8

     То, к чему была так равнодушна его невеста,  произвело  нанего   впечатление,   которое  никак  нельзя  было  предвидеть.Пресловутую квартиру, в которой самый  воздух  был  сарафанный,Лужин  посетил  сразу  после того, как добыл свой первый пункт,разделавшись с очень цепким венгром; партию,  правда,  прервалина  сороковом  ходу, но дальнейшее было Лужину совершенно ясно.Он вслух прочел безликому шоферу адрес на открытке  ("Приехали.Ждем  вас  вечером") и, незаметно преодолев туманное, случайноерасстояние, осторожно попробовал  вытянуть  кольцо  из  львинойпасти.  Звонок подействовал сразу: дверь бурно открылась. "Как,без пальто? Не впущу..." Но он уже  перешагнул  через  порог  имахал  рукой,  тряс  головой,  стараясь  справиться  с одышкой."Пфуф,  пфуф",--  выдохнул  он,  приготовившись   к   чудесномуобъятью,--  и  вдруг заметил, что в левой, уже протянутой вбок,руке -- ненужная трость, а в правой --  бумажник,  который  он,по-видимому,  нес  с  тех  пор,  как расплатился с автомобилем."Опять в этой черной шляпище...  Ну,  что  ж  вы  застыли?  Вотсюда".   Трость  благополучно  нырнула  в  вазоподобную  штуку;бумажник, после второго совка, попал  в  нужный  карман;  шляпаповисла на крючке. "Вот и я,-- сказал Лужин,-- пфуф, пфуф". Онауже  была  далеко,  в  глубине  прихожей; толкнула боком дверь,протянув по ней голую руку и весело исподлобья глядя на Лужина.А над дверью, сразу над     косяком, била в глаза большая, яркая,  масляными  краскамиписанная  картина.  Лужин,  обыкновенно  не  примечавший  такихвещей, обратил на нее внимание, потому что  электрический  светжирно  ее  обливал,  и краски поразили его, как солнечный удар.Баба в кумачовом платке, до бровей ела яблоко, и ее черная теньна заборе ела яблоко побольше. "Баба",-- вкусно сказал Лужин  ирассмеялся. "Ну входите, входите. Не распистоньте этот столик".Он  вошел в гостиную и как-то весь обмяк от удовольствия, и егоживот под бархатным жилетом, который он почему-то всегда  носилво  время  турниров,  трогательно вздрагивал от смеха. Люстра сматовыми, как леденцы, подвесками отвечала ему странно знакомымдрожанием;  перед  роялем,  на  желтом   паркете,   в   которомотражались  ножки ампирных кресел, лежала белая медвежья шкура,раскинув лапы,  словно  летя  в  блестящую  пропасть  пола.  Намногочисленных   столиках,   полочках,  поставцах  были  всякиенарядные вещицы, что-то вроде увесистых  рублей  серебрилось  вгорке, и павлинье перо торчало из-за рамы зеркала. И было многокартин  на  стенах,--  опять  бабы  в  цветных платках, золотойбогатырь на белом битюге, избы под синими  пуховиками  снега...Для  Лужина  все это слилось в умилительный красочный блеск, изкоторого   на   мгновение   выскакивал   отдельный   предмет,--фарфоровый  лось или темноокая икона,-- и опять весело рябило вглазах, и полярная  шкура,  о  которую  он  споткнулся,  отчегозавернулся  край,  оказалась  на красной подкладке с фестонами.Больше десяти лет он не был в русском доме и,  попав  теперь  вдом,  где,  как на выставке, бойко подавалась цветистая Россия,он  ощутил  детскую  радость,  желание  захлопать  в  ладоши,--никогда  в  жизни  ему  не  было  так  легко и уютно. "От Пасхиосталось",-- убежденно  сказал  он,  указав  пятым  пальцем  набольшое  деревянное яйцо в золотых разводах (томбольный выигрышна  благотворительном  балу).  