей берлинской лазури,-- наберешь ее только на самый кончиккисточки,  а   она   уже   расползается   по   эмали,   пожираяприготовленный  тон,  и  вода  в стаканчике ядовито-синяя. Былиплотные трубочки с китайской тушью  и  белилами,  но  неизменнотерялись  колпачки,  подсыхало горлышко, и при нажатии трубочкалопалась снизу,  и  оттуда  вылезал,  виясь,  толстый  червячоккраски.  Бесплодная  выходила пачкотня, и самые простые вещи --ваза с цветами или закат, скопированный из проспекта Ривьеры,--получались пятнистые, болезненные, ужасные.  Рисовать  же  былоприятно.  Он  нарисовал  тещу,  и  она  обиделась;  нарисовал впрофиль жену, и она сказала, что, если  она  такая,  то  нечегобыло   на   ней  жениться;  зато  очень  хорошо  вышел  высокийкрахмальный  воротник  тестя.  С  удовольствием   Лужин   чинилкарандаш,  мерил  что-то,  прищурив  глаз  и  подняв карандаш сприжатым к нему большим пальцем, и осторожно двигал  по  бумагерезинкой,  придерживая лист ладонью, так как по опыту знал, чтоиначе лист с треском даст складку. И очень деликатно он  сдувалатомы  резины,  боясь  прикосновением  руки загрязнить рисунок.Больше всего он любил то, с чего начал, по совету жены,  то,  кчему  постоянно возвращался,-- белые кубы, пирамиды, цилиндры икусок гипсового орнамента, напоминавший ему  урок  рисования  вшколе,--   единственный  приемлемый  урок.  Успокоительны  былитонкие линии, которые он по  сто  раз  перечерчивал,  добиваясьпредельной  тонкости,  точности, чистоты. И замечательно хорошобыло тушевать, нежно и ровно,  не  слишком  нажимая,  правильноложащимися штрихами.     "Готово",--  сказал  он,  отстраняя  от себя лист и сквозьресницы глядя на дорисованный куб. Тесть надел пенсне  и  долгосмотрел,  кивая головой. Из гостиной пришли теща и жена и сталисмотреть тоже. "Он даже маленькую тень  отбрасывает,--  сказалажена.--   Очень,   очень   симпатичный  куб".  "Здорово,  прямофутуристика",--  проговорила  теща.   Лужин,   улыбаясь   одаойстороной  рта,  взял  рисунок  и  оглядел стены кабинета. Околодвери  уже  висело  одно  его  произведение:  поезд  на  мосту,перекинутом через пропасть. В гостиной тоже было кое-что: черепна  телефонной книжке. В столовой бнли очень круглые апельсины,которые все почему-то принимали за томаты.  А  спальню  украшалуглем  сделанный  барельеф и конфиденциальный разговор конуса спирамидой. Он ушел из кабинета, блуждая по  стенам  глазами,  ижена  сказала  со  вздохом:  "Интересно,  куда  милый Лужин этоповесит".     "Меня еще  не  сочли  нужным  уведомить",--  начала  мать,указывая  подборэдком  на груду пестрых проспектов, лежавших настоле. "А я сама не  знаю,--  сказала  Лужина.--  Очень  труднорешить,  всюду  красиво. Я думаю, мы сперва поедем в Ниццу". "Ябы посоветовал Итальянские  озера",--  заговорил  отец,  сложивгазету  и  сняв  пенсне,  и  стал  рассказывать,  как эти озерапрекрасны.  "Я  боюсь,  ему   немного   надоели   разговоры   опутешествии,--  сказала  Лужина.--  Мы  в  один прекрасный деньпросто сядем в поезд и покатим". "Не раньше апреля,--  умоляющепротянула мать.-- Ты же мне обещала..."     Лужин  вернулся  в  кабинет, "У меня значилась коробочка скнопками",-- сказал он, глядя на письменный стол и хлопая  себяпо  карманам  (при  этом  он опять, в третий или четвертый раз,почувствовал,  что  в  левом  кармане  что-то  есть,--  но   некоробочка,--  и  некогда  было  расследовать). Кнопки нашлись встоле. Лужин взял их и поспешно вышел.     "Да, я совсем  забыла  тебе  рассказать.  Представь  себе.вчера утром..." И она стала рассказывать дочери, что звонила ейодна  дама,  неожиданно приехавшая из России. Эта дама барышнейчасто бывала у них в Петербурге. Оказалось, что  несколько  леттому назад она вышла замуж за советского купца или чиновника --точно  нельзя  было  разобрать -- и по пути на курорт, куда мужехал набираться новых  сил,  остановилась  недельки  на  две  вБерлине. "Мне, знаешь, как-то неловко, чтобы она бывала у меня,но  она  такая навязчивая. Удивляюсь, что она не боится звонитько мне. Ведь если у нее там, в Совдепии, узнают, что она ко мнезвонила..."  "Ах,  мама,  это,   вероятно,   очень   несчастнаяженщина,--  вырвалась  временно  на  свободу,  хочется повидатького-нибудь". "Ну, так я тебе ее передам,-- облегченно  сказаламать,-- благо у тебя теплее".     И  как-то,  через  несколько  дней,  в  полдень, появиласьприезжая. Лужин еще почивал,  так  как  ночью  плохо  выспался.Дважды  с  гортанным  криком  просыпался,  душимый  кошмаром, исейчас Лужиной было как-то не  до  гостей.  Приезжая  оказаласьхудощавой,  живой,  удачно  накрашенной  и  остриженной  дамой,одетой, как одевалась Лужина, с недешевой простотой. Громко,  вперебивку,   убеждая   друг   друга,  что  обе  они  ничуть  неизменились, а разве только похорошели, они  прошли  в  кабинет,где  было  уютней,  чем в гостиной. Приезжая про себя отметила,что Лужина  десять-двенадцать  лет  тому  назад  была  довольноизящной  подвижной  девочкой,  а  теперь пополнела, побледнела,притихла, а Лужина нашла,  что  скромная,  молчаливая  барышня,некогда  бывавшая  у  них и влюбленная в студента, впоследствиирасстрелянного,  превратилась  в  очень  интересную,  увереннуюдаму.  "Ну  и ваш Берлин... благодарю покорно. Я чуть не сдохлаот холода. У  нас,  в  Ленинграде,  теплее,  ей-Богу,  теплее"."Какой  он,  Петербург?  Наверно,  очень изменился?"-- спросилаЛужина. "Конечно, изменился",--  бойко  ответила  приезжая.  "Итяжелая, тяжелая жизнь",-- вдумчиво кивая, сказала Лужина. "Ах,глупости  какие! Ничего подобного. Работают у нас, строят. Дажемой мальчуган,-- как, вы не знали, что у меня  есть  мальчуган?-- ну,  как же, как же, очаровательный карапуз,-- так вот, дажемой Митька говорит, что  у  нас  в  Ленинграде  ляботают,  а  вБеллине  бульзуи  ничего не делают. И вообще, он находит, что вБерлине куда хуже, ни на что даже не желает смотреть. Он такой,знаете, наблюдательный, чуткий... Нет, серьезно говоря, ребенокправ. Я сама чувствую, как мы опередили  Европу.  Возьмите  наштеатр.  Ведь  у  вас,  в  Европе,  театра  нет,  просто нет. Я,понимаете, ничуть, ничуть не хвалю коммунистов.  Но  приходитсяпризнать  одно:  они  смотрят  вперед,  они строят. Интенсивноестроительство". "Я ничего  в  политике  не  понимаю,--  жалобнопротянула Лужина.-- Но только мне кажется..." "Я только говорю,что  нужно  широко  мыслить,--  поспешно продолжала приезжая.--Вот, например,  я  сразу,  как  приехала,  купила  эмигрантскуюга-зетку. И еще муж говорит, так, в шутку,-- зачем ты, матушка,деньги  тратишь на такое дерьмо,-- он хуже выразился, но скажемтак для приличия,-- а я вот: нет, говорю, все нужно посмотреть,все  узнать,  совершенно   беспристрастно.   