14

Лужина  призналась  самой  себе,  что  для  нее  не прошлобесследно трехнедельное пребывание дамы из России. В  сужденияхдамы   была  ложь  и  глупость,--  но  как  это  докажешь?  Онаужаснулась тому, что  в  продолжение  последних  лет  так  малозанималась наукой изгнания, равнодушно принимая лаком и золотойвязью  блещущие воззрения своих родителей и без внимания слушаяречи на собраниях, которые одно время полагалось  посещать.  Ейпришло  в  голову  что  и  Лужин,  быть  может,  найдет  вкус вгражданственных  изысканиях,  быть   может,   увлечется,   как,по-видимому  увлекаются  этим  миллионы  умных  людей.  А новоезанятие для Лужина было необходимо. Он стал странен,  появиласьзнакомая  ей  хмурость,  и бывало у него часто такое скользящеевыражение глаз, будто он что-то от нее скрывает. Ее  волновало,что  еще  ни  к  чему  он по-настоящему не пристрастился, и онакорила себя, что, по узости умственного зрения, не может  найтиту область, ту идею, тот предмет, которые дали бы работу и пищубездействующим  талантам  Лужина. Она знала, что нужно спешить,что каждая пустующая минута  лужинской  жизни  --  лазейка  дляпризраков.  До  отъезда  в живописные страны надобно было найтидля Лужина занимательную игру, а уж потом обратиться к бальзамупутешествий, решительному средству, которым лечатся  от  хандрыромантические миллионеры.     Началось   с   газет.   Она   стала   выписывать  "Знамя","Россиянина", "Зарубежный Голос", "Объединение", "Клич", купилапоследние  номера  эмигрантских  журналов  и,  для   сравнения,несколько   советских   журналов  и  газет.  Было  решено,  чтоежедневно, после обеда, они  будут  друг  Другу  читать  вслух.Заметив,  что  в  некоторых газетах попадается шахматный отдел,она сперва подумала, не вырезать ли  эти  места,  но  побояласьэтим  обидеть  Лужина.  Раза  два,  как пример интересной игры,мелькнули старые лужинские партии. Это было неприятно и опасно.Прятать номера с шахматным отделом не удавалось, так как  Лужинкопил  газеты,  желая впоследствии их переплести в виде большихкниг. Когда в газете, им открытой, оказывалась темная шахматнаядиаграмма, она следила за выражением его лица, но ее взгляд  ончувствовал  и  на  диаграмму смотрел только мимоходом. И она незнала, с каким грешным нетерпением он ожидал тех четвергов  илипонедельников, когда бывал шахматный отдел, и не знала, с какимлюбопытством  он  просматривал  в  ее  отсутствие  напечатанныепартии. Задачи  же  он  запоминал  сразу,  искоса  взглянув  нарисунок  и  схватив  этим взглядом распределение фигур, и потомрешал про себя, пока жена вслух читала ему  передовую.  "...Всядеятельность  исчерпывается  коренным изменением и дополнением,которые должны обеспечить..." -- ровным  голосом  читала  жена."Построение   любопытное,--   думал   Лужин.--   Ферзь   черныхсовершенно   свободен",   "...проводит   четкую   грань   междужизненными  интересами,  причем  нелишним было бы отметить, чтоахиллесова пята  этой  карающей  длани..."  "Против  угрозы  нааш-семь  у  черных  есть  очевидная  защита",  -- думал Лужин имеханически улыбнулся оттого, что жена, прервав на миг  чтение,вдруг  сказала  вполголоса: "Не понимаю". "Если в этом плане,--продолжала она,-- рассматривать их дальнейшие  планы...".  "Ах,какая  роскошь",--  мысленно  воскликнул  Лужин,  найдя  ключ кзадаче -- очаровательно изящную жертву, "...и катастрофа не  загорами",--  докончила статью жена и, окончив, вздохнула. Дело втом, что чем внимательнее она читала газеты, тем ей становилосьскучнее, и туманом слов  и  метафор,  предположений  и  выводовзаслонялась  ясная  истина,  которую  она  всегда чувствовала иникогда не могла выразить. Когда же она  обращалась  к  газетампотусторонним,  советским,  то уже скуке не было границ. От нихвеяло  холодом  гробовой  бухгалтерии,   мушиной   канцелярскойтоской, и чем-то они ей напоминали Образ маленького чиновника смертвым лицом в одном учреждении, куда пришлось зайти в те дни,когда  ее  и  Лужина  гнали  из  канцелярии  в  канцелярию радикакой-то бумажки. Чиновник был обидчивый  и  замученный,  и  елдиабетический  хлебец, и, вероятно, получал мизерное жалованье,был женат, и у  ребенка  была  сыпь  по  всему  телу.  Бумажке,которой  у них не было и которую следовало достать, он придавалзначение космическое, весь  мир  держался  на  этой  бумажке  ибезнадежно  рассыпался  в прах, если человек был ее лишен. Малотого: оказывалось, что Лужины получить ее не могли, прежде  чемне  истекут чудовищные сроки, тысячелетия отчаяния и пустоты, иодним только писанием прошений было  позволено  облегчать  себеэту  мировую  скорбь.  Чиновник огрызнулся на бедного Лужина закурение в  присутственном  месте,  и  Лужин,  вздрогнув,  сунулокурок в карман. В окно был виден строящийся дом в лесах, косойдождь; в углу комнаты висел черный пиджачок, который чиновник вчасы  работы  менял  на  люстриновый, и от его стола было общеевпечатление лиловых чернил и все  того  же  трансцендентальногоуныния.  Они  ушли,  ничего  не  получив, и Лужина чувствовала,словно ей  пришлось  повоевать  с  серой  и  слепой  вечностью,которая и победила ее, брезгливо оттолкнув робкую земную мзду--три сигары. Бумажку они получили в другом учреждении мгновенно.Лужина  потом с ужасом думала, что маленький чиновник, уславшийих, представляет себе, вероятно, как они безутешными призракамибродят в безвоздушных пространствах, и, быть может, все ждет ихпокорного, рыдающего возвращения. Ей было неясно, почему именноего  Образ  мерещился  ей,  как  только  она   принималась   замосковскую  газету.  Скука  и  жалость  были, что ли, такого жесвойства, но ей было мало этого, ум не  был  удовлетворен,--  ивдруг   она   понимала,  что  тоже  ищет  формулу,  официальноевоплощение  чувства,  а  дело  совсем  не  в  том.   Уму   быланепостижима   сложная  борьба  туманных  мнений,  высказываемыхразличными газетами изгнания; это разнообразие мнений  особеннопоразило  ее,  привыкшую равнодушно думать, что все, которые немыслят так, как ее родители, мыслят так, как  хромой  забавник,говоривший о социологии толпе смешливых девиц. Оказывалось, чтобыли тончайшие оттенки мнений и ехиднейшая вражда,-- и если всеэто  было  слишком  сложно  для  ума,  то  душа  одно  начиналапостигать совершенно отчетливо: и тут, и там  мучат  или  хотятмучить, но там муки и хотение причинить муку в сто крат больше,чем тут, и потому тут лучше.     Когда  приходила Лужину очередь читать вслух, она выбираладля  него  фельетон  с  шутливым  названием  или   коротенький,прочувствованный  рассказ.  