В   эту   минуту   белые   дверираспахнулись,  и  быстро  вошел,  уже  протягивая на ходу руку,господин в пенсне, очень прямой, остриженный бобриком. "Милостипросим,-- сказал он.--  Рад  познакомиться".  Тут  же  он,  какфокусник, открыл кустарный портсигар с александровским орлом накрышке.   "С   мундштучками,--  сказал  Лужин,  покосившись  напапиросы.-- Этих не курю. А вот..." Он стал рыться в  карманах,извлекая  толстые  папиросы, высыпавшиеся из бумажного мешочка;несколько  штук  он  уронил,  и  господин  ловко   их   поднял."Душенька,--   сказал   он,--  дай  нам  пепельницу.  Садитесь,пожалуйста.   Виноват...   ваше   имя-отчество?"    Хрустальнаяпепельница  опустилась между ними, и, одновременно макнув в неепапиросы, они сшиблись кончиками. "Жадуб",-- добродушно  сказалЛужин,   выправляя  согнувшуюся  папиросу.  "Ничего,  ничего,--быстро сказал господин и выпустил  две  тонких  струи  дыма  изноздрей   вдруг   сузившегося   носа.--  Ну  вот,  вы  в  нашембогоспасаемом Берлине. Моя дочь мне рассказала, что вы приехалина состязание". Он высвободил крахмальную манжету, подбоченилсяи продолжал: "Я, между прочим, всегда интересовался, нет  ли  вшахматной   игре   такого   хода,   благодаря  которому  всегдавыиграешь.  Я  не  знаю,  понимаете  ли  вы  меня,  но  я  хочусказать...  простите,  ваше имя-отчество?"-- "Нет, я понимаю,--сказал Лужин, прилежно пораздумав.-- Мы имеем ходы тихие и ходысильные. Сильный ход..." "Так, так,  вот  оно  что",--  закивалгосподин.  "Сильный  ход,  это  который,--  громко  и  радостнопродолжал  Лужин,--  который   сразу   дает   нам   несомненноепреимущество. Двойной шах, примерно, со взятием фигуры тяжелоговеса  или  пешка возводится в степень ферзя. И так далее. И такдалее. А тихий ход..." "Так, так,-- сказал господин.--  Сколькоже  дней  приблизительно будет продолжаться состязание?" "Тихийход это значит подвох,  подкоп,  компликация,--  стараясь  бытьлюбезным   и  сам  входя  во  вкус,  говорил  Лужин.--  Возьмемкакое-нибудь  положение.  Белые..."  Он  задумался,  глядя   напепельницу.  "К  сожалению,--  нервно  сказал  господин,--  я вшахматах ничего не смыслю. Я только  вас  спрашивал...  Но  этопустяк,  пустяк.  Мы  сейчас пройдем в столовую. Что, душенька,чай  готов?"  "Да!--  воскликнул  Лужин.--  Мы  просто  возьмемположение,  на  котором  сегодня  был  прерван эндшпиль. Белые:король  сэ-три,  ладья  а-один,  конь  дэ-пять,  пешки  бэ-три,сэ-четыре.  Черные  же..."  "Сложная штука шахматы",-- проворновставил господин и пружинисто вскочил на ноги, стараясь пресечьпоток букв и цифр, которые имели какое-то отношение  к  черным."Предположим теперь,-- веско сказал Лужин,-- что черные сделаютлучший  в  этом  положении  ход,--  э-шесть жэ-пять. На это я иотвечаю следующим тихим  ходом..."  Лужин  прищурился  и  почтишепотом, выпятив губы, как для осторожного поцелуя, испустил неслова,   не  простое  обозначение  хода,  а  что-то  нежнейшее,бесконечно хрупкое. У него было то  же  выражение  на  лице  --выражение  человека, который сдувает перышко с лица младенца,--когда, на следующий день, он этот ход воплотил на доске. Венгр,совершенно желтый после бессонной ночи,  за  которую  он  успелпроверить  все  варианты  (приводившие  к  ничьей),  не заметивтолько  вот  этой  скрытой  комбинации,  крепко  задумался  наддоской,   пока   Лужин,  жеманно  покашливая,  любовно  отмечалсделанный ход на листочке. Венгр  скоро  сдался,  и  Лужин  селиграть  с  компатриотом.  