10

В  один  из  ближайших  вечеров произошел давно назревший,давно  рокотавший  и  наконец  тяжело  грянувший,--  напрасный,безобразно  громкий,  но неизбежный,-- разговор. Она только чтовернулась  из   санатории,   жадно   ела   гречневую   кашу   ирассказывала,  что  Лужину  лучше,  Родители  переглянулись,  итут-то и началось.     "Я надеюсь,-- звучно сказала мать,-- что ты отказалась  отсвоего  безумного  намерения".  "Еще,  пожалуйста",-- попросилаона,    протягивая    тарелку.    "Из    известного     чувстваделикатности..."--   продолжала   мать,   и   тут  отец  быстроперехватил эстафету. "Да,-- сказал он,-- из  деликатности  твоямать  ничего  тебе  не  говорила  эти дни,-- пока не выяснилосьположение твоего знакомого. Но теперь ты должна нас  выслушать.Ты  знаешь  сама:  главное  наше  желание,  и забота, и цель, ивообще... желание -- это то, чтоб тебе  было  хорошо,  чтоб  тыбыла счастлива и так далее. А для этого..." "В мое время простобы запретили,-- вставила мать,-- и все тут". "Нет, нет, при чемтут  запрет.  Ты  вот  послушай, душенька. Тебе не восемнадцатьлет. а  двадцать  пять,  и  вообще  я  не  вижу  во  всем,  чтослучилось,   какого-нибудь   увлечения,   поэзии".  "Ей  простонравится делать все наперекор,--  опять  перебила  мать.--  Этотакой  сплошной  кошмар..."  "О  чем вы собственно говорите?"--наконец  спросила   дочь   и   улыбнулась   исподлобья,   мягкооблокотившись  на стол и переводя глаза с отца на мать. "О том,что пора выбросить дурь из головы,-- крикнула  мать.--  О  том,что  брак  с  полунормальным  нищим совершенная ересь". "Ох",--сказала дочь и, протянув по столу руку, опустила на нее голову."Вот что,-- снова заговорил отец.-- Мы тебе предлагаем  поехатьна  Итальянские озера. Поехать с мамой на Итальянские озера. Тыне можешь себе представить, какие там райские места.  Я  помню,что  когда  я  впервые  увидел  Изола Белла..." У нее запрыгалиплечи от мелкого смеха; затем она подняла голову  и  продолжалатихо   смеяться,   не  открывая  глаз.  "Объясни,  чего  же  тыхочешь",-- спросила мать и  хлопнула  по  столу.  "Во-первых,--ответила  она,--  чтобы  не было такого крика. Во-вторых, чтобыЛужин совсем поправился". "Изола Белла  это  значит  ПрекрасныйОстров,--  торопливо продолжал отец, стараясь многозначительнойужимкой показать жене, что он один справится.--  Ты  не  можешьсебе  представить...  Синяя  лазурь,  и  жара,  и  магнолии,  ипревосходные  гостиницы  в  Стрезе,--  ну,   конечно,   теннис,танцы...  И  особенно  я  помню,--  как это называется,-- такиесветящиеся мухи..." "Ну, а потом что?-- с  хищным  любопытствомспросила  мать.--  Ну,  а  потом,  когда  твой  друг,-- если неокочурится..." "Это зависит от него,-- по возможности  спокойносказала  дочь.--  Я  этого человека не могу бросить на произволсудьбы. И не брошу. Точка". "Будешь  с  ним  в  желтом  доме,--живи,  живи,  матушка!"  "В  желтом  или  синем..."--  начала сдрожащей улыбкой дочь. "Не соблазняет Италия?" -- бодро крикнулотец. "Сумасшедшая... Я поседела из-за тебя! Ты не  выйдешь  заэтого  шахматного обормота!" "Сама обормот. Если захочу, выйду.Ограниченная  и   нехорошая   женщина..."   "Ну-ну-ну,   будет,будет",--   бубнил   отец.  "Я  его  больше  сюда  не  впущу,--задыхалась мать.-- Вот тебе крест". Дочь беззвучно расплакаласьи вышла из столовой, стукнувшись мимоходом  об  угол  буфета  ижалобно сказав "черт возьми!". Буфет долго и обиженно звенел.     "Не  надо  было  так",-- шепотом сказал отец. "Заступайся,заступайся, голубчик..." "Да нет, я ничего. Только мало ли  чтобывает.   Человек  переутомился,  сдал,  как  говорится.  Можетбыть,-- Бог его знает!-- может быть, действительно после  такойвстряски он изменится к лучшему... Я, знаешь, пойду посмотреть,что она делает".     