11

     В зачаточном пиджаке без одного рукава, стоял  обновляемыйЛужин  боком  к трюмо, и лысый портной то проводил мелом по егоплечам и спине, то  втыкал  в  него  булавки,  с  поразительнойловкостью вынимая их изо рта, где, по-видимому, они естественноросли.   Из   всех   образцов   сукна,   аккуратно,  по  тонам,расположенных в альбоме, Лужин выбрал  квадрат  темно-серый,  иневеста  долго  щипала  соответствующее  сукно, которое портнойбросил с глухим стуком на прилавок,  молниеносно  развернул  и,выпятившись,  прижал  к  груди,  словно  прикрывая  наготу. Онанашла,  что  сукно  склонно  мяться,  и  тогда  лавина  плотныхсвертков  стала  заносить  прилавок,  и  портной,  моча палец онижнюю губу, разворачивал, разворачивал. Выбрано  было  наконецсукно,  тоже  темно-серое,  но  гибкое и нежное, даже как будточуть мохнатое,  и  теперь  Лужин,  распределенный  в  трюмо  почастям,  по  разрезам,  словно  для наглядного обучения (...вотчисто выбритое, полное лицо, вот то же лицо в  профиль,  а  вотредко   самим  субъектом  видаемый  затылок,  довольно  короткоподстриженный, со складочками на шее  и  слегка  оттопыренными,розовым светом пронизанными ушами...), посматривал на себя и наматерию,  не  узнавая в ней прежней гладкой и щедрой целины. "Ядумаю, что нужно спереди чуточку  уже",--  сказала  невеста,  ипортной,   отойдя  на  шаг,  прищурился  на  лужинскую  фигуру,промурлыкал с вежливым смешком, что господин несколько в  теле,а  потом  взялся  за  новорожденные  отвороты, что-то подтянул,что-то подколол, меж тем, как  Лужин,  с  жестом,  свойственнымвсем людям в его положении, слегка отводил руку или сгибал ее влокте,  глядя  себе  на  кисть и стараясь свыкнуться с рукавом.Мимоходом  портной  полоснул  его  мелом  по  сердцу,   намечаякарманчик,  после чего безжалостно сорвал уже как будто готовыйрукав и стал проворно вынимать булавки из лужинского живота.     Кроме  хорошего  костюма,  Лужину  был  сделан   и   фрак;старомодный  же смокинг, найденный на дне его сундучка, был темже портным изменен к лучшему. Его невеста  не  смела  спросить,боясь возбудить шахматные воспоминания, зачем нужны были Лужинув прежние дни смокинг и шапокляк, и поэтому никогда не узнала онекоем  большом  обеде  в Бирмингаме, на котором, между прочим,Валентинов... Ну да Бог с ним.     Обновление  лужинской  оболочки  этим   не   ограничилось.Появились  рубашки, галстуки, носки,-- и Лужин все это принималс беззаботным интересом. Из санатории он переехал в  небольшую,с  веселыми обоями, комнату, снятую во втором этаже невестиногодома, и, когда он переезжал, у него было точь-в-точь  такое  жечувство,  как  когда  в детстве возвращался из деревни в город.Всегда странно это городское новоселье. Спать ляжешь, и все такново:  в  тишине  плетущимся  цоканием  оживают  на   несколькомгновений  ночные  торцы, окна завешены плотнее и пышнее, чем вусадьбе; во мраке, едва  облегченном  светлой  чертой  неплотнозакрытой  двери,  выжидательно  застыли предметы, еще не совсемпотеплевшие, не до конца возобновившие знакомство после долгоголетнего перерыва. А проснешься-- трезвый серый свет за  окнами,в  молочной мути неба скользит солнце, похожее на луну, и вдругв  отдалении  --  наплыв  военной  музыки:   она   приближаетсяоранжевыми  волнами,  прерывается торопливой дробью барабана, ивскоре все смолкает, и, вместо щекастых трубных  звуков,  опятьневозмутимый стук копыт, легкое дребезжание петербургского утра     "Вы  забываете тушить свет в коридоре,-- с улыбкой сказалапожилая немка, сдававшая ему комнату.