Он читал, смешно запинаясь, страннопроизнося некоторые слова, переезжая иногда  за  точку  или  недоезжая  до  нее  и  бессмысленно  повышая  и понижая голос. Ейнетрудно было понять, что газеты его не занимают; когда же  оназатевала  разговор,  соответствовавший  только  что прочитаннойстатье, он поспешно соглашался  со  всеми  ее  заключениями,  икогда,   чтобы   проверить   его,   она  нарочно  сказала,  чтоэмигрантские газеты все врут, он согласился тоже.     Газеты одно, люди другое; хорошо бы послушать этих  людей.Она  представила  себе,  как  у нее в квартире будут собиратьсялюди разного толка,-- "всякая  интеллигентщина",  по  выражениюматери,--  и  как,  слушая  живые споры и беседы на новые темы,Лужин, если не расцветет, то по крайней мере  найдет  временноеразвлечение. Из всех знакомых ее матери наиболее просвещенным идаже  "левым",  как  с  некоторым  кокетством  утверждала мать,считался Олег Сергеевич Смирновский,-- но, когда Лужина к  немуобратилась  с  просьбой  привести  к  ней несколько интересных,свободомыслящих  людей,  читающих  не  только  "Знамя",  но   и"Объединение"  и "Зарубежный Голос",-- Смирновский ответил, чтоон, мол, не вращается в таких кругах, и стал порицать  подобноевращение  и быстро объяснил, что вращается в других кругах, гдевращение необходимо, и у Лужиной неприятно закружилась  голова,как  в  Луна-парке на вращающемся диске. После этой неудачи онаиз разных келеек памяти стала извлекать людей, которых случайновстречала и которые могли ей  теперь  пособить.  Она  вспомниларусскую  девицу,  которая сидела с ней рядом в школе прикладныхискусств, дочь политического деятеля из демократов; вспомнила иАлферова, который бывал всюду и охотно рассказывал, что однаждыу него на руках  умер  старый  поэт;  вспомнила  мало  ценимогородственника,  служившего  в  конторе  русской газеты, названиекоторой с гортанными руладами  выкрикивала  под  вечер  толстаягазетчица  на углу. Выбрала еще кое-кого и кроме того подумала,что многие, вероятно, помнят Лужина писателя и знают  о  Лужинешахматисте и с удовольствием будут посещать его дом.     И  что  было  Лужину  до  всего  этого?  Единственное, чтопо-настояшему занимало  его,  была  сложная,  лукавая  игра,  вкоторую  он -- непонятно как -- был замешан. Беспомощно и хмуроон   выискивал   приметы   шахматного   повторения,   продолжаянедоумевать,  куда  оно клонится. Но всегда быть начеку, всегданапрягать внимание он тоже не мог: что-то временно ослабевало внем, он беззаботно наслаждался партией, напечатанной в  газете,и,   вдруг   спохватившись,   с   тоской   отмечал,  что  опятьнедосмотрел, и в его жизни только что был  сделан  тонкий  ход,беспощадно  продолжавший  роковую  комбинацию.  Тогда  он решалудвоить бдительность, следить за  каждой  секундой  жизни,  ибовсюду  мог быть подвох. И больше всего его томила невозможностьпридумать разумную защиту, ибо цель противника была еще скрыта.     Слишком .полный и дряблый для своих лет,  он  ходил  междулюдей,  придуманных его женой, старался найти тихое место и всевремя смотрел  и  слушал,  не  проскользнул  ли  где  намек  наследующий  ход,  не продолжается ли игра, не им затеянная, но сужасной силой направленная против него.  Случалось,  что  намектакой  бывал,  что-то  подвигалось  вперед,  но  общее значениекомбинации от этого не становилось яснее. И тихое место  труднобыло  отыскать,--  к  нему  обращались с вопросами, которые емуприходилось несколько раз про себя повторить, прежде чем понятьих  простой  смысл  и  найти  простой  ответ.  Во  всех   трех,телескопом раскрывшихся, комнатах было очень светло,-- ни однойне  пощадили лампочки,-- люди сидели в столовой, и на неудобныхстульях в гостиной, и  в  кабинете  на  оттоманке,  а  один,  вбледных фланелевых штанах, все норовил устроиться на письменномстоле,  отстраняя  для  удобства  коробку  с  красками  и кучкунераспечатанных газет. Пожилой  актер,  с  лицом,  перещупанныммногими    ролями,   весь   мягкий,   мягкоголосый,   почему-топроизводивший впечатление, что лучше всего он играет  в  ночныхтуфлях,   там,   где  требуется  кряхтение,  охание.  ужимчивоепохмелье, заковыристые, сдобные словечки,-- сидел на оттоманке,рядом с добротной, черноглазой женой журналиста  Барса,  бывшейактрисой,  и  вспоминал с ней, как они когда-то в Самаре вместеиграли  в  "Мечте  Любви".  "Помните,  какой  вышел  конфуз   сцилиндром?  И  как  я  ловко  нашелся?"--  мягко говорил актер."Бесконечные овации,-- говорила черноглазая  дама,--  мне  былиустроены  такие  овации,  что  никогда  не  забуду..."  Так ониперебивали друг друга,  вспоминая  каждый  свое,  а  человек  вбледных  штанах  уже  третий раз просил у замечтавшегося Лужина"папиросу, папиросочку". Был он  начинающий  поэт,  читал  своистихи  с  пафосом,  с  подпеванием, слегка вздрагивая головой иглядя в пространство. Вообще же держал он голову высоко, отчегобыл очень заметен крупный, подвижной кадык. Папиросы он  так  ине  получил, ибо Лужин задумчиво перешел в гостиную, и, глядя сблагоговением на его толстый затылок, поэт думал о  том,  какойэто   чудесный   шахматист,   и   предвкушал   время,  когда  сотдохнувшим, поправившимся Лужиным  можно  будет  поговорить  ошахматах,  до  которых  был  большой  охотник, а потом увидел впройму двери жену Лужина  и  некоторое  время  решал  про  себявопрос,   стоит  ли  за  ней  поволочиться.  Лужина,  улыбаясь,слушала,  что  говорит  высокого  роста,  со  щербатым   лицом,журналист Барс, а сама думала, как трудно усаживать этих гостейза  общий чайный стол, и не лучше ли в будущее просто разноситьчай по углам. Барс говорил с  необычайной  быстротой  и  всегдатак,  словно  ему  необходимо  в кратчайший срок выразить оченьизвилистую  мысль  со  всеми   ее   придатками,   ускользающимихвостиками,  захватить,  подправить  все это, и, если слушательпопадался внимательный, то мало-помалу начинал понимать, что  влабиринте этой спешащей речи постепенно проступает удивительнаягармония, и самая эта речь, с неправильными подчас ударениями игазетными  словами, внезапно преображалась, как бы перенимая отвысказанной мысли ее стройность и благородство. Лужина,  увидевмужа,   сунула   ему  в  руку  тарелочку  с  красиво  очищеннымапельсином и прошла мимо него в кабинет. "И заметьте",-- сказалневзрачного вида человек, выслушав и оценив мысль журналиста --заметьте, что тютчевская ночь прохладна, и звезды там  круглые,влажные,  с  отливом,  а  не  просто  светлые точки". Он большеничего не сказал, так как говорил вообще мало,  не  столько  изскромности,  сколько,  казалось,  из  боязни расплескать что-тодрагоценное, не ему принадлежащее, но порученное ему.  Лужиной,кстати   сказать,  он  очень  нравился,  именно  невзрачностью,неприметностью черт, словно он был сам  по  себе  только  некийсосуд, наполненный чем-то таким священным и редким, что было быдаже   кощунственно  внешность  сосуда  расцветить.  Его  звалиПетров, он ничем в жизни не был замечателен, ничего  не  писал,жил,  кажется,  по-нищенски, но об этом никогда не рассказывал.