И   представьте,--открываю  газету,  читаю, и такая там напечатана клевета, такаяложь, так все плоско". "Я русские газеты редко вижу,-- виноватосказала Лужина.-- Вот мама получает русскую газету, из  Сербии,кажется..."    "Круговая   порука,--   продолжала   С   разбегуприезжая.-- Только ругать, и никто не смеет пикнуть  что-нибудьза".  "Право  же, будем говорить о другом,-- растерянно сказалаЛужина.-- Я  не  могу  это  выразить,  я  плохо  умею  об  этомговорить,  но  я  чувствую, что вы ошибаетесь. Вот, если хотитепоговорить об этом с моими  родителями  как-нибудь..."  --  (и,говоря это, Лужина, не без некоторого удовольствия, представиласебе  выкаченные  глаза матери и ее павлиньи возгласы). "Ну, выеще   маленькая,--   снисходительно   улыбнулась    приезжая.--Расскажите  мне,  что вы делаете, чем занимается ваш муж, какойон". "Он играл в  шахматы,--  ответила  Лужина.--  Замечательноиграл.  Но потом переутомился и теперь отдыхает, и, пожалуйста,не нужно с ним говорить о шахматах". "Да-да,  я  знаю,  что  оншахматист,--  сказала  приезжая,--  Но  какой  он?  Реакционер?Белогвардеец?" "Право, не знаю",-- рассмеялась Лужина. "Я о немвообще кое-что слышала,-- продолжала приезжая.-- Когда мне вашаmaman сказала, что вы вышли  за  Лужина,  я  сразу  и  подумалапочему-то,  что  это  он и есть. У меня была хорошая знакомая вЛенинграде, она и рассказывала мне,-- с такой, знаете,  наивнойгордостью,--  как научила своего маленького племянника играть вшахматы, и как он потом стал чрезвычайно..."     На этом месте  разговора  произошел  в  соседней  гостинойстранный  шум,  словно  там  кто-то  ушибся  и вскрикнул. "Однуминуточку",-- сказала Лужина и, вскочив с дивана,  хотела  былораздвинуть  дверь  в гостиную, но, передумав, прошла в гостинуючерез прихожую. Там она увидела совершенно неожиданного Лужина.Он был в халате, в ночных туфлях, держал  в  одной  руке  кусокбулки,--  но  конечно,  не  это было удивительно,-- удивительнобыло дрожащее волнение, искажавшее его лицо,  широко  открытые,блестящие  глаза, и лоб у него словно разбух, жила вздулась, и,увидев жену, он как бы сразу не  обратил  на  йее  внимания,  апродолжал  стоять, глядя с разинутым ртом в сторону кабинета. Вследующее мгновение оказалось, что волнение  его  радостно.  Онкак-то   радостно   щелкнул  зубами  на  жену  и  потом  тяжелозакружился, чуть  не  опрокинул  пальму,  потерял  одну  туфлю,которая  скользнула, как живая, в столовую, где дымилось какао,и он проворно последовал за ней. "Я ничего,  ничего",--  лукавосказал  Лужин  и,  как человек, наслаждающийся тайной находкой,хлопнул себя по коленям и, жмурясь, замотал головой. "Эта  дамаиз  России,--  пытливо  сказала  жена,--  Она знает вашу тетку,которая,--  ну,  одним  словом,  одну  вашу  тетку",  "Отлично,отлично"-- проговорил Лужин и вдруг захлебнулся смехом. "Чего япугаюсь?  --  подумала она.-- Ему просто весело, он проснулся вхорошем настроении, хотел, может быть...".  "Есть  какая-нибудьшуточка, Лужин?" "Да-да,-- сказал Лужин и добавил, найдя выход:-- я  хотел  представиться  в халате". "Ну вот, нам весело, этохорошо,-- сказала  она  с  улыбкой.