-- Вы забываете  закрыватьвашу  дверь  на  ночь".  И невесте его она тоже пожаловалась --рассеян, мол, как старый профессор.     "Вам  уютно,  Лужин?--  спрашивала  невеста.--  Вы   спитехорошо,  Лужин? Нет, я знаю, что неуютно, но ведь это скоро всеизменится". "Не  надо  больше  откладывать,--  бормотал  Лужин,обняв  ее  и  скрестив  пальцы  у  нее  на  бедре.--  Садитесь,садитесь, не надо откладывать. Давайте, завтра вступим. Завтра.В самый законный брак". "Да, скоро, скоро,-- отвечала она.-- Нонельзя же в один день. Есть еще одно учреждение. Там мы с  вамибудем  висеть  на  стене в продолжение двух недель, и ваша женатем временем приедет из Палермо, посмотрит на имена  и  скажет:нельзя, Лужин -- мой".     "Затеряла,--  ответила мать, когда она к ней обратилась засвоей метрикой.-- Засунула  и  затеряла.  Не  знаю,  ничего  незнаю".  Бумага,  однако, быстрехонько нашлась. Да и поздно былотеперь  предупреждать,  запрещать,  придумывать  трудности.   Сроковой гладкостью подкатывала свадьба, которую было невозможнозадержать,  словно  стоишь  на  льду,  скользко,  нет упора. Ейпришлось смириться и подумать о том, чем украсить и как  податьдочернего  жениха,  чтобы  не  стыдно  было перед людьми, и каксобраться  с  силами,  чтобы  на  свадьбе   улыбаться,   игратьдовольную  мать, хвалить честность и доброту Лужина. Думала онаи о том, сколько уже ушло денег на Лужина и сколько еще  уйдет,и  старалась  изгнать  из воображения страшную картину: Лужин вдезабилье,  пышущий  макаковой  страстью,  и  ее  из  упрямствапокорная,  холодная,  холодная  дочь.  Меж  тем и рама для этойкартины была готова. Была снята поблизости не очень дорогая, нонедурно обставленная квартира, правда -- в пятом этаже, но  чтоже  делать,  для  лужинской  одышки есть лифт, да и лестница некрута, со стульчиком на каждой площадке, под  расписным  окном.Из просторной прихожей, условно оживленной силуэтными рисункамив  черных рамочках, дверь налево открывалась в спальню, а дверьнаправо -- в кабинет. Далее, по  правой  же  стороне  прихожей,находилась  дверь  в  гостиную;  смежная  с  нею  столовая быланесколько длиннее, за  счет  прихожей,  которая  в  этом  местеблагополучно    превращалась    в    коридор,--    превращение,целомудренно скрытое плюшевой портьерой на кольцах.  Налево  откоридора  была  ванная,  за  нею  людская, а в конце -- дверь вкухню.     Будущей   обитательнице    этой    квартиры    понравилосьрасположение  комнат; их обстановка пришлась ей менее по вкусу.В кабинете стояли коричневые бархатные  кресла,  книжный  шкап,увенчанный  плечистым,  востролицым  Данте в купальном шлеме, ибольшой, пустоватый письменный стол  с  неизвестным  прошлым  инеизвестным  будущим,  Валкая  лампа на черном витом столбе подоранжевым абажуром высилась подле оттоманки,  на  которой  былизабыты   светлошерстый   медвежонок  и  толстомордая  собака  сширокими розовыми подошвами и пятном на глазу.  Над  оттоманкойвисел фальшивый гобелен, изображавший пляшущих поселян.     