Единственным его назначением  в  жизни  было  сосредоточенно  иблагоговейно  нести  то,  что  было ему поручено, то, что нужнобыло  сохранить  непременно,  во  всех  подробностях,  во  всейчистоте,  а  потому  и  ходил  он мелкими, осторожными шажками,стараясь никого не толкнуть,  и  только  очень  редко,  только,когда улавливал в собеседнике родственную бережность, показывална  миг  --  из  всего того огромного и таинственного, что он всебе нес,-- какую-нибудь нежную, бесценную  мелочь,  строку  изПушкина   или   простонародное  название  полевого  цветка.  "Явспоминаю его отца,--  сказал  журналист,  когда  спина  Лужинаудалилась   в  столовую.--  Лицом  не  похож,  но  есть  что-тоаналогичное в наклоне плеч. Милый, хороший был человек, но  какписатель...  Что?  Вы  разве  находите, что эти олеографическиеповести   для   юношества..."   "Пожалуйста,   пожалуйста,    встоловую,--   заговорила  Лужина,  возвращаясь  из  кабинета  снайденными там тремя гостями.-- Чай подан. Ну,  я  прошу  вас".Те,  которые  уже  были  за  столом,  сидели в одном конце,-- вдругом же одиноко сидел  Лужин,  мрачно  нагнув  голову,  жевалапельсин  и  мешал  чай  в  стакане.  Был  тут Алферов с женой,смуглая, ярко накрашенная барышня, чудесно рисовавшая жар-птиц,лысый  молодой  человек,  с  юмором  называвший  себя  газетнымработником,  но втайне мечтавший быть коноводом в политике, дведамы-- жены адвокатов... И еще сидел за столом милейший ВасилийВасильевич,  застенчивый,   благообразный,   светлобородый,   встарческих  штиблетах,  кристальной  души человек. В свое времяего ссылали в Сибирь, потом за  границу,  оттуда  он  вернулся,успел  одним  глазком повидать революцию и был сослан опять. Онзадушевно рассказывал о подпольной работе, о Каутском, о Женевеи не мет без умиления смотреть на  Лужину,  в  которой  находилсходство   с   какими-то   ясноглазыми   идеальными  барышнями,работавшими вместе с ним на благо народа. И в этот раз, как и впредыдущие разы, Лужина  заметила,  что,  когда,  наконец,  всегости  были  собраны  и посажены все вместе за стол, .наступиломолчание. Молчание было такое, что  ясно  слышно  было  дыханиегорничной, разносившей чай. Лужина несколько раз ловила себя наневозможной  мысли,  что хорошо бы спросить у горничной, почемуона так громко дышит, и не может ли она это делать  тише.  Былаона вообще не очень расторопна, эта пухленькая девица, особенно-- беда  с телефонами. Лужина, прислушиваясь к дыханию, мелькомвспомнила, что на днях горничная ей со смехом доложила: "Звонилгосподин Фа... Фа... Фати. Вот, я записала  номер".  Лужина  пономеру   позвонила,   но   резкий   голос   ответил,   что  туткинематографическая  контора  и  никакого  Фати  нет.  Какая-тобезнадежная  путаница.  Она собралась было попенять на немецкихгорничных, чтобы вывести из молчания соседа, но  тут  заметила,что   разговор  уже  вспыхнул,  говорят  о  новой  книге.  Барсутверждал, что она написана изощренно и замысловато, и в каждомслове чувствуется бессонная ночь; дамский голос сказал, что "ахнет, она так легко  читается";  Петров  нагнулся  к  Лужиной  ишепнул  ей цитату из Жуковского: "Лишь то, что писано с трудом,читать легко"; а поэт, кого-то перебив на полслове,  запальчивокартавя,  крикнул,  что автор дурак; на что Василий Васильевич,не читавший книги, укоризненно покачал головой.  Только  уже  впередней,  когда  все  Друг  с другом прощались в виде пробногоиспытания, ибо потом все  опять  прощались  друг  с  другом  наулице,   хотя   всем  было  идти  в  одну  сторону,--  актер  сперещупанным лицом вдруг хватил себя по лбу ладонью:  "Чуть  незабыл,  голубушка,--  сказал  он,  при  каждом  слове почему-топожимая Лужиной руку.-- На днях у меня  опрашивал  ваш  телефонодин  человек  из  кинематографического  королевства".-- Тут онсделал удивленные глаза и отпустил руку Лужиной.  "Как,  вы  незнаете,  что я теперь снимаюсь? Как же, как же. Большие роли, иво всю морду". На этом месте его оттеснил поэт, и Лужина так  ине узнала, о каком человеке хотел сказать актер.     Гости  ушли. Лужин сидел боком к столу, на котором замерлив  разных  позах,  как   персонажи   в   заключительной   сцене"Ревизора",  остатки угощения, пустые и недопитые стаканы. Однаего  рука  была  тяжело   растопырена   на   скатерти.   Из-подполуопущенных,  снова  распухших  век,  он  смотрел  на черный,свившийся от боли кончик спички, которая только что  погасла  унего  в  пальцах. Его большое лицо, с вялыми складками у носа ирта, слегка лоснилось, и на щеках, золотистой от света щетиной,уже успел за день наметиться вечно сбриваемый и вечно всходящийволос.  Темно-серый,  мохнатый  на  ощупь  костюм  облегал  еготеснее,  чем  прежде,  хотя  был  задуман просторным. Так сиделЛужин, не шевелясь, и блестели стеклянные вазочки с  конфетами;и  какая-то  ложечка  застыла  на  скатерти,  далеко от всякогоприбора,  и  в  полной  неприкосновенности  почему-то   осталсямаленький,  не  прельщавший  взгляда,  но  очень, очень вкусныйпирог. "Что же это такое,-- думала  Лужина,  глядя  на  мужа,--Господи,  что  же  это  такое?"  И  она почувствовала бессилие,безнадежность, мутную тоску, словно взялась  за  дело,  слишкомдля  нее  трудное.  И  все  пропадало  зря, как этот пирог, всепропадало   зря,--   незачем   было   стараться,    придумыватьразвлечения,   созывать   занятных   гостей.   Она  попробовалапредставить себе, как вот этого, опять слепого, опять  хмурого,Лужина  станет  возить  по  Ривьере,  и всего только и увидела:Лужин сидит в номере гостиницы, уставившись в пол. С неприятнымчувством, что подглядывает сквозь замочную скважину судьбы, онана  миг  нагнулась  и  увидела  будущее,--  десять,   двадцать,тридцать  лет,--  и все было то же самое, никакой перемены, всетот же хмурый, согбенный Лужин, и  молчание,  и  безнадежность.Дурная,  недостойная  мысль, Ее душа сразу разогнулась опять, икругом были знакомые образы и заботы:  пора  спать,  'песочногопирога  в  следующий  раз  не нужно, какой милый Петров, завтраутром придется ехать насчет паспортных дел, опять откладываетсякладбище. Казалось, чего  проще,--  сесть  им  в  таксомотор  ипокатить  туда,  за  город,  на  маленькое, окруженное пустыремкладбище. Но все случалось так, что ехать нельзя было, то  зубыу   Лужина   болели,   то   вот   паспортные  хлопоты,  то  ещечто-нибудь,-- мелкие, незаметные помехи. И сколько теперь будетразных дел... Непременно нужно будет Лужина повести к дантисту."Опять болит?" --  спросила  она  и  опустила  ладонь  на  рукуЛужина.  "Да-да",-- сказал он и, скривив лицо, вобрал одну щекус чмокающим звуком. Зубную боль  он  придумал  на  днях,  чтобыобъяснить  как-нибудь свою подавленность и молчание. "Завтра жепозвоню  дантисту",--  решительно  сказала  она.  "Не   надо,--протяжно  проговорил Лужин,-- пожалуйста, не надо". Губы у негозадрожали. Он почувствовал, что сейчас разрыдается, слишком  ужстановилось  все  это  страшно. "Чего не надо?" -- спросила оналасково и вопросительный знак выразила маленьким звуком,  вроде"ым?"  с закрытыми губами. Он потряс головой и на всякий случайопять пососал зуб. "К дантисту не надо? Нет, Лужина к  дантиступоведут. Это нельзя запускать", Лужин встал со стула и, держасьза  щеку,  ушел в спальню. "Я ему дам облатку,-- сказала она.--Вот что".     Облатка не подействовала.  Лужин  долго  еще  бодрствовал,после  того  как  заснула жена. По правде сказать, ночные часы,часы бессонницы в темной, запертой комнате, были  единственные,когда можно спокойно думать и не бояться пропустить новый ход вчудовищной  комбинации. Ночью, особенно если лежать неподвижно,с закрытыми глазами, ничего произойти не могло. Тщательно и  повозможности  хладнокровно  Лужин  проверял уже сделанные противнего ходы, но, как только он начинал гадать, какие формы приметдальнейшее  повторение  схемы  его  прошлого,  ему  становилосьсмутно  и  страшно,  будто  надвигалась  на  него с беспощаднойточностью неизбежная и немыслимая беда. В эту ночь он  особенноостро   почувствовал   свое   бессилие  перед  этой  медленной,изощренной атакой, и ему захотелось не  спать  вовсе,  продлитькак  можно больше эту ночь, эту тихую темноту, остановить времяна полночи. Жена спала совершенно безмолвно; вернее всего -- еене  было  вовсе.  Только  тиканье  часов  на   ночном   столикедоказывало,  что время продолжает жить. Лужин вслушивался в этомелкое сердцебиение и задумывался  опять,  и  вдруг  вздрогнул,заметив,  что  тиканье  часов прекратилось. Ему показалось, чтоночь застыла навсегда, теперь уже не  было  ни  единого  звука,который  бы  отмечал  ее  прохождение,  время  умерло, все былохорошо, бархатная тишь. Этим счастьем и  успокоением  незаметновоспользовался  сон, и уже во сне покоя не было, а простиралисьвсе те же шестьдесят четыре квадрата,  великая  доска,  посредикоторой,  дрожащий  и  совершенно  голый, стоял Лужин, ростом спешку, и вглядывался в  неясное  расположение  огромных  фигур,горбатых, головастых, венценосных.     Он проснулся оттого, что жена, уже одетая, наклонилась надним и  поцеловала  в  переносицу. "Здравствуйте, милый Лужин,--сказала она.-- Уже  десять  часов.  Что  мы  сегодня  делаем,--дантист   или   виза?"   Лужин   посмотрел   на  нее  светлыми,растерянными глазами и сразу прикрыл веки опять. "А  кто  забылна ночь часы завести? -- засмеялась жена, слегка тормоша его заполную   белую  шею.--  Так  можно  проспать  всю  жизнь".  Онанаклонила голову  набок,  глядя  на  профиль  мужа,  окруженныйвздутием  подушки, и заметив, что он снова заснул, улыбнулась ивышла из комнаты. В кабинете она постояла перед окном, глядя назеленовато-голубое небо, по-зимнему  безоблачное,  и  подумала,что   сегодня,  должно  быть,  очень  холодно,  и  Лужину  надоприготовить  шерстяной  жилет.  На  письменном  столе  зазвонилтелефон, это, очевидно, мать спрашивала, будут ли они сегодня унее  обедать.  "Алло?" -- сказала Лужина, присев на край стола."Алле, алле",--  взволнованно  и  сердито  закричал  в  телефоннеизвестный  голос.  "Да-да,  я  слушаю",--  сказала  Лужина  ипересела в кресло. "Кто  там?"  --  по-немецки,  но  с  русскойрастяжкой,  спросил  недовольный  голос.  "А  кто  говорит?" --понаведалась Лужина. "Господин Лужин дома?"  --  спросил  голоспо-русски.  "Кто  говорит?"  --  с  улыбкой  повторила  Лужина.Молчание. Голос как будто решал про себя вопрос, открыться  илинет.  "Я  хочу говорить с господином Лужиным,-- начал он опять,вернувшись к немецкому языку.-- Очень спешное и  важное  дело"."Минуточку",--  сказала  Лужина и прошлась раза два по комнате.Нет, Лужина будить не стоило. Она вернулась  к  телефону.  "Ещеспит,--   сказала   она.--   Но   если  хотите  ему  что-нибудьпередать..."  "Ах,  это  очень  досадно,--   заговорил   голос,окончательно  усвоив  русскую речь.-- Я звоню уже второй раз. Япрошлый раз оставил свой телефон. Дело для него крайне важное ине терпящее отлагательств". "Я-- его жена,-- сказала  Лужина.--Если что нужно..." "Очень рад познакомиться,-- деловито перебилголос.--   Моя   фамилия--  Валентинов.  Ваш  супруг,  конечно,рассказывал вам обо мне. Так вот: скажите ему,  как  только  онпроснется,  чтобы  он  садился  в  автомобиль и ехал бы ко мне.Кино-концерн "Веритас", Рабенштрассе 82. Дело очень  спешное  идля  него  очень  важное!"--  продолжал голос, опять перейдя нанемецкий язык, потому ли, что этого  требовала  важность  дела,или   потому   просто,   что   немецкий   адрес   увлек  его  всоответствующую речь,-- неизвестно.  Лужина  сделала  вид,  чтозаписывает адрес, и потом сказала: "Может быть, вы мне все-такискажете  сперва,  в чем дело". Голос неприятно взволновался: "Ястарый друг вашего мужа.  Каждая  секунда  дорога.  Я  его  ждусегодня  ровно  в двенадцать. Пожалуйста, передайте ему. Каждаясекунда".-- "Хорошо,-- сказала  Лужина.--  Я  ему  передам,  нотолько  не  знаю,-- может быть, ему сегодня неудобно". "Шепнитеему одно: Валентинов тебя ждет",-- засмеялся  голос  и,  пропевнемецкое  "до свидания", провалился в щелкнувший люк. Несколькомгновений Лужина просидела в раздумье, потом она  назвала  себядурой.  Надо  было  прежде  всего объяснить, что Лужин пересталзаниматься шахматами. Валентинов... Тут  только  она  вспомнилавизитную  карточку, найденную в шапокляке. Валентинов, конечно,знакомый Лужина по шахматным делам. Других знакомых у  него  небыло.  Ни о каком старом друге он никогда не рассказывал. Тон уэтого господина совершенно невозможный. Нужно было потребовать,чтобы он объяснил, в чем дело.  Дура.  Что  же  теперь  делать?Спросить у Лужина? -- нет. Кто такой Валентинов? Старый друг...Граальский  говорил,  что  у  него  справлялись...  Ага,  оченьпросто. Она пошла в спальню, убедилась, что Лужин еще спит,-- аспал он по утрам удивительно крепко,-- и вернулась к  телефону.Актер,  к  счастью, оказался дома и сразу принялся рассказыватьдлинную  историю  о  легкомысленных  и  подловатых   поступках,совершенных   когда-то   его  вчерашней  собеседницей.  Лужина,нетерпеливо дослушав, спросила,  кто  такой  Валентинов,  Актерахнул  и  стал  говорить,  что  "представьте  себе, вот я какойзабывчивый, без суфлера не  могу  жить";  и  наконец,  подробнорассказав  о своих отношениях с Валентиновым, мельком упомянул,что Валентинов, по его, валентиновским, словам,  был  шахматнымопекуном  Лужина  и сделал из него великого игрока. Затем актервернулся ко вчерашней даме и, рассказав еще одну  ее  подлость,стал  многоречиво  с  Лужиной  прощаться,  причем последние егослова были: "целую в ладошку".     "Вот оно что,-- проговорила Лужина, повесив трубку.--  Ну,хорошо".  Тут  она  спохватилась,  что  в  разговоре  раза  двапроизнесла фамилию Валентинова и что муж мог случайно  слышать,если  выходил из спальни в прихожую. У нее екнуло сердце, и онапобежала проверить, спит ли он еще.  Он  проснулся  и  курил  впостели.  "Мы  сегодня никуда не поедем,-- сказала она.-- Оченьвсе поздно вышло. А обедать будем у  мамы.  Полежите  еще,  вамполезно,  вы  толстый".  Крепко  прикрыв  дверь спальни и затемдверь кабинета, она торопливо выискала в телефонной книге номер"Веритаса" и, прислушавшись,  не  ходит  ли  поблизости  Лужин,позвонила. Оказалось, что Валентинова не так-то легко добиться.Трое  разных  людей,  сменяясь, подходили к телефону, отвечали,что сейчас позовут, а потом барышня разъединяла,  и  надо  былоначинать   сызнова.   При   этом   она  старалась  говорить  повозможности тише, и приходилось повторять,  и  это  было  оченьнеприятно.  Наконец,  желтенький, худенький голос уныло сообщилей, что Валентинова нет, но что он непременно будет в  половинепервого.  Она  попросила передать, что Лужин не может приехать,так как болен, будет болеть долго и убедительно  просит,  чтобыего  больше  не  беспокоили. Опустив трубку на вилку, она опятьприслушалась,  услышала  только  стук  своего  сердца  и  тогдавздохнула   и   с   безмерным   облегчением  сказала  "уф!".  СВалентиновым было покончено. Слава Богу, что она оказалась однау телефона. Теперь это миновало.  А  скоро  отъезд.  Еще  нужнопозвонить  матери и дантисту. А с Валентиновым покончено. Какоеслащавое имя. И на минуту она задумалась, совершив за эту  однуминуту,   как   это   иногда   бывает,  долгое  и  неторопливоепутешествие: направилась она в лужинское прошлое, таща за собойВалентинова, которого по голосу представила себе в  черепаховыхочках,  длинноногого и, путешествуя в легком тумане, она искаламесто,  где  бы  опустить   наземь   Валентинова,   скользкого,отвратителью  ерзавшего,  но  места  она не находила, так как оюности Лужина не знала почти  ничего.  Пробираясь  еще  дальше,вглубь,  она,  через призрачный курорт с призрачной гостиницей,где жил четырнадцатилетний вундеркинд, попала в детство Лужина,где было как-то светлее,-- но  и  тут  Валентинова  не  удалосьпристроить.  Тогда она вернулась вспять со своей все мерзостнеестановившейся ношей, и кое-где, в тумане лужинской юности, былиострова: он уезжает  за  границу  играть  в  шахматы,  покупаетоткрытки   в  Палермо,  держит  в  руках  визитную  карточку  стаинственной  фамилией...  Пришлось  возвратиться  восвояси   спыхтящим,   торжествующим  Валентиновым  и  вернуть  его  фирме"Веритас",  как  заказной  пакет,  посланный  по   ненайденномуадресу.  Пускай же он и останется там, неведомый, но несомненновредный, со страшным своим прозвищем: шахматный опекун.     По дороге к родителям она,  идя  под  руку  с  Лужиным  посолнечной,  морозцем  тронутой улице, стала говорить о том, чточерез неделю, самое позднее, они  должны  уехать,  а  до  этогонепременно  посетить  всеми забытую могилу. Тут же она наметилаплан этой  недели,--  паспорта,  дантист,  покупки,  прощальныйприем  и  --  в  пятницу  --  поездка на кладбище. В квартире уматери было холодно, не так, как месяц тому назад, но  все-такихолодно,  и  мать  куталась  в  замечательдую шаль с пионами позелени, и, кутаясь, зябко поводила  плечами.  Отец  приехал  вовремя  обеда,  и  требовал  водочки, и с сухим шелестом потиралруки. И Лужина в первый раз заметила, как  грустно  и  пусто  вэтих  звонких комнатах, и заметила, что веселость отца такая жепритворная, как улыбка матери, и что оба они уже старые и оченьодинокие, и бедного Лужина не любят, и стараются не упоминать опредстоящем отъезде. Она вспомнила все то ужасное, что о женихеговорилось, зловещие предостережения и крик матери:  "на  кускиразрубит, в печке тебя сожжет..." А из всего этого вышло теперьчто-то  очень  мирное  и  невеселое,  и  все  улыбалось мертвойулыбкой: фальшиво разудалые бабы на картинах, овальные зеркала,берлинский самовар, четверо людей за столом.     "Затишье, -- думал Лужин  в  этот  день.  --  Затишье,  носкрытые  препарации.  Оно желает меня взять врасплох. Внимание,внимание. Концентрироваться и наблюдать".     Все мысли его за последнее время были шахматного  порядка,но  он  еще  держался,--  о прерванной партии с Турати запрещалсебе думать, заветных номеров газет не раскрывал -- и  все-такимог  мыслить  только  шахматными образами, и мысли его работалитак, словно он сидит за  доской.  Иногда,  во  сне,  он  клялсядоктору  с  агатовыми  глазами,  что в шахматы не играет,-- воттолько  однажды  расставил  фигуры  на   карманной   доске   дапросмотрел  две-три партии, приведенные в газете,-- просто так,от нечего делать. Да и эти падения случались не по его вине,  аявлялись  серией  ходов  в  общей  комбинации,  которая искусноповторяла некую загадочную тему. Трудно, очень  трудно  заранеепредвидеть следующее повторение, но еще немного -- и все станетясным, и, быть может, найдется защита...     Но следующий ход подготовлялся очень медленно. Два-три дняпродолжалось  затишье;  Лужин снимался для паспорта, и фотографбрал его за подбородок, поворачивал ему чуть-чуть лицо,  просилоткрыть  рот  пошире и сверлил ему зуб с напряженным жужжанием.Жужжание прекращалось,  дантист  искал  на  стеклянной  полочкечто-то,  и,  найдя,  ставил  штемпель  на  паспорте,  и  писал,быстро-быстро двигая пером. "Пожалуйста",-- говорил он, подаваябумагу, где были нарисованы зубы в два ряда, и  на  двух  зубахстояли   чернилом  сделанные  крестики.  Во  всем  этом  ничегоподозрительного не было, и это лукавое затишье продолжалось  дочетверга. И в четверг Лужин все понял.     Еще   накануне  ему  пришел  в  голову  любопытный  прием,которым,  пожалуй,  можно  было  обмануть  козни  таинственногопротивника.  Прием состоял в том, чтобы по своей воле совершитькакое-нибудь  нелепое,  но  неожиданное  действие,  которое  бывыпадало из общей планомерности жизни и таким образом путало быдальнейшее сочетание ходов, задуманных противником. Защита былапробная,  защита,  так  сказать  наудачу,--  но Лужин, шалея отужаса перед неизбежностью следующего повторения, ничего не  могнайти  лучшего.  В  четверг  днем,  сопровождая  жену и тещу помагазинам, он вдруг остановился и воскликнул: "Дантист. Я забылдантиста". "Какие глупости, Лужин,-- сказала жена.-- Ведь вчераже он сказал, что все сделано". "Нажимать,-- проговорил Лужин иподнял палец.-- Если будет  нажимать  пломба.  Говорилось,  чтоесли  6удет  нажимать,  чтобы  я  приехал пунктуально в четыре.Нажимает. Без десяти четыре". "Вы что-то спутали,--  улыбнуласьжена.--   Но,   конечно,   если   болит,   поезжайте.  