12

Большая поездка куда-нибудь за границу была отложена довесны,-- единственная уступка, которую Лужина сделалародителям, желавшим хоть первые несколько месяцев бытьпоблизости. Сама Лужина немного боялась для мужа жизни вБерлине, опутанном шахматными воспоминаниями; впрочем,оказалось, что Лужина и в Берлине нетрудно развлекать. Большая поездка куда-нибудь за границу, разговоры о неи,путевые замыслы. В кабинете, очень Лужину полюбившемся, нашелсяв книжном шкалу великолепный атлас. Мир, сперва показываемый,как плотный шар, туго обтянутый сеткой долгот и широт,развертывался плоско, разрезался на две половины и затемподавался по частям. Когда он развертывался, какая-нибудьГренландия, бывшая сначала небольшим придатком, простымаппендиксом, внезапно разбухала почти до размеров ближайшегоматерика. На полюсах были белые проплешины. Ровной лазурьюпростирались океаны. Даже на этой карте было бы достаточноводы, чтобы, скажем, вымыть руки,-- что же это такое на самомделе,-- сколько воды, глубина, ширина... Лужин показал жене всеочертания, которые любил в детстве,-- Балтийское море, похожеена коленопреклоненную женщину, ботфорту Италии, каплю Цейлона,упавшую с носа Индии. Он считал, что экватору не везет,-- всебольше идет по морю,-- правда, перерезает два континента, но неполадил с Азией, подтянувшейся вверх: слишком нажал и раздавилто, что ему перепало,-- кой-какие кончики, неаккуратныеострова. Он знал самую высокую гору и самое маленькоегосударство и, глядя на взаимное расположение обеих Америк,находил в их позе что-то акробатическое. "Но в общем все этоможно было бы устроить пикантнее,-- говорил он, показывая накарту мира.-- Нет тут идеи, нет пуанты". И он даже немногосердился, что не может найти значения всех этих сложныхочертаний, и долго искал возможность, как искал ее в детстве,пройти из Северного моря в Средиземное по лабиринтам рек илипроследить какой-нибудь разумный узор в распределении горныхцепей. "Куда же мы поедем?"-- говорила жена и слегкапричмокивала, как делают взрослые, когда, начиная игру сребенком, изображают приятное предвкушение. И затем она громконазывала романтические страны. "...Вот сперва на Ривьеру,--предлагала она.-- Монте-Карло, Ницца. Или, скажем, Альпы".-- "Апотом немножко сюда,-- сказал Лужин.-- В Крыму есть оченьдешевый виноград",-- "Что вы, Лужин, Господь с вами, в Россиюнам нельзя".-- "Почему? -- спросил Лужин.-- Меня туда звали".--"Глупости, замолчите, пожалуйста",-- сказала она, рассердившисьне столько на то, что Лужин говорит о невозможном, сколько нато, что косвенно вспомнил нечто, связанное с шахматами."Смотрите сюда,-- сказала она, и Лужин покорно перевел глаза надругое место карты.-- Вот тут, например, Египет, пирамиды. Авот Испания, где делают ужасные вещи с бычками..." Она знала, что во многих городах, которые они могли быпосетить, Лужин, вероятно, не раз уже побывал, и потому, воизбежание вредных реминисценции, больших городов не называла.Напрасная предосторожность. Тот мир, по которому Лужин в своевремя разъезжал, не был изображен на карте, и, если бы онаназвала ему Рим или Лондон, то, по звуку этих названий в ееустах и по полной ноте на карте, он представил бы себе что-тосовсем новое, невиданное, а ни в коем случае не смутноешахматное кафе, которое всегда было одинаково, находись оно вРиме, Лондоне или в той же невинной Ницце, доверчиво названнойею. Когда же она принесла из железнодорожного бюромногочисленные проспекты, то еще резче как будто отделился миршахматных путешествий от этого нового мира, где прогуливаетсятурист в белом костюме, с биноклем на перевязи. Были черныесилуэты пальм на розовом закате, и опрокинутые силуэты этих жепальм в розовом, как закат, Ниле. Было до непристойности синееморе, сахарно белая гостиница с пестрым флагом, веющим в другуюсторону, чем дымок парохода на горизонте, были снеговые вершиныи висячие мосты, и лагуны с гондолами, и в бесконечномколичестве старинные