Из кабинета -- ежели легонько толкнуть раздвижные двери --открывался  сквозной  вид:  паркет гостиной и дальше столовая сбуфетом, уменьшенным перспективой. В  гостиной  зеленым  лоскомотливала  пальма,  по паркету были рассеяны коврики. Наконец,--столовая, с выросшим теперь до естественной величины буфетом  ис  тарелками  по  стенам.  Над  столом одинокий пушистый чертикповисал с низкой лампы. Окно было фонарем, и оттуда можно  быловидеть  сквер с фонтаном в конце улицы. Вернувшись к столу, онапоглядела через гостиную в даль кабинета, на  гобелен,  в  своюочередь  уменьшившийся,  затем  вышла  из  столовой в коридор инаправилась  через  прихожую  в  спальню.  Там  стояли,   тесноприжавшись друг к дружке, две пухлые постели. Лампа оказалась вмавританском  стиле, занавески на окнах были желтые, что сулилопо утрам  обманный  солнечный  свет,--  и  в  простенки  виселагравюра:  вундеркинд  в  ночной  рубашонке  до  пят  играет  наогромном рояле, и отец, в  сером  халате,  со  свечой  в  руке,замер, приоткрыв дверь,     Кое-что пришлось добавить, кое-что изъять. Из гостиной былубран  портрет  хозяйского  дедушки,  а  из  кабинета  поспешноизгнали  восточного  вида  столик  с  перламутровой   шахматнойдоской.  Окно  в  ванной  комнате,  снизу голубовато-искристое,будто  подернутое  морозом,  оказалось  надтреснутым  в   своейверхней  прозрачной  части, и пришлось вставить новое стекло. Вкухне и в людской побелили потолки. Под сенью  салонной  пальмывырос  граммофон. Вообще же говоря, осматривая и подправляя эту"квартиру на барскую ногу, снятую на скорую руку",-- как  шутилотец,--  она  не  могла отделаться от мысли, что все это тольковременное,  придется,  вероятно,  увезти  Лужина  из   Берлина,развлекать  его  другими странами. Всякое будущее неизвестно,--но иногда оно приобретает особую туманность, словно на  подмогуестественной  скрытности  судьбы приходит какая-то другая сила,распространяющая этот упругий туман,  от  которого  отскакиваетмысль.     Но  как  Лужин  был  мягок и мил в эти дни... Как он уютносидел, одетый в новый костюм и украшенный  дымчатым  галстуком,за чайным столом и вежливо, если и не совсем впопад, поддакивалсобеседнику.  Его  будущая  теща рассказала знакомым, что Лужинрешил бросить шахматную игру. которая  слишком  много  отнималавремени,  но  что он об этом не любит говорить,-- и теперь ОлегСергеевич Смирновский уже не требовал партии, а  с  огоньком  вглазах  раскрывал  ему  таинственные  махинации  масонов и дажеобещал дать прочесть замечательную брошюру.     В учреждениях,  куда  они  ходили  сообщать  чиновникам  онамерении  вступить  в  брак, Лужин вел себя, как взрослый, всебумаги нес сам, благоговейно,  бережно,  и  заполнял  бланки  слюбовью,  отчетливо  выводя  каждую  букву.  Почерк  у него былкругленький, необыкновенно аккуратный, и немало времени уходилона осторожное развинчивание новой самопишущей ручки, которую оннесколько жеманно отряхивал в сторону, прежде чем приступить  кписанию,  а  потом, насладившись скольжением золотого пера, также осторожно совал обратно  в  сердечный  карманчик,  блестящейзацепкой  наружу.  И  с удовольствием он сопровождал невесту помагазинам и ждал, как интересного сюрприза,  квартиры,  которойона решила до свадьбы ему не показывать.     