--  Вы  покушайте,  а  потомодевайтесь. Сегодня как будто теплее". И Лужина, оставив мужа встоловой, быстро вернулась в кабинет. Гостья сидела на диване ирассматривала   виды  Швейцарии  на  страницах  путеводительнойброшюрки. "Послушайте,-- сказала она, увидя Лужину,-- а  я  васвозьму  в  оборот.  Мне  нужно кое-что купить, и я абсолютно незнаю, где тут лучшие магазины. Вчера битый час простояла  передвитриной, стою и думаю: может быть, есть магазины еще лучше. Даи по-немецки я что-то неважно..."     Лужин  остался  сидеть  в  столовой  и  продолжал  изредкахлопать себя по коленям. Да и было чему радоваться. Комбинация,которую он со времени бала  мучительно  разгадывал,  неожиданноему  открылась, благодаря случайной фразе, долетевшей из другойкомнаты. В эти первые минуты он еще только успел  почувствоватьострую  радость  шахматного игрока, и гордость, и облегчение, ито  физиологическое  ощущение  гармонии,  которое  так   хорошознакомо  творцам. Он еще проделал много мелких движений, преждечем понял сущность  необыкновенного  своего  открытия,--  допилкакао,  побрился,  переставил запонки в свежую рубашку. И вдруградость пропала, и нахлынул на него мутный и тяжкий ужас. Как вживой игре на доске бывает, что неясно повторяется какая-нибудьзадачная комбинация, теоретически известная,-- так намечалось вего теперешней жизни последовательное повторение известной  емусхемы.  И  как  только  прошла  первая  радость,--  что вот, онустановил самый факт повторения,-- как только он стал тщательнопроверять свое открытие, Лужин содрогнулся.  Смутно  любуясь  исмутно  ужасаясь,  он  прослеживал, как страшно, как изощренно,как гибко повторялись за это время, ход за  ходом,  образы  егодетства (и усадьба, и город, и школа, и петербургская тетя), ноеще  не  совсем  понимал, чем это комбинационное повторение такдля его души ужасно. Одно он живо чувствовал: некоторую досаду,что так долго не замечал хитрого  сочетания  ходов,  и  теперь,вспоминая  какую-нибудь мелочь,-- а их было так много, и иногдатак искусно поданных, что почти скрывалось повторение,--  Лужиннегодовал  на себя, что не спохватился, не взял инициативы, а вдоверчивой слепоте позволил комбинации развиваться.  Теперь  жеон  Решил  быть осмотрительнее, следить за дальнейшим развитиемходов,  если  таковое  будет,--  и  конечно,  конечно,  держатьоткрытие  свое в непроницаемой тайне, быть веселым, чрезвычайновеселым. Но с этого дня покоя для него не было  --  нужно  былопридумать,  пожалуй,  защиту  против  этой коварной комбинации,освободиться от нее,  а  для  этого  следовало  предугадать  ееконечную   цель,   роковое   ее  направление,  но  это  еще  непредставлялось  возможным.  И  мысль,  что  повторение   будет,вероятно,  продолжаться,  была  так  страшна,  что ему хотелосьостановить часы жизни, прервать вообще  игру,  застыть,  и  приэтом   он   замечал,   что   продолжает   существовать,  что-топодготовляется, ползет, развивается, и он не властен прекратитьдвижение.     