церкви, и какой-нибудь узенький переулок,и ослик с двумя толстыми тюками на боках... Все было красиво,все было забавно, перед всем неведомый автор проспектовприходил в восторг, захлебывался похвалами... Звонкие названия,миллион святых, воды, излечивающие от всех болезней, возрастгородского вала, гостиницы первого, второго, третьего разряда-- от всего этого рябило в глазах, и все было хорошо, всюдуждали Лужина, звали громовыми голосами, безумели отсобственного радушия и, не спрашивая хозяина, раздаривалисолнце. В эти же первые дни супружества Лужин посетил конторутестя. Тесть что-то диктовал, а пишущая машинка твердил" свое--скороговоркой повторяла слово "то", приблизительно со следующейинтонацией: "то ты пишешь не то, Тото, то -- то то, то этомешает писать вообще",-- и что-то с треском передвигалось.Тесть ему показал стопки бланков, бухгалтерские книги сзетоподобными линиями на страницах, книги с оконцами накорешках, чудовищно толстые тома коммерческой Германии, счетнуюмашину, очень умную, совершенно ручную. Однако, больше всегоЛужину понравился Тото, пишущий не то, слова, быстропосыпавшиеся на бумагу, чудесная ровность лиловых строк и сразунесколько копий. "Я бы тоже... Надо знать",-- сказал он. итесть одобрительно кивнул, и пишущая машинка появилась у Лужинав кабинете. Ему было предложено. что один из конторскихслужащих придет и ему все объяснит, но он отказался, ответив,что научится сам. И точно: он довольно быстро разобрался вустройстве, научился вставлять ленту, вкатывать листы,подружился со всеми рычажками. Труднее оказалось запомнитьрасположение букв, стукание шло чрезвычайно медленно; никакойтотовой скороговорки не получалось, и почему-то с первого жедня -- пристал восклицательный знак,-- выскакивал в самыхнеожиданных местах. Сперва он переписал полстолбца из немецкойгазеты, а потом сам кое-что сочинил. Вышло короткое письмецотакого содержания: "Вы требуетесь по обвинению в убийстве.Сегодня 27 ноября. Убийство и поджог. Здравствуйте, милостиваягосударыня! Теперь, когда ты нужен, восклицательный знак, гдеты? Тело найдено. Милостивая государыня!! Сегодня придетполиция!!!" Лужин перечел это несколько раз и, вставив обратнолист, подписал довольно криво, мучительно ища букв: "АббатБузони". Тут ему стало скучно, дело шло слишком медленно. Икак-нибудь нужно было приспособить написанное письмо. Порывшисьв телефонной книге, он выискал некую Луизу Альтман, рантьершу,написал от руки адрес и послал ей свое сочинение. Некоторым развлечением служил и граммофон. Бархатнымголосом пел шоколадного цвета шкапчик под пальмой, и Лужин,обняв жену, сидел на диване, и слушал, и думал о том, что скороночь. Она вставала, меняла пластинку, держа диск к свету, и нанем был зыбкий сектор шелкового блеска, как лунная гралица наморе. И снова шкапчик источал музыку, и опять садилась рядомжена, опускала подбородок на скрещенные пальцы и слушала,моргая. Лужин запоминал мотивы и даже пытался их напевать. Былистонущие, трескучие, улюлюкающие танцы и нежнейший американец,поющий шепотом, и была целая опера в пятнадцать пластинок --"Борис Годунов" -- с колокольным звоном в одном месте и сжутковатыми паузами. Часто заходили родители жены, и было заведено, что трираза в неделю Лужины у них обедают. Мать не раз пробовалаузнать у дочери кое-какие подробности брака н пытливоспрашивала; "Ты беременна? Я уверена, что уже беременна". "Дачто ты,-- отвечала дочь,-- я давно родила". Была она все так жеспокойна, и так же улыбалась исподлобья, и так же звала Лужинапо фамилии и на вы. "Мой бедный Лужин,-- говорила она, нежновыдвигая губы,-- мой бедный, бедный". И Лужин щекой терся об ееплечо, и она смутно думала, что, вероятно, бывают ещеблаженства, кроме блаженства сострадания, но что до этого ейнет дела. Единственной ее заботой в жизни было ежеминутноестарание возбуждать в Лужине любопытство к вещам, поддерживатьего голову над темной водой, чтоб он мог спокойно дышать. Онаспрашивала Лужина по утрам, что он видел во сне, веселила егоутренний аппетит то котлеткой, то английским мармеладом, водилаего гулять, подолгу останавливалась с ним перед витринами,читала ему вслух после обеда "Войну и мир", занималась с нимвеселой географией, под ее диктовку он стучал на машинке.