В  течение  двух  недель,  пока  их  имена  были  вывешенынапоказ,-- то на адрес  жениха,  то  на  адрес  невесты,  сталиприходить  предложения  разных  недремлющих  фирм:  экипажи длясвадеб и похорон  (с  изображением  кареты,  запряженной  паройгалопирующих  лошадей), фраки напрокат, цилиндры, мебель, вино,наемные залы, аптекарские принадлежности.  Лужин  добросовестнорассматривал  иллюстрированные  прейскуранты  и  складывал их усебя, удивляясь, почему невеста так презрительно  относится  ковсем  этим  любопытным  предложениям.  Были предложения другогорода. Было то, что Лужин называл "небольшое апарте", с  будущимтестем,  приятный  разговор,  во  время  которого тот предложилустроить его в коммерческое предприятие,-- конечно, погодя,  несейчас,  пускай поживут спокойно несколько месяцев. "Жизнь, мойДруг, так устроена,-- говорилось в этой беседе,-- что за каждуюсекунду человек должен платить, по самому минимальному расчету,1/432 часть пфеннига, и это будет жизнь нищенская; вам же нужносодержать жену,  привыкшую  к  известной  роскоши".  "Да-да",--сказал  Лужин,  радостно  улыбаясь  и  стараясь вывернуть в умесложное вычисление, проделанное с такой  нежной  ловкостью  егособеседником.  "Для  этого требуется несколько больше денег",--продолжал тот, и Лужин затаил дыхание в ожидании нового фокуса."Секунда будет обходиться... дороже. Повторяю, я  готов  первоевремя -- первый год, скажем,-- щедро приходить вам на помощь...Но со временем... Вот вы побываете у меня как-нибудь в конторе,я вам покажу интересные вещи".     Так  приятнейшим  образом  все кругом старалось расцветитьпустоту лужинской жизни. Он  давал  себя  укачивать,  баловать,щекотать,   принимал   с   зажмуренной  душой  ласковую  жизнь,обволакивавшую   его   со   всех   сторон.    Будущее    смутнопредставлялось ему, как молчаливое объятие, длящееся без конца,в  счастливой  полутемноте,  где  проходят,  попадают  в  луч искрываются опять, смеясь и покачиваясь,  разнообразные  игрушкимира  сего.  Но  в  неизбежные минуты жениховского одиночества,поздним  вечером,  ранним  утром,  бывало   ощущение   страннойпустоты,  как  будто в красочной складной картине, составленнойна  скатерти,  оказались   незаполненные,   вычурного   очерка,пробелы.  И  однажды  во  сне он увидел Турати, сидящего к немуспиной. Турати глубоко задумался, опираясь на  руку,  но  из-заего  широкой  спины  не видать было того, над чем он в раздумийпоник. Лужин не хотел это увидеть, боялся увидеть,  но  все  жеосторожно  стал  заглядывать  через  черное  плечо,  И тогда онувидел, что перед Турати стоит тарелка супа и что не  опираетсяон  на  руку,  а  просто  затыкает  за  воротник  салфетку. И вноябрьский  день,  которому  этот  сон   предшествовал,   Лужинженился.     Олег  Сергеевич  Смирновский и некий балтийский барон былисвидетелями того, как Лужина и его невесту  провели  в  большуюкомнату  и  усадили  за длинный стол, покрытый сукном. Чиновникпеременил  пиджак  на  поношенный  сюртук  и   прочел   брачныйприговор.  При  этом все встали. После чего, с профессиональнойулыбкой, чиновник почтил новобрачных сырым рукопожатием, и  всебыло  кончено.  У  выхода толстый швейцар, мечтая о полтиннике,поклонился, поздравляя, и  Лужин  добродушно  сунул  ему  руку,которую  тот  принял  на  ладонь,  не  сразу сообразив, что эточеловеческая рука, а не подачка.     В тот же день было и  церковное  венчание.  Последний  разЛужин  побывал в церкви много лет назад, на панихиде по матери.