Быть может, жена скорее бы заметила перемену в Лужине, егодеревянную веселость в перерывах хмурости, если бы  в  эти  днибольше  бывала с ним. Но так случилось, что именно в эти дни еевзяла в оборот, как  и  обещала  сделать,  неотвязная  дама  изРоссии   --   часами   заставляла  себя  возить  по  магазинам,неторопливо  примеряла   шляпы,   платья,   туфли   и   подолгузасиживалась  у  Лужиных. Она по-прежнему говорила о том, что вЕвропе  нет  театра,  и  с   холодной   легкостью   произносила"Ленинград",  и  Лужина  почему-то жалела ее, сопровождала ее вкафе, покупала ее сынку, мрачному, толстому мальчику, лишенномупри чужих дара речи, игрушки,  которые  он  нехотя  и  боязливобрал, причем его мать утверждала, что ничто ему тут не нравитсяи   что  он  мечтает  вернуться  к  своим  маленьким  пионерам.Встретилась  она  и  с  родителями  Лужиной,  но  разговора   ополитике,   к   сожалению,  не  произошло,  вспоминали  прежнихзнакомых,  а  Лужин  молча  и  сосредоточенно   кормил   Митькушоколадными  конфетами,  и  Митька  их  молча  и сосредоточеннопоглощал и потом сильно покраснел  и  был  поспешно  уведен  изкомнаты.  Погода  меж тем потеплела, и раза два Лужина говориламужу, что вот, когда уедет, наконец, эта несчастная  женщина  снесчастным своим ребенком и неудобопоказуемым мужем, надо будетв  первый же день, не откладывая, побивать на кладбище, и Лужинкивал,  старательно  улыбаясь.  Пишущую   машинку,   географию,рисование  он  забросил,  зная  теперь,  что  все это входило вкомбинацию, было  замысловатым  повторением  зафиксированных  вдетстве   ходов.   Нелепые   дни:   Лужина   чувствовала,   чтонедостаточно внимательна к настроениям мужа, ускользало что-то,но все же она продолжала  вежливо  слушать  болтовню  приезжей,переводить   приказчикам   ее   требования,   и  особенно  былонеприятно,   когда   какие-нибудь   туфли,   уже   разношенные,оказывались  почему-либо  негодными,  и нужно было с ней идти вмагазин, и  раскрасневшаяся  дама  по-русски  распекала  фирму,требовала,  чтобы переменили туфли, и нужно было ее успокаиватьи очень вуалировать в немецкой передаче хлесткие  ее  словечки.Вечером,  накануне  своего отъезда, она пришла вместе с Митькойпрощаться. Митьку она оставила  в  кабинете,  а  сама  пошла  вспальню  с  Лужиной,  и  та  в  сотый  раз  показывала  ей свойгардероб. Митька сидел на диване и почесывал  колено,  стараясьне  смотреть  на Лужина, который тоже не знал, куда смотреть, ипридумывал, чем занять рыхлое дитя. "Телефон!"-- наконец тонкимголосом воскликнул Лужин и,  указывая  пальцем  на  аппарат,  снарочитым  удивлением  захохотал. Но Митька, хмуро посмотрев понаправлению лужинского пальца, отвел глаза,  и  нижняя  губа  унего  чуть-чуть отвисла. "Поезд и пропасть!"-- попробовал опятьЛужин и простер другую руку, указывая на собственную картину настене. У Митьки блестящей капелькой наполнилась левая ноздря, ион потянул носом, безучастно глядя перед  собой.  "Автор  однойбожественной  комедии!"--  рявнул  Лужин,  подняв  руку к бюстуДанте.  Молчание,  легкое  сопение.  Лужин   устал   от   своихгимнастических  движений  и тоже замер. Он стал соображать, нетли в  столовой  конфет,  подумал,  не  пустить  ли  в  гостинойграммофон,  но мальчик на диване его гипнотизировал одним своимприсутствием, и невозможно  было  выйти  из  комнаты.  "Игрушкубы",--   сказал  он  про  себя,  посмотрел  на  стол,  примерилразрезательный  нож   к   любопытству   ребенка,   нашел,   чтолюбопытство  возбуждено им не будет, и в отчаянии стал рыться усебя  в  карманах.  И  тут  снова,  в  который  уже   раз,   онпочувствовал,  что  левый  карман,  хоть  и  пуст,  но каким-тотаинственным  образом  хранит  в  себе  некоторое   неосязаемоесодержание.   