7

Встречи,  конечно,  продолжались.  Бедная  дама  стала  сострахом замечать, что ее дочь и подозрительный  господин  Лужиннеразлучны,--  были какие-то между ними разговоры, и взгляды, ифлюиды, которые она в точности не могла уловить; это показалосьей так опасно, что, преодолев  отвращение,  она  решила  Лужинадержать   как   можно  больше  при  себе,  отчасти,  чтобы  егохорошенько раскусить, но главное, чтобы дочь не  пропадала  такчасто.    Профессия    Лужина    была   ничтожной,   нелепой...Существование  таких  профессий  могло  быть  только  объяснимопроклятой     современностью,    современным    тяготением    кбессмысленному- рекорду (эти аэропланы, которые хотят  долететьдо   солнца,  марафонская  беготня,  олимпийские  игры...).  Ейказалось,  что  в  прежние  времена,  в  России  ее  молодости,человек,  исключительно  занимавшийся  шахматной  игрой, был быявлением немыслимым. Впрочем,  даже  и  в  нынешние  дни  такойчеловек  был  настолько  странен,  что  у  нее возникло смутноеподозрение, не есть ли  шахматная  игра  прикрытие,  обман,  незанимается  ли  Лужин  чем-то  совсем другим,-- и она замирала,представляя  себе  ту  темную,  преступную,  --   быть   может,масонскую,--  деятельность,  которую хитрый негодяй скрывает запристрастием  к  невинной  игре.   Мало-помалу,   однако,   этоподозрение  отпало.  Как  ждать  каверзы от такого олуха? Крометого, он действительно был знаменит. Ее  поразило  и  несколькораздражило,  что  многим  хорошо  знакомо  имя,  ей  совершеннонеизвестное  (кроме,  разве,  как  случайный  звук  в  прошлом,связанный  с  дальним  родственником, у которого когда-то бывалнекий Лужин, петербургский помещик). Немцы, жившие в  курортнойгостинице,  героически преодолевая трудность чуждой им шипящей,произносили это имя с уважением.  Дочь  показала  ей  последнийномер  берлинского  иллюстрированного  журнала,  где  в  отделезагадок и кресто-словиц  была  приведена  чем-то  замечательнаяпартия,  недавно выигранная Лужиным. "Но разве можно увлекатьсятакими пустяками?  --  воскликнула  она,  растерянно  глядя  надочь,--  всю жизнь ухлопать на такие пустяки... Вот, у тебя былдядя, он тоже хорошо играл  во  всякие  игры,--  и  шахматы,  вкарты,  на  биллиарде,--  но у него была и служба, и карьера, ивсе". "У него тоже карьера,-- ответила дочь,-- и  право  же  оночень  известен.  Никто не виноват, что ты шахматами никогда неинтересовалась". "Фокусники тоже бывают известные",--  ворчливопроговорила она, ко все же призадумалась и решила про себя, чтоизвестность   Лужина  отчасти  оправдывает  его  существование.Существовал он, впрочем, тяжко. Особенно  ее  сердило,  что  онпостоянно  ухитрялся сидеть к ней спиной. "Он спиной и говорит,спиной,-- жаловалась она дочери.-- Ведь у него не  человеческийразговор.  Уверяю тебя, тут есть что-то прямо ненормальное". Ниразу Лужин не обратился к ней с вопросом, ни разу не  попыталсяподдержать разваливавшуюся беседу. Были незабвенные прогулки поиспещренным солнцем тропинкам, где, там и сям, в приятной тени,некий   заботливый   гений  расставил  скамейки,--  незабвенныепрогулки,  во  время  которых  каждый  шаг  Лужина  казался  ейоскорблением.  Несмотря  на полноту и одышку, он вдруг развивалнеобычайную скорость, его спутницы  отставали,  мать,  поджимаягубы,  смотрела  на дочь и свистящим шепотом клялась, что, еслиэтот  рекордный  бег  будет  продолжаться,  она  тотчас   же,--понимаешь, тотчас же,-- вернется домой. "Лужин,-- звала дочь,--а,  Лужин? Передохните, вы устанете". (И то, что дочь звала егопо фамилии, тоже  было  неприятно,--  но  на  ее  замечание  таотвечала  со  смехом:  "Так  делали тургеневские девушки. Чем яхуже?").  Лужин   вдруг   оборачивался,   криво   усмехался   иприсаживался на скамейку. Рядом стояла проволочная корзина.     Он   неизменно  рылся  в  карманах,  находил  какую-нибудьбумажку, аккуратно ее рвал на части и бросал в  корзину,  послечего отрывисто смеялся. Образец его шуточек.     Все  же,  несмотря на совместные прогулки, ее дочь и Лужиннаходили время  уединяться,  и  после  таких  уединений  она  снекоторой  злобой  спрашивала  дочь:  "Что,  целуешься  с  ним?Целуешься? Я уверена, что целуешься". Но та только вздыхала и спритворной тоской отвечала: "Ах, мама, как ты  можешь  говоритьтакие  вещи..."  "Взасос",--  решила  она  и мужу написала, чтонесчастна,  беспокойна,  что  у  дочери  невозможный   флирт,--опасный   угрюмец.  