Пятясь дальше в глубину  прошлого,  он  помнил  ночные  вербныевозвращения  со  свечечкой,  метавшейся  в  руках, ошалевшей оттого, что вынесли ее из теплой церкви  в  неизвестную  ночь,  инаконец  умиравшей  от  разрыва  сердца,  когда  на  углу улицыналетал ветер  с  Невы.  Были  исповеди  в  домовой  церкви  наПочтамтской, и особенно стучали сапоги в ее темноватой пустыне,передвигались,  словно откашливаясь, стулья, на которых друг задругом сидели ожидавшие, и  порой  из  таинственно  завешенногоугла вырывался шепот. И пасхальные ночи он помнил: дьякон читалрыдающим   басом  и,  все  еще  всхлипывая,  широким  движениемзакрывал  огромное  Евангелие...  И  он  помнил,  как  легко  ипронзительно,  вызывая  сосущее  чувство  под ложечкой, звучалонатощак  слово  "фасха"  в  устах  изможденного  священника;  ипомнил,  как  было  всегда  трудно  уловить то мгновение, когдакадило плавно метит в тебя, именно в тебя, а не в соседа, и такпоклониться, чтобы в  точности  поклон  пришелся  на  кадильныйвзмах.  Был  запах  ладана, и горячее падение восковой капли накостяшки  руки,  и  темный,  медовый  лоск  образа,  ожидавшеголобзания. Томные воспоминания, смуглота, поблескиванья, вкусныйцерковный  воздух  и  мурашки  в ногах. И ко всему этому теперьприбавилась дымчатая невеста, и  венец,  который  вздрагивал  ввоздухе,  над  самой  головой,  и  мог  того и гляди упасть. Оносторожно косился на него,  и  ему  показалось  раза  два,  чточья-то незримая рука, державшая венец, передает его другой тоженезримой   руке.  "Да-да",--  поспешно  ответил  он  на  вопроссвященника и  еще  хотел  прибавить,  как  все  это  хорошо.  истранно,  и  мягко  для  души, но только взволнованно прочистилгорло, и свет в глазах стал расплывчато лучиться.     А затем, когда все сидели за большим столом, у  него  былотакое  же  чувство, как когда приходишь домой после заутрени, нждет тебя масленый баран с золотыми рогами, окорок,  девственноровная  пасха, за которую хочется приняться раньше всего, минуяветчину и яйца. Было жарко и  шумно,  за  столом  сидело  многолюдей,  бывших,  вероятно,  и в церкви,-- ничего, ничего, пустьпобудут до поры, до  времени...  Лужина  глядела  на  мужа,  накудрю,  на  прекрасно  сшитый  фрак,  на  кривую  полуулыбку, скоторой он приветствовал блюда. Ее мать, щедро  напудренная,  вочень  открытом  спереди  платье,  показывавшем,  как  в старыевремена, тесную выемку  между  ее  приподнятых,  екатерининскихгрудей,  держалась  молодцом и даже говорила зятю "ты", так чтоЛужин некоторое время не понимал, к кому.  она  обращается.  Онвыпил всего два бокала шампанского, и волнами стала находить нанего приятная сонливость. Вышли на улицу. Черная, ветреная ночьмягко  ударила  его в грудь, не защищенную недоразвитым фрачнымжилетом, и жена попросила запахнуть пальто. Ее отец, весь вечерулыбавшийся и поднимавший бокал  каким-то  особенным  образом--молча,  до уровня глаз,-- манера, перенятая у одного дипломата,говорившего очень изящно "скоуль",-- теперь все так же улыбаясьодними глазами, поднимал в знак прощания  блестящую  при  светефонаря  связку  дверных  ключей.  