Лужин   подумал,   что   такой  феномен  способензаинтересовать Митьку. Он сел с ним рядом на край дивана, хитроподмигнул. "Фокус,-- сказал он и стал  показывать,  что  карманпуст.-- Эта дырка не имеет отношения к фокусу",-- пояснил он.     Вяло  и  недоброжелательно Митька смотрел на его движения."А все ж таки тут что-то имеется",-- восторженно сказал Лужин иопять подмигнул. "За подкладкой",-- выцедил из себя  Митька  и,пожав  плечом, отвернулся, "Правильно!"-- изображая восхищение,крикнул Лужин и стал совать руку в  дырку,  придерживая  другойрукой  полу  пиджака.  Сперва  показался какой-то красный угол,потом и  вся  вещь,--  нечто  вроде  плоской  кожаной  записнойкнижки.  Лужин посмотрел на нее, подняв брови, повертел в рукахи, вынув клапанчик сбоку, осторожно ее открыл. Не  книжечка,  амаленькая  складная  шахматная  доска  из сафьяна, Лужин тотчасвспомнил,  что  ему  подарили  ее  в  парижском  клубе,--  всемучастникам  тамошнего турнира роздали по такой вещице,-- в видерекламы, что ли, какой-то фирмы, а не то просто  на  память  отклуба.   В   отделениях,   по   сторонам   самой   доски,  былицеллулоидовые штучки,  похожие  на  ноготки,  и  на  каждой  --изображение  шахматной  фигуры. Эти штучки вставлялись так, чтоострая часть въезжала в тонкую щелку  на  нижнем  крае  каждогоквадрата,  а  округленная часть с нарисованной фигурой ложиласьплоско на квадрат. Получалось очень изящно и аккуратно  --  этамаленькая  красно-белая доска, ладные целлулоидовые ноготки, даеще тисненные золотом буквы вдоль горизонтального края доски  изолотые  цифры  вдоль  вертикального.  Лужин,  разинув  рот  отудовольствия, стал всовывать ноготки -- сперва просто ряд пешекна второй линии,-- но потом передумал и,  осторожно,  кончикамипальцев,  беря вдвижные изображеньица, расставил то положение вего партии с Турати, на котором ее  прервали.  Эта  расстановкапроизошла  почти  мгновенно,  и  сразу вся вещественная сторонадела отпала- маленькая доска, раскрытая у него на ладони, сталанеосязаемой и невесомой,  сафьян  растаял  розовой  мутью,  всеисчезло,  кроме самого шахматного положения, сложного, острого,насыщенного  необыкновенными  возможностями.  Лужин,   приложивпалец  к  виску,  так задумался, что не заметил, как Митька, отнечего делать, сполз с дивана  и  принялся  раскачивать  черныйствол стоячей лампы. Вдруг она накренилась, и потух свет. Лужиночнулся в полной темноте и в первое мгновение не понял, где он,и   что   кругом   происходит.   Невидимое  существо  ерзало  ипокрякивало где-то рядом, и  внезапно  оранжевый  абажур  опятьзасиял прозрачным светом, и бледный, с обритой головой, мальчикстоял  на коленях и поправлял шнур. Лужин вздрогнул и захлопнулдоску. Маленький, страшный его двойник,  маленький  Лужин,  длякоторого расставлялись шахматы, прополз на коленках по ковру...Все  это  уже  было  раз...  И  опять он попался, не понял, какпроизойдет в живой игре повторение знакомой темы. И в следующиймиг все пришло  в  равновесие:  Митька,  посапывая,  всполз  надиван;   в   легком  сумраке  вокруг  оранжевой  лампы  плавал,покачиваясь, лужинский  кабинет;  красная  сафьяновая  книжечканевинно  лежала  на  ковре,-- но Лужин знал, что это все обман,комбинация еще не  вся  развилась,  и  вскоре  наметится  новоероковое  повторение.  