Муж  посоветовал  вернуться  в  Берлин  илипереехать на другой курорт. "Ничего он не понимает,--  подумалаона.--  Ну,  все  равно.  Скоро  все это кончится. Наш голубчикотбудет".     И вдруг, за три дня до отъезда Лужина в Берлин,  случиласьодна маленькая вещь, которая не то, чтобы изменила ее отношениек  Лужину, но смутно ее тронула. Они втроем вышли пройтись. Былнеподвижный августовский  вечер,  великолепный  закат,  как  доконца  выжатый,  до  конца истерзанный апельсин-королек. "А мнечто-то холодно,-- сказала она,-- Принеси-ка мне что-нибудь".  Идочь  кивнула,  сказала  "у-хум",  посасывая  стебелек травы, ибыстро пошла, слегка размахивая руками, обратно к гостинице.     "Хорошенькая у  меня  девочка,  правда?  Ножки  стройные",Лужин поклонился.     "Значит,  вы в понедельник отбываете? А потом, после вашейигры, обратно в Париж?" Лужин поклонился снова.     "Но в Париже  вы  останетесь  недолго?  Опять  куда-нибудьпригласят выступить?"     Тут-то и произошло. Лужин огляделся и протянул трость.     "Дорожка,--  сказал  он.--  Смотрите. Дорожка. Я шел. И выпредставьте себе, кого я  встретил.  Кого  же  я  встретил?  Измифов. Амура. Но не со стрелой, а с камушком. Я был поражен".     "О  чем  вы?" -- спросила она с тревогой. "Нет, позвольте,позвольте,--  воскликнул  Лужин,  подняв  палец.--  Мне   нужнааудиенция".     Он  подошел  к  ней  близко, странно приоткрыл рот, отчегонеобыкновенное  выражение  какой-то   страдальческой   нежностипоявилось на его лице.     "Вы добрая, отзывчивая женщина,-- протяжно сказал Лужин.--Честь имею просить дать мне ее руку".     Он  отвернулся,  как  будто окончив театральную реплику, истал тростью выдалбливать узорчик в песке.     "Вот тебе шаль",-- сказал  сзади  нее  запыхавшийся  голосдочери,  и шаль легла ей на плечи. "Да нет, мне жарко, не надо,какая  там  шаль..."  Прогулка  в  тот  вечер   была   особенномолчалива. В уме у нее пробегали все те слова, которые придетсясказать   Лужину,--  намекнуть  на  финансовую  сторону,--  он,вероятно, небогат, занимает самую дешевую комнату в  гостинице.И   очень  серьезно  поговорить  с  дочерью.  Немыслимый  брак,глупейшая затея. Но, несмотря на все это, ей было  лестно,  чтоЛужин  так  взволнованно, так по-старомодному, обратился первымделом к ней.     "Произошло, поздравляю,--  сказала  она  в  тот  же  вечердочери.--  Не  делай  невинное  лицо,  ты отлично понимаешь. Мыжелаем жениться".     "Напрасно он  с  тобой  говорил,--  ответила  дочь.--  Этокасается только его и меня".     "Выйти   замуж   за  первого  встречного  прохвоста...",--обиженно начала она.     "Не смей,-- спокойно сказала дочь.-- Это не твое дело".     И то, что казалось немыслимой затеей, стало развиваться  судивительной  быстротой.  Накануне  отъезда,  Лужин  в  длиннойночной рубашке стоял на балкончике  своей  комнаты,  глядел  налуну, которая, дрожа, выпутывалась из черной листвы, и, думая онеожиданном  обороте,  принимаемом  его  защитой против Турати,слушал,  сквозь  эти  шахматные  мысли,  голос,   который   всепродолжал  звенеть  в  ушах,  длинными  линиями  пересекал  егосущество, занимая все главные пункты. Это был отзвук разговора,который у него только что был с ней,-- она опять сидела у  негона коленях и обещала, обещала, что через два-три дня вернется вБерлин, поедет одна, если мать захочет остаться. И держать ее усебя   на  коленях  было  ничто  перед  уверенностью,  что  онапоследует за ним, не исчезнет, как некоторые сны, которые вдруглопаются,  разбегаются,  оттого  что   сквозь   них   всплываетблестящий  куполок  будильника.  Прижавшись плечом к его груди,она старалась осторожным пальцем повыше поднять его веки, и  отлегкого  нажима  на глазное яблоко прыгал странный черный свет,прыгал, словно его черный конь, который просто брал пешку, еслиТурати ее выдвигал на седьмом ходу, как он сделал при последнейвстрече. Конь, конечно, погибал, но эта потеря  вознаграждаласьзамысловатой  атакой  черных,  и  тут шансы были на их стороне.Была, правда, некоторая слабость на ферзевом фланге, скорее  неслабость,  а  легкое  сомнение,  не  есть  ли все это фантазия,фейерверк, и выдержит ли он, выдержит ли сердце,  или  голос  вушах  все-таки обманывает и не будет ему сопутствовать. Но лунавышла из-за  угловатых  черных  веток,--  круглая,  полновеснаялуна,--  яркое  подтверждение  победы,  и,  когда наконец Лужинповернулся и шагнул в свою  комнату,  там  уже  лежал  на  полуогромный  прямоугольник  лунного  света,  и в этом свете -- егособственная тень.