Партия  началась  интересно, и вскоревокруг  их  стола   образовалось   плотное   кольцо   зрителей.Любопытство, напор, хруст суставов, чужое дыхание и, главное,--шепот -- шепот, прерываемый еще более громким и раздражительным"цыс!"--  часто мучили Лужина: он живо чувствовал этот хруст, ишелест, и отвратительное тепло, если не слишком глубоко  уходилв  шахматные  бездны. Краем глаза он видел ноги столпившихся, иего почему-то  особенно  раздражала,  среди  всех  этих  темныхштанов,  пара  дамских  ног  в блестящих серых чулках. Эти ногиявно ничего не понимали в игре, непонятно, зачем они  пришли...Сизые,  заостренные  туфли  с  какими-то  перехватцами лучше быцокали по панели,--  подальше,  подальше  отсюда.  Останавливаясвои часы, записывая ход или отставляя взятую фигуру, он искосапосматривал  на  эти  неподвижные  ноги, и только через полторачаса, когда он выиграл партию и встал,  оттягивая  вниз  жилет,Лужин  увидел,  что эти ноги принадлежат его невесте. Он ощутилострое счастье оттого, что она присутствовала при его победе, ижадно ждал исчезновения шахматных  досок  и  всех  этих  шумныхлюдей,  чтобы  поскорей  ее  погладить.  Но  шахматы  не  сразуисчезли, и, даже, когда появилась светлая столовая и  огромный,медью   сияющий   самовар,  сквозь  белую  скатерть  проступалисмутные, ровные квадраты, и такие  же  квадраты,  шоколадные  икремовые, несомненно были на пироге. Мать невесты встретила егос  тем  же  снисходительным,  слегка насмешливым благодушием, скаким встретила его накануне, когда появлением  своим  прервалашахматный разговор,-- а вчерашний господин, по-видимому ее муж,подробно  рассказывал,  какое  у  него было образцовое имение вРоссии.  "Пойдем  к  вам  в  комнату",--  хрипло  шепнул  Лужинневесте,  и она прикусила губу и сделала большие глаза. "Пойдемже",-- повторил он. Но она ловко  положила  ему  на  стекляннуютарелочку  чудесного  малинового варенья, и сразу подействовалаэта клейкая, ослепительно красная сладость,  которая  зернистымогнем  переливалась  на  языке, душистым сахаром облипала зубы."Мерси, мерси",-- кланялся Лужин, пока ему  накладывали  вторуюпорцию,  и  среди  гробового молчания зачмокал опять, облизываяеще  горячую  от  чаю  ложечку,  боясь  растерять  хоть   каплюупоительного  сока.  И  когда,  наконец,  он  добился  своего иоказался с ней наедине,  правда,  не  у  нее  в  комнате,  а  вцветистой  гостиной, он привлек ее к себе, грузно сел, держа ееза кисти, но она молча вывернулась и, закружившись,  опустиласьна  пуф.  "Я  вовсе  еще  не решила, выйду ли я за вас замуж,--сказала она.-- Помните это".  "Все  решено,--  сказал  Лужин.--Если они не захотят, мы их заставим силой, чтоб они подписали"."Подписали  что?"  --  спросила  она удивленно. "А я не знаю...Ведь нужны,  кажется,  какие-то  подписи".  "Глупый,  глупый,--несколько  раз  повторила  она.--  Непроницаемая и неисправимаяглупость. Ну что мне с вами делать, как мне с  вами  быть...  Икакой  у  вас  усталый вид. Я уверена, что вам вредно так многоиграть". "Ach wo,-- сказал Лужин,-- пара партишек". "А по ночамдумаете. Нельзя так. Уже поздно, знаете. Идите домой. Спать вамнужно, вот  что".  