А  на  следующий  день  он  долго  беседовал со знаменитымпсихиатром, в санатории которого лежал Лужин. У психиатра  былачерная  ассирийская  борода  и  влажные,  нежные глаза, которыечудесно переливались, пока он слушал  собеседника.  Он  сказал,что  Лужин  не эпилептик и не страдает прогрессивным параличом,что его состояние есть  последствие  длительного  напряжения  ичто,  как  только  с Лужиным можно будет столковаться, придетсяему внушить, что слепая страсть к шахматам для него гибельна, ичто на долгое время ему нужно от своей профессии  отказаться  ивести совершенно нормальный образ жизни. "Ну, а жениться такомучеловеку  можно?"  "Что  же,--  если  он не импотент...-- нежноулыбнулся профессор.-- Да и в супружестве есть для  него  плюс.Нашему   пациенту   нужен   уход,  внимание,  развлечения.  Этовременное  помутнение  сознания,  которое   теперь   постепеннопроходит.    Насколько   можно   судить,--   наступает   полноепрояснение".     Слова психиатра произвели дома легкую  сенсацию.  "Значит,шахматам  капут?  --  с удовлетворением отметила мать.-- Что жеэто от него останется,-- одно голое сумасшествие?"  "Нет-нет,--сказал  отец.--  О сумасшествии нет никакой речи. Человек будетздоров.  Не  так  страшен  черт,  как  его  малютки.  Я  сказал"малютки",--  ты  слышишь,  душенька?"  Но  дочь не улыбнулась,только вздохнула. По правде сказать, она чувствовала себя оченьусталой. Большую часть дня она проводила в  санатории,  и  былочто-то  невероятно  утомительное в преувеличенной белизне всегоокружающего и в бесшумных белых движениях сестер. Все еще оченьбледный,  обросший  щетиной,  в  чистой  рубашке,  Лужин  лежалнеподвижно.  Правда,  бывали  минуты,  когда  он  поднимал  подпростыней колено или мягко двигал рукой, да и в лице  проходилилегкие теневые перемены и в раскрытых глазах бывал иногда почтиосмысленный  свет,--  но  все  же  только  и  можно  было о немсказать,  что   он   неподвижен,--   тягостная   неподвижность,изнурительная   для   взгляда,   искавшего   в  ней  намека  насознательную  жизнь.  И  взгляд  нельзя  было  отвести,--   такхотелось  проникнуть  под  этот  желтовато-бледный лоб, которыйизредка  сморщивался  от   неведомого   внутреннего   движения,проникнуть  в  неведомый туман, трудно шевелящийся, пытающийся,быть может, распутаться, сгуститься в отдельные  земные  мысли.Да,  было  движение,  было. Безобразный туман жаждал очертаний,воплощений, и однажды во  мраке  появилось  как  бы  зеркальноепятнышко,  и  в  этом тусклом луче явилось Лужину лицо с чернойкурчавой бородой, знакомый образ, обитатель  детских  кошмаров.Лицо   в   тусклом   зеркальце  наклонилось,  и  сразу  просветзатянулся, опять был туманный мрак  и  медленно  рассеивавшийсяужас.  И  по истечении многих темных веков -- одной земной ночи-- опять зародился свет, и вдруг что-то лучисто  лопнуло,  мракразорялся, и остался только в виде тающей теневой рамы, посредикоторой  было  сияющее  голубое окно. В этой голубизне блестеламелкая, желтая листва, бросая пятнистую тень  на  белый  ствол,скрытый  пониже темно-зеленой лапищей елки; и сразу это видениенаполнилось  жизнью,  затрепетали  листья,  поползли  пятна  постволу, колыхнулась зеленая липа, и Лужин, не выдержав, прикрылглаза,  но светлое колыхание осталось под веками. "Там, в роще,я  что-то  зарыл",--  блаженно  подумал  он.  И  только   хотелвспомнить,  что  именно,  как  услышал  над  собой шелест и дваспокойных голоса. Он стал вслушиваться,  стараясь  понять,  гдеон,  и почему на лоб легло что-то мягкое и холодное, Погодя, онснова открыл глаза. Толстая белая женщина держала ладонь у негона лбу,-- а там, в окне, было все то же счастливое  сияние.  Онподумал,  что сказать, и, увидев на ее груди приколотые часики,облизал губы и спросил, который  час.  