Быстро  нагнувшись,  он схватил и сунул вкарман вещественный символ того, что  так  сладостно  и  ужаснозавладело опять его воображением, и подумал, куда бы еще вернееспрятать,  но  тут послышались голоса, вошли жена и гостья, обепоплыли  на  него,  как  бы  сквозь  папиросный  дым.  "Митька,вставай,  пора. Да-да, милая, мне еще столько нужно уложить",--говорила дама и потом подошла к Лужину и стала с ним прощаться."Очень была рада познакомиться",-- сказала она  и  промеж  словуспела  подумать,  что  уже  думала  не раз: "Ну, и балда, ну итипчик!" "Очень была рада.  Вот  расскажу  вашей  тетушке,  чтовидела    ее    маленького    шахматиста,   ставшего   большим,известным..." "Вы должны непременно навестить нас  на  обратномпути",--  поспешно и громко прервала Лужина, впервые взглянув сненавистью  на  улыбающиеся,  красные,  как  сургуч,   губы   ибеспощадно  глупые  глаза.  "Ну, еще бы, само собой разумеется.Митька, встань и попрощайся!" Митька с легким  отвращением  этоисполнил,  и  все вышли в прихожую. "У вас тут в Берлине всегдавозня с выпусканиями",-- насмешливо  сказала  она,  глядя,  какЛужина  берет  с  подзеркальника  ключи.  "Нет,  у нас лифт",--невпопад ответила Лужина,  в  неистовом  нетерпении  мечтая  обуходе  дамы,  и  бровью  сделала  знак  мужу,  чтобы  он  подалкотиковое пальто. Лужин снял с вешалки детское пальтишко...  нов  это мгновение, к счастью, подоспела горничная. "До свидания,до свидания",-- кланялась Лужина, стоя в  дверях,  пока  гости,сопровождаемые Горничной, располагались в лифте. Из-за жениногоплеча  Лужин  видел,  как  Митька  взлезает на лавочку, а затемдверные половинки закрылись, и лифт  в  своей  железной  клеткепогрузился и исчез. Лужина побежала в кабинет и упала ничком надиван.  Он  сел  с  ней  рядом  и  стал в недрах своих с трудомвырабатывать, склеивать, сшивать улыбку,  готовя  ее  для  тогомгновения,  когда  жена  к  нему  повернется. Жена повернулась.Улыбка  вышла  вполне  удачная.  "Ух,--   вздохнула   Лужина,--наконец-то  избавились" -- и, быстро обняв мужа, стала целоватьего -- в правый глаз, потом в подбородок, потом в левое  ухо,--соблюдая   строгую   череду-,   им  когда-то  одобренную.  "Ну,прояснитесь, прояснитесь--  повторяла  она.--  Ведь  эта  мадамуехала, исчезла". "Исчезла",-- покорно сказал Лужин и вздохнув,поцеловал  руку,  трепавшую  его  за шею. "Нежности-то какие,--шепнула жена,-- ах, какие милые нежности..."     Пора было ложиться спать, она ушла  раздеваться,  а  Лужинходил  по  всем трем комнатам, отыскивая место, где бы спрятатькарманные шахматы. Всюду было небезопасно. В самые  неожиданныеместа  совался  по утрам хобот хищного пылесоса. Трудно, трудноспрятать  вещь,--  ревнивы  и  нерадушны  другие  вещи,  крепкодержащиеся  своих  мест  и  не  примут  они  ни  в  какую  щельбездомного, спасающегося от погони предмета. В  этот  вечер  онтак  и  не  спрятал  сафьяновой  книжечки,  а затем решил ее непрятать  вовсе,  а  просто  отделаться  от  нее,  но  это  тожеоказалось  нелегко;  так и осталась она у него за подкладкой, итолько через несколько месяцев, когда всякая  опасность  давно,давно миновала, только тогда сафьяновая книжечка опять нашлась,и уже темно было ее происхождение.