Мать,  придерживая  на  плечегорностаевую накидку, старалась не смотреть  на  спину  Лужина,влезавшего в автомобиль. Гости, все немного пьяные, прощались схозяевами  и  друг  с другом и, деликатно посмеиваясь, окружалиавтомобиль, который наконец тронулся,  и  тогда  кто-то  заорал"ура", и поздний прохожий, обратившись к спутнице, одобрительнозаметил: "Землячки шумят".     Лужин  в  автомобиле тотчас уснул, и при случайных, вееромраскрывавшихся отблесках белесым светом  оживало  его  лицо,  имягкая  тень  от  носа совершала медленный круг по щеке и затемнад губой, и опять было в автомобиле темно,  пока  не  проходилновый свет, мимоходом поглаживая лужинскую руку, которая словноскользила  в темный карман, как только опять наплывал сумрак. Ипотом пошла череда ярких огней, и каждый выгонял из-под  белогогалстука  теневую бабочку, и тогда жена осторожно поправила емукашне, так  как  даже  в  закрытый  автомобиль  проникал  холодноябрьской  ночи.  Он  очнулся  и прищурился от взмаха уличноголуча, и не сразу понял, где он, но в это  мгновение  автомобильостановился, и жена тихо сказала: "Лужин, мы дома".     В  лифте  он стоял, улыбаясь и мигая, несколько осовевший,но ничуть не пьяный, и глядел на ряд кнопок,  одну  из  которыхнажала  жена. "На известной вышине",-- сказал он и посмотрел напотолок лифта, точно ожидая  там  увидеть  вершину  пути.  Лифтостановился. "Ек",-- сказал Лужин и тихо рассыпался смехом.     Их  встретила  в  прихожей  новая  прислуга -- кругленькаядевица, сразу протянувшая им красную, непропорционально большуюруку. "Ах, зачем  вы  нас  ждали",--  сказала  жена.  Горничнаяпоздравляла,  что-то  быстро говорила и с благоговением принялалужинский шапокляк. Лужин с  тонкой  улыбкой  показал,  как  онзахлопывается.  "Удивительно",-- воскликнула горничная. "Идите,идите  спать,--  беспокойно  повторяла  жена.--  Мы  сами   всезапрем",     Чередой озарился кабинет, гостиная, столовая. "Открываетсятелескопом",--  сонно  пробормотал  Лужин,  Ничего он толком нерассмотрел -- слишком слипались глаза. Уже входя в столовую, онзаметил, что несет в руках большую плюшевую собаку  с  розовымиподошвами.  Он ее положил на стол, и сразу к ней спустился, какпаук, пушистый  чертик,  повисший  с  лампы.  Комнаты  потухли,словно  сдвинулись  части телескопа, и Лужин оказался в светломкоридоре. "Идите  спать",--  кому-то  опять  крикнула  жена,  ичто-то  в  глубине  шуркнуло,  и пожелала доброй ночи. "Вон тамлюдская,--  -сказала  жена.--  А  тут,  слева,  ванная".   "Гдеуединение?-- шепнул Лужин.-- Где самая маленькая комната?"-- "Вванной,  все  в  ванной",--  ответила  она,  и  Лужин осторожноприоткрыл дверь и, убедившись в чем-то, проворно  заперся.  Егожена  прошла  в  спальню  и села в кресло, оглядывая упоительнопухлые постели.  "Ох,  я  устала",--  улыбнулась  она  и  долгоследила  глазами  за  крупной, вялой мухой, которая, безнадежножужжа,  летала  вокруг  мавританской  лампы,  а  потом  куда-тоисчезла.  "Сюда,  сюда",--  крикнула  она,  услышав  в коридоренеуверенно  шаркающий  шаг  Лужина.  "Спальня".--   сказал   онодобрительно   и,   заложив  руки  за  спину,  некоторое  времяпосматривал  по  сторонам.  Она  открыла  шкап,  куда  наканунесложила  вещи,  подумала и обернулась к мужу. "Я ванну приму,--сказала она.-- Все ваши вещи вот здесь".     "Подождите минуточку",-- проговорил Лужин и вдруг во  весьрот   зевнул.   "Подождите",--   небным  голосом  повторил  он,запихивая между  слогами  упругие  части  зевка.  