Сразу  кругом  произошлодвижение,  женщины  зашептались,  и с удивлением Лужин заметил,что понимает их язык,  сам  может  на  нем  говорить.  "Которыйчас""--  повторил  он.  "Девять  часов  утра,-- сказала одна изженщин,--  Как  вы  себя  чувствуете?"  В   окно,   если   чутьприподняться,   был   виден   забор,   тоже   в  пятнах  теней."По-видимому, я попал домой",-- в раздумий проговорил  Лужин  иопять  опустил  пустую,  легкую  голову  на  подушку. Он слышалнекоторое время шепот, легкий звон  стекла...  Ему  показалось,что   нелепость  всего  происходящего  чем-то  приятна,  и  чтоудивительно хорошо лежать, не двигаясь. Так он незаметно заснули, когда проснулся, увидел опять голубой блеск  русской  осени.Но  что-то  изменилось,  кто-то незнакомый появился рядом с егопостелью. Лужин повернул голову: на стуле справа сидел господинв белом, с черной бородой, и внимательно  смотрел  улыбающимисяглазами.  Лужин  смутно  подумал,  что  он  похож  на  мужика смельницы, но сходство сразу пропало, когда господин  заговорил:"Карашо?"--  дружелюбно  осведомился  он.  "Кто  вы?"-- спросилЛужин по-немецки. "Друг,-- ответил господин,-- верный друг.  Выбыли больны, но теперь здоровы. Слышите,-- совершенно здоровы".Лужин  стал  думать  над  этими словами, но господин не дал емудодуматься и ласково сказал; "Вы должны лежать тихо. Отдыхайте.Побольше спите".     Так  Лужин  вернулся  обратно  из   долгого   путешествия,растеряв   по   дороге   большую  часть  багажа,  и  лень  быловосстанавливать пропажу. Эти первые дни выздоровления были тихии  плавны;  женщины  в  белом  вкусно  кормили  его;   приходилобворожительный  бородач,  и  говорил  приятные вещи, и смотрелагатовым взглядом, который теплом разливался  по  телу.  ВскореЛужин  стал  замечать,  что  в  комнате  бывает  еще  кто-то,--трепетное, неуловимое присутствие.  Раз,  когда  он  проснулся,кто-то  беззвучно  и  торопливо  уходил,  как бы знакомый шепотвозник рядом и сразу погас.  И  в  разговоре  бородатого  другастали  мелькать намеки на что-то таинственное и счастливое; онобыло в воздухе вокруг  него,  и  в  осенней  прелести  окна,  идрожало  где-то  за дверью,-- загадочное, увертливое счастье. ИЛужин постепенно стал понимать, что райская пустота, в  которойвитают его прозрачные мысли, со всех сторон заполняется. Но емуповезло: первым явилось наиболее счастливое видение его жизни.     Предупрежденный о близости прекрасного события, он смотрелсквозь  решетку изголовья на белую дверь и ждал, что вот сейчасона откроется, и сбудется наконец  предсказание.  Но  дверь  неоткрывалась.   Вдруг   сбоку,   вне  поля  его  зрения,  что-тошелохнулось.  Под  прикрытием  большой  ширмы  кто-то  стоял  исмеялся.   "Иду,   иду,   один   момент",--  забормотал  Лужин,высвобождая ноги из-под простыни и  вытаращенными  глазами  ищапод стулом, рядом с постелью, какой-нибудь обуви. "Никуда вы непойдете",--  сказал голос, и розовое платье мгновенно заполнилопустоту.     То, что его жизнь прежде всего  озарилась  именно  с  этойстороны,   облегчило   его  возвращение.  Некоторое  еще  времяоставались в тени жестокие громады, боги его  бытия.  Произошелнежный  оптический обман: он вернулся в жизнь не с той стороны,откуда вышел, и работу по распределению его воспоминаний  взялона  себя то удивительное счастье, которое первым встретило его.И  когда,   наконец,   эта   область   жизни   была   полностьювосстановлена, и вдруг, с грохотом обрушившейся стены, появилсяТурати,  турнир  и  все  предыдущие турниры,-- этому же счастьюудалось увести сопротивлявшийся образ Турати и положить обратнов ящик зашевелившиеся было шахматные  фигуры.  