А  потомвозвращайтесь домой,  я  буду  дома  к  шести".  "Поужинайте  унас",--  сказала  с  мольбой в голосе мать. "Нет, у нас вечеромгости,-- гости, которых ты не любишь". Лужин махнул  тростью  взнак  прощания  и  влез  в  таксомотор,  кругло  согнув  спину."Маленький маневр",-- усмехнулся он и,  почувствовав,  что  емужарко,   расстегнул   пальто.  После  первого  же  поворота  оностановил таксомотор, заплатил и не торопясь пошел домой. И тутему вдруг показалось, что когда-то он все это уже раз проделал,и он так испугался, что завернул в первый  попавшийся  магазин,решив  новой  неожиданностью  перехитрить  противника.  Магазиноказался парикмахерской, да притом  дамской.  Лужин,  озираясь,остановился,  и  улыбающаяся  женщина  спросила у него, что емунадо. "Купить..." -- сказал Лужин, продолжая озираться, Тут  онувидел восковой бюст и указал на него тростью (неожиданный ход,великолепный  ход).  "Это  не  для продажи",-- сказала женщина."Двадцать марок",-- сказал Лужин и вынул бумажник.  "Вы  хотитекупить  эту  куклу?"--  недоверчиво спросила женщина, и подошелеще кто-то. "Да",-- сказал Лужин и стал  разглядывать  восковоелицо.  "Осторожно,-- шепнул он вдруг самому себе,-- я, кажется,попадаюсь". Взгляд восковой дамы, ее розовые ноздри,-- это тожебыло когда-то. "Шутка",-- сказал  Лужин  и  поспешно  вышел  изпарикмахерской.  Ему стало отвратительно неприятно, он прибавилшагу, хотя некуда было спешить. "Домой, домой,-- бормотал он,--там хорошенько все скомбинирую". Подходя к  дому,  он  заметил,что    у   подъезда   остановился   большой,   зеркально-черныйавтомобиль. Господин в котелке  что-то  спрашивал  у  швейцара.Швейцар,  увидав  Лужина,  вдруг протянул палец и крикнул: "Вотон!" Господин обернулся.     ...Слегка  посмуглевший,  отчего   белки   глаз   казалисьсветлее, все такой же нарядный, в пальто с котиковым воротникомшалью,  в  большом  белом  шелковом  кашне, Валентинов шагнул кЛужину  с  обаятельной  улыбкой,--  озарил  Лужина,  словно  изпрожектора,  и  при свете, которым он обдал его, увидел полное,бледное лужинское лицо, моргающие веки, и в следующий  миг  этобледное   лицо  потеряло  всякое  выражение,  и  рука,  которуюВалентинов сжимал в обеих ладонях, была совершенно  безвольная."Дорогой  мой,--  просиял  словами  Валентинов,-- счастлив тебяувидеть. Мне говорили, что ты в  постели,  болен,  дорогой.  Новедь  это  какая-то путаница"... И, при ударении на "путаница",Валентинов выпятил красные, мокрые губы и сладко  сузил  глаза."Однако,  нежности  отложим  на  потом,--  перебил он себя и состуком надел котелок.-- Едем, Дело исключительной  важности,  ипромедление  было  бы...  губительно",--  докончил он, отпахнувдверцу автомобиля; после чего,,  обняв  Лужина  за  спину,  какбудто поднял его с земли и увлек, и усадил, упав с ним рядом нанизкое,  мягкое  сиденье.  На  стульчике,  спереди, сидел бокомнебольшой, востроносый человечек, с поднятым воротником пальто.Валентинов,  как  только  откинулся  и  скрестил   ноги,   сталпродолжать  разговор  с этим человеком, разговор, прерванный назапятой и теперь ускоряющийся  по  мере  того,  как  расходилсяавтомобиль.  Язвительно  и чрезвычайно обстоятельно он распекалего, не обращая никакого внимания на Лужина, который сидел, какбережно прислоненная к чему-то статуя, совершенно оцепеневший ислышавший, как бы сквозь тяжелую  завесу,  смутное,  отдаленноерокотание  Валентинова, Для востроносого это было не рокотание,а очень хлесткие, обидные слова,--  но  сила  была  на  сторонеВалентинова, и обижаемый только вздыхал да ковырял с несчастнымвидом  сальное  пятно  на черном своем пальтишке, а иногда, приособенно  метком  словце,   поднимал   брови   и   смотрел   наВалентинова,  но, не выдержав этого сверкания, сразу жмурился итихо мотал головой. Распекание  продолжалось  до  самого  концапоездки, и, когда Валентинов мягко вытолкнул Лужина на панель изахлопнул  за  собой дверцу, добитый человечек продолжал сидетьвнутри, и автомобиль сразу повез его дальше, и, хотя места былотеперь  много,  он  остался,  уныло  сгорбленный,  на  переднемстульчике.  Лужин меж тем уставился неподвижным и бессмысленнымвзглядом на  белую,  как  яичная  скорлупа,  дощечку  с  чернойнадписью  "Веритас",  но  Валентинов  сразу  увлек его дальше иопустил в кожаное кресло из породы клубных,  которое  было  ещеболее  цепким  и  вязким,  чем  сиденье  автомобиля. В этот мигкто-то взволнованным голосом позвал Валентинова, и он,  вдвинувв  ограниченное  поле лужинского зрения открытую коробку сигар,извинился и исчез. Звук его голоса остался дрожать в комнате, идля  Лужина,  медленно  выходившего  из  оцепенения,  он   сталпостепенно  и  вкрадчиво  превращаться  в некий обольстительныйобраз. При звуке этого голоса, при музыке шахматного  соблазна,Лужин  вспомнил с восхитительной, влажной печалью, свойственнойвоспоминаниям любви, тысячу партий, сыгранных им  когда-то.  Онне  знал,  какую  выбрать, чтобы со слезами насладиться ею, всепривлекало и ласкало воображение, и он летал от одной к другой,перебирая на миг раздирающие душу комбинации.  Были  комбинациичистые  н  стройные,  где  мысль всходила к победе по мраморнымступеням; были нежные содрогания в уголке  доски,  и  страстныйвзрыв,  и  фанфара  ферзя,  идущего на жертвенную гибель... Всебыло прекрасно, все переливы любви, все излучины и таинственныетропы, избранные ею. И эта любовь была гибельна.     Ключ найден. Цель атаки ясна. Неумолимым повторением ходовона приводит опять к той же страсти, разрушающей жизненный сон.Опустошение, ужас, безумие.     "Ах, не надо",-- громко сказал Лужин и попробовал  встать.Но ori был слаб и тучен, и вязкое кресло не отпустило его. Да ичто  он мог предпринять теперь? Его защита оказалась ошибочной.Эту   ошибку   предвидел   противник,   и    неумолимый    ход,подготавливаемый  давно,  был  теперь  сделан. Лужин застонал иоткашлялся, растерянно озираясь. Спереди был круглый  стол,  нанем  альбомы.  журналы,  отдельные листы, фотографии испуганныхженщин и хищно прищуренных  мужчин.  А  на  одной  был  бледныйчеловек  с  безжизненным  лицом  в  больших американских очках,который на руках повис с карниза небоскреба,-- вот-вот сорветсяв  пропасть.  И  опять  раздался  невыносимо  знакомый   голос:Валентинов,  чтобы  не терять времени, заговорил с Лужиным, ещетолько подходя к двери, и, когда  дверь  открыл,  то  продолжалначатую  фразу:  "...крутить  новый  фильм.  Манускрипт сочиненмной.  Представь  себе,  дорогой,  молодую  девушку,  красивую,страстную, в купе экспресса. На одной из станций входит молодоймужчина. Из хорошей семьи. И вот, ночь в вагоне. Она засыпает иво  сне  раскинулась.  Роскошная  молодая  девушка.  