Но,  захвативпижаму и ночные туфли, она быстро вышла из комнаты.     Голубой,  толстой  струей  полилась  из крана вода и сталазаполнять белую ванну, нежно дымясь и  меняя  тон  журчания  помере  того, как поднимался ее уровень. Глядя на льющийся блеск,она с некоторой тревогой думала о том, что наступает предел  ееженской  расторопности  и  что  есть  область,  в которой не ейпутеводительствовать. Сидя затем в  ванне,  она  смотрела,  каксобираются  мелкие  водяные  пузыри  на коже и на погружающейсяпористой губке. Опустившись в воду  по  шею,  она  видела  себясквозь уже слегка помутившуюся от мыльной пены воду тонкотелой,почти прозрачной, и когда колено чуть-чуть поднималось из воды,этот  круглый,  блестящий  розовый остров был как-то неожиданенсвоей несомненной телесностью, "В конце концов,  это  вовсе  немое  дело",-- сказала она, высвободив из воды сверкающую руку иотодвигая волосы  со  лба.  Она  напустила  еще  горячей  воды,наслаждаясь  тугими  волнами  тепла, проходившими по животу, и,наконец, вызвав легкую бурю в ванне, вышла и не спеша приняласьвытираться. "Прекрасная турчанка",-- сказала она, стоя в  однихшелковых  пижамных  штанах перед зеркалом, слегка запотевшим отпара. "В общем, довольно благоустроенно",-- сказала она погодя.Продолжая смотреться в зеркало, она стала  медленно  натягиватьпижамную  кофточку.  "Бока  полноваты",--  сказала  она. Вода вванне, стекавшая с  легким  урчанием,  вдруг  пискнула,  и  всесмолкло:  ванна  была пуста, и только в дырке еще был маленькиймыльный водоворот. И вдруг она поняла, что нарочно медлит, стояв пижаме перед зеркалом,-- и холодок прошел в груди, как  когдаперелистываешь  прошлогодний  журнал,  зная,  что  сейчас дверьоткроется и встанет дантист на пороге.     Громко посвистывая, она пошла в  спальню,  и  сразу  свистосекся.  Лужин,  прикрытый  до пояса пуховиком, в расстегнутой,топорщившейся крахмальной рубашке, лежал  в  постели,  подогнувруки  под  голову,  и  с  мурлыкающим звуком храпел. Воротничоквисел на изножье, штаны  валялись  на  полу,  раскинув  помочи,фрак,  криво  надетый  на  плечики  вешалки,  лежал на кушетке,подвернув под себя  один  хвост.  Все  это  она  тихо  собрала,сложила.  Перед  тем, как лечь, она отодвинула штору окна, чтобпосмотреть, спущено ли жалюзи. Оно не  было  спущено  В  темнойглубине двора ночной ветер трепал какие-то кусты, и при тускломсвете, неведомо откуда лившемся, что-то блестело, быть может --лужа  на  каменной  панели  вдоль  газона)  и в другом месте топоявлялась, то скрывалась тень какой-то решетки.  И  вдруг  всепогасло, и была только черная пропасть.     .  Она  думала, что уснет, как только бухнет в постель, новышло иначе. Воркующий храп подле нее, и странная грусть, и этатемнота в незнакомой комнате держали  ее  на  весу,  не  давалисоскользнуть в сон. И почему-то слово "партия" все проплывало вмозгу,--   "хорошая   партия",  "найти  себе  хорошую  партию","партия", "партия", "недоигранная, прерванная  партия",  "такаяхорошая  партия". "Передайте маэстро мое волнение, волнение...""Она могла бы сделать блестящую  партию",--  отчетливо  сказаламать,  проплывая во мраке. "Чокнемся",-- шепнул нежный голос, иотцовские  глаза  показались  из-за   края   бокала,   и   пенаподнималась, поднималась, и новые туфли слегка жали, и в церквибыло так жарко...