Несколько раз она повела его в музей, показала ему любимые своикартины и объяснила, что во Фландрии, где туманы и дождь,художники пишут ярко, а в Испании, стране солнца, родился самыйсумрачный мастер. Говорила она еще, что вон у того есть чувствостеклянных вещей, а этот любит лилии и нежные лица, слегкаприпухшие от небесной простуды, и обращала его внимание на двухсобак, по-домашнему ищущих крошек под узким, бедно убраннымстолом "Тайной Вечери". Лужин кивал и прилежно щурился, и оченьдолго рассматривал огромное полотно, где художник изобразил всемучение грешников в аду,-- очень подробно, очень любопытно.Побывали они и в театре, и в Зоологическом саду, и вкинематографе, причем оказалось, что Лужин никогда раньше вкинематографе не бывал. Белым блеском бежала картина, и,наконец, после многих приключений, дочь вернулась в родной домзнаменитой актрисой и остановилась в дверях, а в комнате, невидя ее, поседевший отец играет в шахматы с совершенно неизменившимся за эти годы доктором, верным другом семьи. Втемноте раздался отрывистый смех Лужина. "Абсолютно невозможноеположение фигур",-- сказал он, но тут, к великому облегчениюего жены,-- все переменилось, и отец, увеличиваясь, шел назрительный зал и вовсю разыгрался, сперва расширились глаза,потом легкое дрожание, ресницы хлопнули, еще некотороедрожание, и медленно размякли, подобрели морщины, медленнаяулыбка бесконечной нежности появилась на его лице, продолжавшемдрожать,-- а ведь старик-то, господа, в свое время проклялдочь... Но доктор -- доктор стоит в стороне, он помнит,--бедный, скромный доктор,-- как она, молоденькой девочкой, всамом начале картины, бросала в него цветами через изгородь,пока он, лежа на траве, читал книгу: он тогда поднял голову:просто-- изгородь, но вдруг из-за нее вырастает девическийпробор, а потом пара большущих глаз,-- ах ты. Господи Боже мой,какое лукавство, какая игривость! Вали, доктор, через изгородь-- вон бежит милая шалунья, прячется за стволы -- лови, лови,доктор! Но теперь все это прошло. Склонив голову, безвольноопустив руки, в одной -- шляпа, стоит знаменитая актриса--(ведь она падшая, падшая...). А отец, продолжая дрожание,принимается медленно открывать объятья, и вдруг она опускаетсяна колени перед ним. Лужин стал сморкаться. Когда же они вышлииз ки-иематографа, у него были красные глаза, и он покашливал иотрицал, что плакал. И на следующий день, за утренним кофе, онвдруг облокотился на стол и задумчиво сказал: "Очень, оченьхорошо".-- Он подумал еще и добавил: "Но играть они не умеют"."Как не умеют?-- удивилась жена.-- Это же первоклассныеактеры". Лужин искоса взглянул на нее и сразу отвел глаза, ичто-то ей не понравилось в этом. Внезапно она поняла, в чемдело, стала решать про себя вопрос, как заставить Лужина забытьэту несчастную игру в шахматы, которую дурак режиссер счелнужным ввести для настроения. Но Лужин, по-видимому, тотчас самзабыл,-- увлекся настоящим русским калачом, который прислалатеща, и глаза у него были опять совсем ясные. Так прошел месяц, другой. Зима была в тот год белая,петербургская. Лужину сшили ватное пальто. Нищим русским быливыданы некоторые старые лужинские вещи,-- между прочим зеленоешерстяное кашне швейцарского происхождения. Нафталинные шарикиисточали грустный, шероховатый запах. В прихожей виселобреченный пиджак. "Он такой комфортабельный,-- взмолилсяЛужин,-- такой чрезвычайно комфортабельный". "Оставьте,--сказала жена из спальни.