Мужчина,--знаешь, такой, полный соку,-- совершенна  чистый,  неискушенныйюнец,  начинает  буквально  терять голову. Он в каком-то трансенабрасывается на нее (...и Валентинов, вскочив, сделал вид, чтотяжело дышит и набрасывается...).  Он  чувствует  запах  духов,кружевное  белье,  роскошное  молодое  тело... Она просыпается,отбрасывает его, кричит (...Валентинов прижал кулак  ко  рту  ивыкатил  глаза...),  вбегает  кондуктор,  пассажиры. Его судят,посылают на каторгу. Старуха мать приходит  к  молодой  девушкеумолять,  чтобы  спасли  сына. Драма девушки. Дело в том, что спервого же момента -- там, в  экспрессе,--  она  им  увлеклась,увлеклась,  увлеклась,  вся  дышит страстью, а он, из-за нее,--понимаешь, вот в  чем  напряжение,--  из-за  нее  отправлен  накаторгу".  Валентинов  передохнул  и  продолжал более спокойно:"Дальше следует его бегство. Приключения. Он меняет  фамилию  истановится  энаменитым  шахматистом, и вот тут-то, мой дорогой,мне нужно твое содействие. У меня явилась  блестящая  мысль.  Яхочу  заснять  как  бы  настоящий  турнир,  чтобы с моим героемиграли настоящие,  живые  шахматисты.  Турати  уже  согласился,Мозер тоже. Необходим еще гроссмейстер Лужин..."     "Я  полагаю,-- продолжал Валентинов после некоторой паузы,во время которой он  глядел  на  совершенно  бесстрастное  лицоЛужина,--  я  полагаю, что он согласится. Он многим обязан мне.Он получит некоторую сумму за это коротенькое  выступление.  Онвспомнит  при  этом,  что,  когда  отец  бросил его на произволсудьбы, я щедро раскошелился.  Я  думал  тогда,  что  ничего,--свои, сочтемся. Я продолжаю так думать".     В  это  мгновение  дверь  с  размаху открылась, и кудрявыйгосподин без пиджака крикнул по-немецки, с тревожной мольбой  вголосе:   "Ах,   пожалуйста,   господин   Валентинов,  на  однуминуточку!" "Прости, дорогой",-- сказал Валентинов  и  пошел  кдвери,  но,  не доходя, круто повернулся, порылся в бумажнике ивыбросил  на  стол  перед  Лужиным  какой-то  листок.  "Недавносочинил,--  сказал он.-- Ты реши покамест. Я через десять минутвернусь".     Он исчез. Лужин осторожно  поднял  веки.  Машинально  взяллисток.  Вырезка из шахматного журнала, диаграмма задачи. В трихода мат. Композиция доктора Валентинова. Задача была холодна ихитра, и, зная Валентинова, Лужин мгновенно нашел ключ. В  этомзамысловатом  шахматном  фокусе  он,  как  воочию,  увидел  всековарство его автора. Из темных слов, только что в таком обилиисказанных Валентиновым, он понял одно:  никакого  кинематографанет,   кинематограф   только   предлог...  ловушка,  ловушка...Вовлечение в шахматную игру, и затем  следующий  ход  ясен.  Ноэтот ход сделан не будет.     Лужин рванулся и, мучительно оскалившись, вылез из кресла.Им овладела  жажда  движений.  Играя  тростью,  щелкая пальцамисвободной руки, он вышел в коридор,  зашагал  наугад,  попал  вкакой-то  двор  и оттуда на улицу. 'Трамвай со знакомым номеромостановился перед ним. Он вошел, сел, но тотчас встал опять  и,преувеличенно   двигая  плечами,  хватаясь  за  кожаные  ремни,перешел  на  другое  место,  около  окна.  Вагон  был   пустой.Кондуктору он дал марку и сильно затряс головой, отказываясь отсдачи.  Невозможно было сидеть на месте. Он вскочил снова, чутьне упал, оттого что трамвай заворачивал, и  пересел  поближе  кдвери. Но и тут он не усидел,-- и, когда, вдруг, ни с того ни ссего,  вагон  наполнился  оравой школьников, десятью старухами,пятьюдесятью толстяками, Лужин продолжал двигаться, наступая начужие ноги, и потом протиснулся к площадке. Увидев свой дом, онпокинул трамвай на ходу, асфальт промчался под  левым  каблукоми,  обернувшись,  ударил  его  в спину, и трость, запутавшись вногах, вдруг выскочила, как освобожденная пружина,  взлетела  кнебу  и  упала рядом с ним. Две дамы подбежали к нему и помоглиему встать. Он ладонью стал сбивать пыль с пальто, надел  шляпуи, не оглядываясь, зашагал к дому. Лифт оказался испорченным, иЛужин на это не попенял. Жажда движений еще не была утолена. Онстал  подниматься  по  лестнице, а так как жил он очень высоко,это  восхождение  продолжалось  долго,  ему  казалось,  что  онвлезает   на   небоскреб.  Наконец  он  добрался  до  последнейплощадки, передохнул  и,  хрустнув  ключом  в  замке,  вошел  вприхожую.  Из кабинета вышла ему навстречу жена. Она была оченькрасная, глаза блестели. "Лужин,-- сказала она,-- где вы были?"Он снял пальто, повесил его, перевесил на  другой  крюк,  хотелеще повозиться; но жена подошла к нему вплотную, и, дугообразноее миновав, он вошел в кабинет, и она за ним. "Я хочу, чтобы высказали,  где  вы были. Отчего у вас руки в таком виде? Лужин!"Он зашагал по кабинету, а потом кашлянул и через прихожую пошелв  спальню,  где  принялся  тщательно  мыть  руки  в   большой,бело-зеленой  чашке,  облепленной  фарфоровым плющом. "Лужин,--растерянно крикнула жена,--  я  же  знаю,  что  вы  не  были  удантиста.  Я  только  что  звонила  к  нему.  Ну,  ответьте мнечто-нибудь". Вытирая руки полотенцем, он обошел спальню и,  всепо-прежнему  неподвижно  глядя перед собой, вернулся в кабинет.Она схватила его за плечо, но  он  не  остановился,  подошел  кокну,  отстранил  штору, увидел в синей вечерней бездне бегущиеогни и, пожевав губами, пошел дальше. И тут  началась  страннаяпрогулка,-- по трем смежным комнатам взад и вперед ходил Лужин,словно  с  определенной  целью,  и  жена то шла рядом с ним, тосадилась куда-нибудь, растерянно на него глядя, и иногда  Лужиннаправлялся  в коридор, заглядывал в комнаты, выходившие окнамиво двор, и опять появлялся в кабинете.  Минутами  ей  казалось,что,  может  быть, все это одна из тяжеленьких лужинских шуток,но было в лице у  Лужина  выражение,  которого  она  не  виделаникогда,  выражение...  торжественное,  что  ли...  трудно былоопределить словами,  но  почему-то,  глядя  на  это  лицо,  оначувствовала  наплыв  неизъяснимого  страха. И он все продолжал,откашливаясь и  с  трудом  переводя  дыхание,  ровной  поступьюходить  по  комнатам.  "Ради  Христа,  садитесь,  Лужин,-- тихоговорила  она,  не  сводя  с  него  глаз.--  Ну,  поговорим   очем-нибудь.   Лужин!  Я  купила  вам  несессер.  Ах,  садитесь,пожалуйста! Вы умрете, если будете так много гулять. Завтра  мыпоедем  на  кладбище. Завтра еще нужно многое сделать. Несессериз крокодиловой кожи. Лужин, пожалуйста!"     Но он не останавливался и только изредка  замедлял  шаг  уокон,  поднимал  руку,  но,  пораздумав, шел дальше. В столовойбыло накрыто на восемь  человек.  Она  спохватилась,  что  вот,сейчас-сейчас,  придут  гости,--  поздно  уже  отзванивать,-- атут... этот ужас. "Лужин,-- крикнула она,-- ведь  сейчас  будутлюди.  Я  не  знаю, что делать... Скажите мне что-нибудь. Можетбыть, у вас несчастье, может быть, вы кого-нибудь встретили  изнеприятных  знакомых?  Скажите  мне. Я так вас прошу, больше немогу просить..."     