Как  только  ониопять   оживали,  их  твердо  захлопывали  снова  --  и  борьбапродолжалась недолго. Помогал доктор, дорогие каменья его  глазпереливались  и таяли; он говорил о том, что кругом свободный исветлый мир, что игра в шахматы  --  холодная  забава,  котораясушит  и  развращает  мысль,  и  что страстный шахматист так женелеп,  как  сумасшедший,  изобретающий  перпетуум  мобиле  илисчитающий  камушки на пустынном берегу океана. "Я вас перестанулюбить,-- говорила  невеста,--  если  вы  будете  вспоминать  ошахматах,--  а  я вижу каждую мысль, так что держитесь". "Ужас,страдание, уныние,-- тихо говорил доктор,-- вот  что  порождаетэта  изнурительная  игра". И он доказывал Лужину, что сам Лужинхорошо это знает, что Лужин не может подумать  о  шахматах  безотвращения, и, таинственным образом тая, переливаясь и блаженноуспокаиваясь,  Лужин соглашался с его доводами. И по огромному,прекрасно пахнувшему санаторскому  саду  Лужин  прогуливался  вновеньких ночных туфлях из мягкой кожи и одобрительно отзывалсяо  георгинах,  и  рядом  шла  его  невеста и почему-то думала очитанной в детстве книжке, где все неприятности в жизни  одногогимназиста,   бежавшего   из  дома  со  спасенной  им  собакой,разрешались  удобной  для  автора  горячкой   (не   тифом,   нескарлатиной,  а  просто  горячкой),  и нелюбимая дотоле молодаямачеха так ухаживала за ним, что он ее вдруг начинал  ценить  извать  мамой, и теплая слезинка скатывалась по щеке, и все былоочень хорошо. "Лужин здоров",-- сказала она, с удыбкой глядя наего тяжелый профиль (профиль  обрюзгшего  Наполеона),  опасливосклоненный   над  цветком,  который,--  Бог  его  знает,--  могукусить. "Лужин здоров. Лужин гуляет. Лужин очень  милый".  "Непахнет",--   баском  сказал  Лужин.  "И  не  должно  пахнуть,--ответила она, взяв его под руку.-- Это у георгин не принято.  Авон тот белый господин -- табак. Он здорово пахнет ночью. Когдая  была маленькая, я всегда высасывала сок из серединки. Теперьуже невкусно". "У нас в  саду...--  начал  Лужин  и  задумался,щурясь  на  клумбы.--  Имелись вот эти цветочки,-- сказал он.--Сад был вполне презентабельный". "Астры,-- пояснила она.-- Я ихне люблю. Они жесткие. А в нашем саду..."     Вообще много говорилось о детстве.  Говорил  и  профессор,расспрашивал  Лужина: "У вашего отца была земля? Не правда ли?"Лужин кивал. "Земля,  деревня--  это  превосходно,--  продолжалпрофессор.--  У вас были, верно, лошади, коровы?" Кивок. "Дайтемне представить себе ващ дом... Кругом вековые  деревья...  Домбольшой,  светлый.  Ваш  отец  возвращается  с  охоты..." Лужинвспомнил,  как  однажды  отец  принес   толстого,   неприятногоптенчика,  найденного  в  канаве.  "Да",--  неуверенно  ответилЛужин. "Какие-нибудь подробности,-- мягко попросил профессор.--Пожалуйста. Прошу вас. Меня интересует,  чем  вы  занимались  вдетстве, как играли. У вас были, наверное, солдатики..."     Но Лужин при этих беседах оживлялся редко. Зато мысль его,беспрестанно  подталкиваемая  такими  расспросами, возвращаласьснова и снова к области его  детства.  То,  что  он  вспоминал,невозможно  было  выразить  в словах,-- просто не было взрослыхслов для его детских впечатлений,-- а  если  он  и  рассказывалчто-нибудь, то отрывисто и неохотно,-- бегло намечая очертания,буквой  и  цифрой обозначая сложный, богатый возможностями ход.Дошкольное, дошахматное детство, о котором он прежде никогда недумал, отстраняя его с легким содроганием, чтобы не найти в немдремлющих   ужасов,   унизительных   обид,   оказывалось   нынеудивительно   безопасным   местом,  где  можно  было  совершатьприятные, не лишенные пронзительной прелести  экскурсии.  