Он  однако  оставался  сидеть  на  полосатомдиванчике,  и  она  подумала,  что  какие  же это они разговорыведут,-- все тяп да ляп, случайные словечки. И ни разу  еще  онее  не поцеловал по-настоящему, а все выходит криво, странно, ини одно движение, которым он до нее дотрагивается, не похоже напростое человеческое объятье. Но эта сирая  преданность  в  егоглазах,  этот  таинственный  свет, который озарял его, когда ондавеча наклонялся над шахматами... И на следующий день ее опятьпотянуло в совершенно  безмолвное  помещение  во  втором  этажебольшого  кафе, на узкой, шумной улице. На этот раз Лужин сразуее  заметил:  он  тихо  разговаривал  с  широкоплечим,   бритымгосподином,  у  которого  коротко  остриженные  волосы казалисьплотно надетыми на голову и мыском находили на лоб,  а  толстыегубы  облепляли, всасывали потухшую сигару. Художник, посланныйгазетой, поднимая и  опуская  лицо,  как  китайский  болванчик,быстро рисовал этот профиль с сигарой. Мимоходом заглянув в егоальбомчик,  она  увидела  рядом  с  начатым  Турати  уже вполнеготового Лужина, преувеличенно унылый нос, двойной подбородок вчерных точечках и на виске знакомую прядь, которую она называлакудрей. Турати сел играть с немецким мастером, а  Лужин  к  нейподошел  и хмуро, с виноватой усмешечкой, сказал что-то длинноеи несуразное. Она с удивлением поняла, что он просит  ее  уйти."Я  рад,  я  очень  рад  постфактум,--  умоляющим тоном пояснилЛужин,-- но пока... пока это как-то мешательно".  Он  проследилглазами,  как она покорно удаляется между шахматными столиками,и, деловито кивнув самому себе, направился к доске, за  которуюуже  усаживался его новый противник, седой англичанин, игравшийс неизменным хладнокровием и неизменно проигрывавший. Ему и  наэтот раз не повезло, и Лужин опять победил, а на следующий деньсделал ничью, а потом снова выиграл,-- и уже перестал отчетливочувствовать грань между шахматами и невестиным домом, как будтодвижение  ускорилось,  и то, что сперва казалось чередой полос,было теперь мельканием.     Он шел, не отставая от Турати. Турати делал  пункт,  и  онделал  пункт; Турати делал половинку, и он делал половинку. Такони двигались, словно  взбираясь  по  сторонам  равнобедренноготреугольника,  и  в  решительную  минуту должны были сойтись навершине.     Ночи были  какие-то  ухабистые.  Никак  нельзя  было  себязаставить  не  думать  о шахматах, хотя клонило ко сну, а потомсон никак не мог войти к нему  в  мозг,  искал  лазейки,  но  укаждого  входа  стоял  шахматный  часовой,  и  это  было ужасномучительное чувство,-- что вот, сон  тут  как  тут,  но  по  тусторону  мозга:  Лужин,  томно  рассеянный  по комнате, спит, аЛужин, представляющий собой шахматную доску,  бодрствует  и  неможет  слиться со счастливым двойником. Но что было еще хуже,--он после каждого турнирного сеанса  все  с  большим  и  большимтрудом  вылезал из мира шахматных представлений, так что и днемнамечалось  неприятное  раздвоение.  После  трехчасовой  партиистранно  болела  голова,  не вся, а частями, черными квадратамиболи, и не сразу он находил дверь, заслоненную черным пятном, ине мог вспомнить адрес заветного дома: по  счастью,  в  карманехранилась  старая,  сложенная  вдвое  и  уже  рвущаяся по сгибуоткрытка ("Приехали.  