-- Я его еще не осмотрела. Он,вероятно, кишит молью". Лужин снял смокинг, который примерял,чтобы посмотреть, не очень ли он располнел за последний месяц(располнел, располнел,-- а завтра большой русский бал,благотворительное веселье), и с любовью влез в рукаваобреченного. Милейший пиджак, никаких молей нет и в помине. Воттолько в кармане дырка, но не насквозь, как иногда бывало."Чудно",-- крикнул он тонким голосом. Жена, с носком в руке,выглянула в прихожую. "Снимите, Лужин. Он же рваный, пыльный.Бог знает, сколько лежал". "Нет, нет",-- сказал Лужин. Онаосмотрела его со всех сторон; Лужин стоял и хлопал себя победрам, и между прочим почувствовал, что как будто есть что-тов кармане, сунул руку -- нет, ничего, только дыра. "Он оченьдряхлый,-- проговорила жена, поморщившись,-- но может быть, какрабочая куртка..." "Умоляю",-- сказал Лужин. "Ну, Бог с вами,--только дайте потом горничной хорошенько выколотить". "Нет, ончистый",-- сказал про себя Лужин и решил его вешать где-нибудьв кабинете, в какой-нибудь шкапчик, снимать и вешать, как этоделают чиновники. Снимая его, он опять почувствовал, что какбудто пиджак с левой стороны чуть тяжелее, но вспомнил, чтокарманы пусты, и причины тяжести не исследовал. А вот смокингстал тесноват, прямо тесноват. "Бал",-- произнес Лужин ипредставил себе много, много кружащихся пар. Оказалось, что бал происходит в залах одной из лучшихберлинских гостиниц. У вешалок было много народа, гардеробщицыпринимали и уносили вещи, как спящих детей. Лужину выдалиладный металлический номерок. Он хватился жены, но сразу нашелее: стояла перед зеркалом. Он приложил металлический кружок кнежной впадине ее гладкой напудренной спины. "Брр, холодно",--воскликнула она, поводя лопаткой. "Под руку, под руку,-- сказалЛужин.-- Мы должны войти под руку". Так они и вошли. Первое,что увидел Лужин, была его теща, помолодевшая, румяная, ввеликолепном, сверкающем кокошнике. Она продавала крюшон, ипожилой англичанин (просто спустившийся из своего номера)быстро пьянел, облокотись на ее стол. На другом столе, околоразноцветно освещенной елки, было лотерейное нагромождение:представительный самовар в красно-синих бликах со стороны елки,куклы в сарафанах, граммофон, ликеры (дар Смирновского). Натретьем были сандвичи, итальянский салат, икра -- и прекраснаябелокурая дама кричала кому-то: "Марья Васильевна, МарьяВасильевна, почему опять унесли... я же просила..." "Здравияжелаю",-- сказал кто-то рядом, и жена подняла выгнутуюпо-лебединому руку. А дальше, в другом зале, была уже музыка, ив пространстве между столиками топтались и кружились танцующие;чья-то спина с размаху налетела на Лужина, и он крякнул иотступил. Жена его исчезла, и он, ища ее глазами, направилсяобратно, в первый зал. Тут томбола привлекла опять еговнимание. Выплачивая каждый раз марку, он погружал руку в ящики вытаскивал трубочкой свернутый билетик. Сопя носом ивытягивая губы, он долго разворачивал трубочку и, не найдяникакой цифры снутри, смотрел, нет ли ее на другой, внешнейстороне,-- бесполезное, но очень обычное искание. В концеконцов, он выиграл детскую книжку, какого-то "Кота-Мурлыку", и,не зная, что с ней делать, оставил ее на чьем-то столике, гдедва полных бокала ждали возвращения танцевавшей четы. Ему сталовдруг неприятно от тесноты и движения, от взрывов музыки, инекуда было деться, и все, вероятно, смотрели на него иудивлялись, почему он не пляшет. Жена в перерывах между танцамиискала его в другом зале, и на каждом шагу ее останавливализнакомые. Было очень много народу на этом балу,-- был с трудомдобытый иностранный посланник, и знаменитый русский певец, идве кинематографических актрисы. Ей указали на их столик: дамынапоказ улыбались, и кавалеры их -- трое раскормленных мужчинрежиссерско-купеческого образца -- цыкали, щелкали пальцами иругали бледного, потного лакея за медлительность инерасторопность. Один из этих мужчин показался ей особеннопротивным: белозубый, с сияющими карими глазами; покончив слакеем, он громко стал рассказывать что-то, вставляя в русскуюречь самые истасканные немецкие словечки. И вдруг, ни с того,ни с сего, ей стало грустно, что все смотрят на этихкинематографических дам, на певца, на посланника, и никто какбудто не знает, что на балу присутствует шахматный гений, чьеимя было в миллионах, газет, чьи партии уже названыбессмертными. "С вами удивительно легко танцуется. Паркет тутхороший. Извините. Ужасно тесно. Сбор будет отличный. Вот этот-- из французского посольства. С вами танцуется удивительнолегко". На этом обыкновенно разговор и прекращался, с нейлюбили танцевать, но не знали, о чем собственно разговаривать.