И  вдруг  Лужин  остановился.   Это   было   так,   словноостановился  весь  мир.  Случилось  же  это  в  гостиной, околограммофона.     "Стоп-машина",-- тихо сказала она  и  вдруг  расплакалась.Лужин  стал  вынимать  вещи  из  карманов,-- сперва самопишущуюручку, потом смятый платок, еще  платок,  аккуратно  сложенный,выданный ему утром; после этого он вынул портсигар с тройкой накрышке,  подарок  тещи,  затем  пустую красную коробочку из-подпапирос, две отдельных папиросы, слегка подшибленных;  бумажники  золотые часы-- подарок тестя-- были вынуты особенно бережно.Кроме всего этого, оказалась еще крупная  персиковая  косточка.Все  эти предметы он положил на граммофонный шкапчик, проверил,нет ли еще чего-нибудь.     "Кажется, все",-- сказал он и застегнул на животе  пиджак.Его  жена подняла мокрое от слез лицо и с удивлением уставиласьна маленькую коллекцию вещей, разложенных Лужиным.     Он подошел к жене и слегка поклонился. Она перевела взглядна его  лицо,  смутно  надеясь,  что  увидит  знакомую   кривуюполуулыбку,-- и точно: Лужин улыбался.     "Единственный  выход,--  сказал  он.--  Нужно  выпасть  изигры". "Игры?  Мы  будем  играть?"--  ласково  спросила  она  иодновременно  подумала,  что  нужно  напудриться,  сейчас гостипридут.     Лужин протянул  руки.  Она  уронила  платок  на  колени  ипоспешно подала ему пальцы.     "Было  хорошо",--  сказал  Лужин и поцеловал ей одну руку,потом другую, как она его учила.  "Вы  что,  Лужин,  как  будтопрощаетесь?"  "Да-да",--  сказал  он,  притворяясь  рассеянным.Потом повернулся и, кашлянув, вышел в коридор. В это  мгновениераздался   звонок   из   прихожей,--   простосердечный   звонокаккуратного гостя. Она поймала мужа в коридоре, схватила его зарукав. Лужин обернулся и, не зная, что сказать, смотрел  ей  наноги.  Из  глубины  выбежала  горничная, и, так как коридор былдовольно  узкий,  произошло  легкое,  торопливое  столкновение:Лужин  слегка  отступил,  потом  шагнул  вперед,  его жена тожедвинулась  туда-сюда,  бессознательно  приглаживая  волосы,   агорничная,  приговаривая  что-то  и  нагибая  голову, стараласьнайти  лазейку,  где  бы  проскочить.   Когда   она,   наконец,проскочила  и  исчезла  за  портьерой,  отделявшей  от коридораприхожую, Лужин, как давеча, поклонился и быстро открыл  дверь,у которой стоял. Сама не зная, почему,-- его жена схватилась заручку двери, которую он уже закрывал за собой; Лужин нажал, онасхватилась крепче и стала судорожно смеяться, пытаясь просунутьколено  в  еще  довольно широкую щель,-- но тут Лужин навалилсявсем телом, и дверь закрылась, щелкнула задвижка, да  еще  ключповернулся  дважды в замке. Меж тем в прихожей уже были голоса,кто-то отдувался, кто-то с кем-то здоровался.     Лужин, заперев дверь, первым  делом  включил  свет.  Белымблеском  раскрылась  эмалевая  ванна  у  левой стены. На правойвисел рисунок карандашом: куб, отбрасывающий тень. В глубине, уокна, стоял невысокий комод. Нижняя часть окна была  как  будтоподернута  ровным  морозом,  искристо-голубая,  непрозрачная. Вверхней части чернела квадратная  ночь  с  зеркальным  отливом.Лужин  дернул  за  ручку  нижнюю  раму,  но что-то прилипло илизацепилось, она не хотела открыться. Он на мгновение задумался,потом взялся за спинку стула, стоявшего подле ванны, и  перевелвзгляд  с этого крепкого, белого стула на плотный мороз стекла.Решившись наконец, он поднял стул за ножки и краем спинки,  кактараном, ударил. Что-то хрустнуло, он двинул еще раз, и вдруг вморозном  стекле появилась черная, звездообразная дыра. Был мигвыжидательной тишины. Затем глубоко-глубоко внизу что-то  нежнозазвенело и рассыпалось. Стараясь расширить дыру, он ударил ещераз,  и  клинообразный  кусок стекла разбился у его ног. Тут онзамер. За дверью были голоса. Кто-то  постучал.  Кто-то  громкопозвал  его  по  имени.  Потом  тишина, я совершенно ясно голосжены: "Милый Лужин, отоприте, пожалуйста". С  трудом  сдерживаятяжкое  свое  дыхание,  Лужин  опустил на пол стул и попробовалвысунуться в окно. Большие клинья и углы еще  торчали  в  раме.Что-то полоснуло его по шее, он быстро втянул голову обратно,--нет,  не  пролезть.  В  дверь забухал кулак. Два мужских голосаспорили, и среди этого грома извивался шепот жены. Лужин  решилбольше  не  бить  стекла,  слишком оно звонко. Он поднял глаза.Верхняя оконница. Но как до нее дотянуться? Стараясь не  шуметьи  ничего  не  разбить,  он  стал  снимать  с  комода предметы:зеркало, какую-то бутылочку, стакан. Делал он  все  медленно  ихорошо, напрасно его так торопил грохот за дверью, Сняв также искатерть,  он  попытался  влезть на комод, приходившийся ему попояс, и это удалось не сразу. Стало душно, он скинул  пиджак  итут  заметил,  что  и  руки  у  него в крови, и перед рубашки вкрасных пятнах. Наконец, он оказался на  комоде,  комод  трещалпод  его  тяжестью.  Он  быстро  потянулся к верхней раме и ужечувствовал, что буханье и голоса  подталкивают  его,  и  он  неможет  не  торопиться.  Подняв  руку,  он  рванул  раму,  и онаотпахнулась.  Черное  небо.  Оттуда,  из  этой  холодной  тьмы,донесся  голос  жены, тихо сказал: "Лужин, Лужин". Он вспомнил,что подальше, полевее, находится окно  спальни,  из  него-то  ивысунулся  этот  шепот.  За  дверью,  меж  тем, голоса и грохотросли, было там человек двадцать,  должно  быть,--  Валентинов,Турати,  старик с цветами, сопевший, крякавший, и еще, и еще, ивсе вместе чем-то  били  в  дрожащую  дверь.  Квадратная  ночь,однако,  была  еще слишком высоко. Пригнув колено, Лужин втянулстул на комод. Стул стоял нетвердо, трудно было  балансировать,все  же  Лужин полез. Теперь можно было свободно облокотиться онижний край черной ночи. Он дышал так громко, что  себя  самогооглушал,  и  уже  далеко,  далеко были крики за дверью, но затояснее был пронзительный голос, вырывавшийся  из  окна  спальни.После  многих  усилий  он  оказался  в  странном  и мучительномположении:  одна  нога  висела  снаружи,  где  была  другая  --неизвестно,  а  тело  никак  не хотело протиснуться. Рубашка наплече порвалась, все лицо  было  мокрое.  Уцепившись  рукой  зачто-то  вверху,  он боком пролез в пройму окна. Теперь обе ногивисели наружу, и надо было  только  отпустить  то,  за  что  ондержался,-- и спасен, Прежде чем отпустить, он глянул вниз. Тамшло     какое-то    торопливое    подготовление:    собирались,выравнивались отражения окон, вся бездна распадалась на бледныеи темные квадраты, и в тот миг, что Лужин разжал  руки,  в  тотмиг,  что хлынул в рот стремительный ледяной воздух, он увидел,какая именно вечность угодливо и  неумолимо  раскинулась  передним.     Дверь выбили. "Александр Иванович, Александр Иванович!" --заревело несколько голосов. Но никакого Александра Ивановича небыло.