Лужинсам  не  мог  понять,  откуда  волнение,-- почему образ толстойфранцуженки  с  тремя  костяными  пуговицами  сбоку,  на  юбке,которые   сближались,   когда  ее  огромный  круп  опускался  вкресло,-- почему образ, так его раздражавший в то время, теперьвызывает чувство нежного ущемления в груди. Он вспоминал, как впетербургском  доме  ее  астматическая  тучность   предпочиталалестнице  старомодный,  водой  движимый  лифт,  который швейцарпускал  в  ход  при  помощи  рычага  на  стене  вестибюля.   "Впуть-дорогу",--  неизменно  говорил  швейцар,  закрывая  за нейдверные половинки, и тяжкий, отдувающийся,  вздрагивающий  лифтмедленно полз вверх по толстому бархатному шнуру, и мимо лифта,по облупленной стене, видной сквозь стекло, медленно спускалисьтемные географические пятна, те пятна сырости и старости, средикоторых,  как  и  среди  небесных облаков, господствует мода наочертания Черного моря  и  Австралии.  Иногда  маленький  Лужинподнимался  вместе с ней, но чаще оставался внизу и слушал, какв вышине, за стеной, трудно  взбирается  лифт,--  и  он  всегданадеялся,  маленький  Лужин,  что  лифт  на  полпути застрянет.Частенько так и случалось.  Шум  прекращался,  из  неизвестногомеждустенного  пространства  доносился  вопль о помощи; швейцарвнизу двигал, гакая, рычагом, и открывал  дверь  в  черноту  и,глядя  вверх,  деловито  спрашивал:  "Поехали?"  Наконец что-тосодрогалось, приходило  в  движение,  и  через  некоторый  срокспускался  лифт -- уже пустой. Пустой. Бог весть, что случилосьс ней,-- быть может, доехала она уже до небес и  там  осталась,со  своей  астмой,  лакричными  конфетами  и  пенсне  на черномшнурке. Пустым вернулось воспоминание, и  в  первый  раз,  бытьможет,  за  всю  свою  жизнь Лужин задался вопросом,-- куда же,собственно  говоря,  все  это  девается,  что  сталось  с   егодетством,  куда уплыла веранда, куда уползли, шелестя в кустах,знакомые тропинки?     Непроизвольным движением души он  этих  тропинок  искал  всанаторском  саду,  но  у клумб был другой очерк, и березы былиразмещены иначе, и просветы в их рыжей листве, налитые  осеннейсиневой,   никак   не   соответствовали  рисунку  тех  памятныхберезовых просветов, на которые он эти вырезанные части  лазуритак  и  этак  накладывал.  Неповторим как будто был тот далекиймир, в нем  бродили  уже  вполне  терпимые,  смягченные  дымкойрасстояния  образы  его  родителей, и заводной поезд с жестянымвагоном,  выкрашенным  под  фанеру,  уходил  жужжа  под  воланыкресла,  и  Бог  знает,  что думал при этом кукольный машинист,слишком большой для паровоза и потому помещенный в тендер.     Таково  было  детство,  охотно  посещаемое  теперь  мысльюЛужина. Затем шла другая пора, долгая шахматная пора, о которойи  доктор  и  невеста  говорили,  что это были потерянные годы,темная   пора   духовной   слепоты,   опасное    заблуждение,--потерянные, потерянные годы. О них не следовало вспоминать. Тамтаился, как злой дух, чем-то страшный образ Валентинова. Ладно,согласимся,   довольно,--   потерянные   годы,--   долой  их,--забыто,-- вычеркнуто из жизни. И, если так исключить  их,  светдетства непосредственно соединялся с нынешним светом, выливалсяв  образ  его  невесты.  Она  выражала  собой все то ласковое иобольстительное,  что  можно  было  извлечь   из   воспоминанийдетства,--  словно пятна света, рассеянные по тропинкам сада намызе, срослись теперь в одно теплое, цельное сияние.     "Радуешься?-- уныло спросила мать, глядя на ее  оживленноелицо.--  Скоро  сыграем  свадьбу?"  "Скоро,--  ответила  она  ибросила свою кругленькую серую  шляпу  на  диван.--  Во  всякомслучае  он  на  днях  оставит  санаторию". "Здорово твоему отцувлетит,-- марок тысяча". "Я сейчас по  всем  книжным  магазинамрыскала,--  вздохнула дочь.-- Он непременно требовал Жюль Вернаи Шерлока Холмса.  И  оказывается,  что  он  никогда  не  читалТолстого". "Конечно-- он мужик,-- пробормотала мать,-- Я всегдаэто  говорила".  "Слушай,  мама,--  сказала  она, слегка хлопаяперчаткой  по  пакету   с   книгами,--   давай   условимся.   Ссегодняшнего  дня  больше  никаких  таких  милых замечаний. Этоглупо, унизительно для тебя и, главное, совершенно ни к  чему"."Не  выходи ты за него замуж,-- изменившись в лице, проговориламать.-- Не выходи. Умоляю тебя. Ну, хочешь,-- я  бухнусь  передтобой на колени..." И, опираясь одной рукой о кресло, она сталас  трудом  сгибать  ногу, медленно опуская свое большое, слегкапохрустывавшее  тело.  "Пол  продавишь",--  сказала   дочь   и,захватив книги, вышла из комнаты.     Путешествие  Фогга и мемуары Холмса Лужин прочел в два дняи, прочитав, сказал, что это не то, что он  хотел,--  неполное,что ли, издание. Из других книг ему понравилась "Анна Каренина"-- особенно  страницы  о  земских  выборах  и  обед, заказанныйОблонским. Некоторое впечатление произвели на него  и  "Мертвыедуши",  причем  он  в одном месте неожиданно узнал целый кусок,однажды в детстве долго и мучительно писанный им под  диктовку.Кроме  так называемых классиков, невеста ему приносила и всякиеслучайные  книжонки  легкого  поведения  --   труды   галльскихновеллистов.  Все,  что  только  могло  развлечь  Лужина,  былохорошо--  даже  эти  сомнительные  новеллы,   которые   он   сосмущением,  но  с  интересом читал. Зато стихи (например, томикРильке, который она купила по совету приказчика) приводили  егов состояние тяжелого недоумения и печали. Соответственно с этимпрофессор  запретил давать Лужину читать Достоевского, который,по словам профессора, производит гнетущее действие  на  психикусовременного человека, ибо, как в страшном зеркале...     "Ах,  господин  Лужин не задумывается над книгой,-- веселосказала она.-- - А стихи он плохо понимает  из-за  рифм,  рифмыему в тягость".     И  странная вещь: несмотря на то, что Лужин прочел в жизниеще меньше книг, чем она, гимназии не кончил, ничем  другим  неинтересовался,  кроме  шахмат,--  она чувствовала в нем призраккакой-то просвещенности, недостающей ей  самой.  Были  заглавиякниг и имена героев, которые почему-то были Лужину по-домашнемузнакомы,  хотя  самих  книг  он никогда не читал. Речь его быланеуклюжа,  полна  безобразных,  нелепых   слов,--   но   иногдавздрагивала  в  ней интонация неведомая, намекающая на какие-тодругие слова, живые,  насыщенные  тонким  смыслом,  которые  онвыговорить  не  мог.  Несмотря на невежественность, несмотря наскудость слов, Лужин таил в себе едва уловимую  вибрацию,  теньзвуков, когда-то слышанных им.     Ни об его некультурности, ни о прочих его недостатках матьбольше  не  говорила,  после  того дня, когда, оставшись одна вколенопреклоненном положении,  она  всласть  нарыдалась,  щекойприложившись  к  ручке  кресла. "Я бы все поняла,-- сказала онапотом  мужу,--  все  поняла  и  простила  бы,   если   бы   онадействительно  любила  его. Но в том-то и ужас..." "Нет, это несовсем так,-- прервал муж.-- Мне тоже сперва казалось, что  всеэто чисто головное. Но ее отношение к его болезни меня убеждаетв обратном. Конечно, такой союз опасен, да и она могла бы лучшевыбрать...  Хотя  он  из  старой дворянской семьи, но его узкаяпрофессия наложила на него некоторый  оттенок.  Вспомни  Ирину,которая  стала  актрисой,-- вспомни, какой она потом приехала кнам. Все же, не взирая на эти все дефекты,  я  считаю,  что  ончеловек   хороший.   Вот   ты   увидишь,   он  займется  теперькаким-нибудь полезным делом. Я не знаю, как ты, но я просто  нерешаюсь  больше ее отговаривать. По-моему, если уж хочешь знатьмое мнение,-- следует, скрепя сердце, принять неизбежное".     Он говорил долго и бодро,  держась  очень  прямо  и  стучакрышечкой портсигара.     "Я  только  одно  чувствую,-- повторяла жена,-- она его нелюбит".