Довольно красивая, но скучная молодая дама. И этот странныйбрак с каким-то неудачным музыкантом или что-то вроде этого."Как вы сказали -- бывший социалист? Игрок? Вы у них бываете,Олег Сергеевич?" Тем временем Лужин нашел глубокое кресло недалеко отлестницы и глядел из-за колонны на толпу, куря тринадцатуюпапиросу. В другое кресло, рядом, предварительно осведомившись,не занято ли оно, сел смуглый господин с тончайшими усиками.Мимо все проходили люди, и Лужину постепенно становилосьстрашно. Некуда было взглянуть, чтобы не встретитьлюбопытствующих глаз, и по проклятой необходимости глядетькуда-нибудь, он уставился на усики соседа, который,по-видимому, тоже был поражен и озадачен всем этим шумным иненужным кавардаком. Господин, почувствовав взгляд Лужина,повернул к нему лицо. "Давно я не был на балу",-- сказал ондружелюбно и усмехнулся, покачивая головой. "Главное, не надосмотреть",-- глухо произнес Лужин, устроив из ладоней подобиешор. "Я издалека приехал,-- деловито сказал господин.-- Менясюда затащил приятель. Я, по правде говоря, устал". "Усталостьи тяжесть,-- кивнул Лужин.-- Неизвестно, что все это значит.Превосходит мою концепцию". "В особенности, если, как я,работаешь на бразильской плантации",-- сказал господин."Плантации",-- как эхо, повторил за ним Лужин. "Странно у вастут живут,-- продолжал господин.-- Мир открыт со всех четырехсторон, а тут отбиваются чарльстончики на весьма ограниченномкусочке паркета". "Я тоже уеду,-- сказал Лужин.-- Я досталпроспекты". "Чего моя нога хочет,-- воскликнул господин.--Вольному страннику-- попутный ветер. И какие чудесные страны...Я встретил немецкого ботаника в лесах за Рио Негро и жил сженою французского инженера на Мадагаскаре". "Нужно будетдостать,-- сказал Лужин.-- Очень вообще привлекательная вещь --проспекты. Все крайне подробно". "Лужин, вот вы где",-- вдруг окликнул его голос жены; онабыстро проходила мимо под руку с отцом. "Я сейчас вернусь,только достану для нас столик",-- крикнула она, оглядываясь, иисчезла. "Ваша фамилия -- Лужин?" -- с любопытством спросилгосподин. "Да-да,-- сказал Лужин,-- но это не играет значения","Лужина я одного знал,-- медленно произнес господин, щурясь(ибо память человека близорука).-- Я знал одного. Вы не училисьслучайно в Балашевском училище?" "Предположим",-- ответил Лужини, охваченный неприятным подозрением, стал вглядываться в лицособеседника. "В таком случае мы одноклассники! -- воскликнултот.-- Моя фамилия Петрищев. Помните меня? Ну, конечно,помните! Вот так случай. По лицу я вас никогда бы не узнал.Нет, не вас,-- тебя. Позволь, Лужин... Твое имя-отчество... Ах,кажется, помню,-- Антон... Антон... Как дальше?" "Ошибка,ошибка",-- содрогнувшись, сказал Лужин. "Да, у меня памятьплоха,-- продолжал Петрищев.-- Я забыл многие имена. Вот,например, помните,-- был у нас такой тихий мальчик. Потом онпотерял руку в бою у Врангеля, как раз перед эвакуацией. Явидел его в церкви в Париже. Ну, как его имя?" "Зачем этонужно?-- сказал Лужин.-- Зачем о нем столько говорить?" "Нет,не помню,-- вздохнул Петрищев, оторвав ладонь ото лба.-- Новот, например, был у нас Громов: он тоже теперь в Париже;кажется, хорошо устроился. Но где другие? Где они все?Рассеялись, испарились. Странно об этом думать. Ну, а вы какживете, ты как живешь, Лужин?" "Благополучно",-- сказал Лужин иотвел глаза от лица разошедшегося Петрищева, увидев его вдругтаким, как оно было тогда: маленькое, розовое, невыносимонасмешливое. "Прекрасные были времена,-- крикнул Петрищев.--Помните, помнишь, Лужин, Валентина Иваныча? Как он с картоймира ураганом влетал в класс? А тот, старичок,-- ах, опятьзабыл фамилию,-- помните, как он, трясясь, говорил: "ну-те,тьфу, пустая голова... Позолотить бы, да и только!" Прекрасныевремена. А как мы по лестнице шпарили вниз, во двор, помните? Акак на вечеринке оказалось, что Арбузов умеет играть на рояле?Помните, как у него никогда опыты не выходили? И какую мы на"опыты" придумали рифму?" "...просто не реагировать",-- быстросказал про себя Лужин. "И все это рассеялось,-- продолжалПетрищев.-- Вот мы здесь на балу... Ах, кстати, я как будтопомню... Ты чем-то таким занимался, когда ушел из школы. Чтоэто было? Да, конечно,-- шахматы!" "Нет-нет,-- сказал Лужин.--Ради Бога, зачем это вы..." "Ну, простите,-- добродушнопроговорил Петрищев.-- Значит, я путаю. Да-да, дела... Бал вполном разгаре. А мы тут беседуем о прошлом. Я, знаете,объездил весь мир... Какие женщины на Кубе! Или вот, например,однажды в джунглях..." "Он все врет,-- раздался ленивый голос сзади.-- Никогда онни в каких джунглях не бывал". "Ну, зачем ты все портишь",-- протянул Петрищев,оборачиваясь. "Вы его не слушайте,-- продолжал лысый долговязыйгосподин, обладатель ленивого голоса.-- Он как попал из Россиив Париж, так с тех пор только третьего дня и выехал". "Позволь,Лужин, тебе представить",-- со смехом начал Петрищев; но Лужинпоспешно удалялся, вобрав голову в плечи и от скорой ходьбыстранно виляя и вздрагивая. "Отваливает,-- удивленно сказал Петрищев и добавилраздумчиво:-- В конце концов, я, может быть, принял его задругого". Лужин, натыкаясь на людей и с плачущим звуком восклицая"пардон, пардон!", все натыкаясь на людей и стараясь несмотреть на их лица, искал жену и, когда внезапно увидел,схватил ее сзади за локоть, так что она, вздрогнув, обернулась;но сперва он ничего не мог сказать, слишком запыхался. "В чемдело?" -- спросила она со страхом. "Уйдем, уйдем",-- забормоталон, не отпуская ее локтя. "Успокойтесь, пожалуйста, Лужин, ненадо так,-- сказала она, слегка оттесняя его в сторону, чтобыне слышали посторонние.-- Почему вы хотите уехать?" "Там одинчеловек,-- проговорил Лужин, прерывисто дыша.-- И такиенеприятные разговоры", "...которого вы прежде знали?"--спросила она тихо. "Да-да,-- закивал Лужин.-- Уедем. Я прошу". Жмурясь, чтобы Петрищев не заметил его, он протиснулся впереднюю, стал шарить в карманах, отыскивая номер, нашел его,после нескольких огромных секунд переполоха и отчаяния;топтался на месте от нетерпения, пока гардеробщица, каксомнамбула, искала вещи... Он первым оделся и первым вышел, ижена быстро следовала за ним, запахивая на ходу кротовую шубу.Только в автомобиле Лужин задышал спокойно, и выражениерастерянной хмурости сменилось виноватой полуулыбочкой. "МиломуЛужину было неприятно",-- сказала жена, гладя его по руке."Школьный товарищ, подозрительный субъект",-- пояснил Лужин."Но теперь милому Лужину хорошо",-- прошептала жена ипоцеловала его мягкую руку. "Теперь все прошло",-- сказалЛужин. Но это было не совсем так. Что-то осталось,-- загадка,заноза. По ночам он стал задумываться над тем, почему так жуткабыла эта встреча. Конечно, были всякие отдельныенеприятности,-- то, что Петрищев когда-то мучил его в школе, атеперь вспомнил косвенным образом некую растерзанную книжку, ито, что целый мир, полный экзотических соблазнов, оказалсяобманом хлыща, и уже нельзя было впредь доверять проспектам. Ноне сама встреча была страшна, а что-то другое,-- тайный смыслэтой встречи, который следовало разгадать. Он стал по ночамнапряженно думать, как бывало думал Шерлок над сигарнымпеплом,-- и постепенно ему стало казаться, что комбинация ещесложнее, чем он думал сперва, что встреча с Петрищевым толькопродолжение чего-то, и что нужно искать глубже, вернутьсяназад, переиграть все ходы жизни от болезни до бала.