Ждем  вас  вечером").  Он  еще  продолжалощущать радость, когда входил в дом, полный русских игрушек, норадость  тоже  была  пятнами.  И  как-то,  в день передышки, онпришел раньше обыкновенного, и дома была только  сама  хозяйка.Она  решила  продолжить  разговор,  бывший  на закате в буковойроще,  и,  преувеличивая  свою,  весьма   ценимую   ею   самой,способность   резать   правду-матку   (за   что  молодые  люди,посещавшие ее дом,  считали  ее  большой  умницей  и  очень  еебоялись),  она  насела  на Лужина, первым делом отчитала его заокурки,  находимые  во   всех   вазочках   и   даже   в   пастираспластанного  медведя,  а  затем  предложила  ему нынче же, всубботний  вечер,  принять  у  них  ванну,  после   того,   каквыкупается  муж.  "Редко,  наверное, моетесь,-- сказала она безобиняков.-- Редко? Признайтесь-ка". Лужин мрачно пожал плечами,глядя на пол, где  происходило  легкое,  ему  одному  приметноедвижение,   недобрая   дифференциация   теней.   "И   вообще,--продолжала она,-- надо подтянуться".  И  таким  образом  создавнеобходимое  настроение  у  слушателя,  она  перешла  к  самомуглавному. "Скажите,-- спросила она,-- я думаю, вы успели  оченьразвратить  мою  девочку? Такие, как вы, большие развратники. Аона у меня чистая,  не  то,  что  нынешние.  Скажите,  ведь  выразвратник,  развратник?"  "Нет,  мадам",--  со вздохом ответилЛужин и затем  поморщился,  быстро  провел  подошвой  по  полу,стирая  некоторое,  уже  совсем определенное, сгущение. "Я ведьвас вовсе не знаю,-- продолжал быстрый,  звучный  голос.--  Мнепридется  навести  справки,-- да-да, справки,-- не больны ли выкакой-нибудь такой болезнью". "Одышка,-- сказал Лужин.-- И  еще-- маленький  ревматизм".  "Я не про то говорю,-- сухо перебилаона.-- Дело серьезное. Вы по-видимому  считаете  себя  женихом,бываете  у  нас,  уединяетесь. Но я не думаю, чтобы скоро моглабыть речь о свадьбе". "А в прошлом году был геморрой",-- скучносказал Лужин. "Послушайте, я с  вами  говорю  об  очень  важныхвещах.  Вы,  вероятно,  хотели бы жениться уже сегодня, сейчас.Знаю я вас. Потом  будет  она  ходить  с  брюхом,  замучите  еесразу".  Лужин,  вытоптав  в одном месте тень, с тоской увидел,что далеко от того места, где  он  сидит,  происходит  на  полуновая  комбинация.  "Если  вы  хоть немножко интересуетесь моиммнением, то должна вам сказать, что считаю этот  брак  чепухой.Кроме  того,  вы,  вероятно,  думаете,  что  мой  муж будет вассодержать. Признайтесь:  думаете?"  "Я  испытываю  стеснение  вкапиталах,--  сказал  Лужин.-- Я бы совсем немножко брал. И мнепредлагали  вести  шахматный  отдел  в  одном  журнале..."  Тутнеприятности на полу так обнаглели, что Лужин невольно протянулруку,  чтобы  увести  теневого  короля  из-под  угрозы световойпешки. И  вообще,  с  этого  дня  он  стал  избегать  сидеть  вгостиной,  где  было  слишком  много  всяких  деревянных вещиц,принимавших, если долго смотреть  на  них,  очень  определенныеочертания.  Его невеста замечала, как, с каждым турнирным днем,он все хуже и хуже выглядит. Мутно-фиолетовые оттенки появилисьу него вокруг глаз, а тяжелые веки были воспалены. Он  был  такбледен,  что  всегда казался плохо выбритым, хотя, по настояниюневесты, брился каждое утро. Окончание турнира ожидалось  ею  сбольшим  нетерпением,  и ей было больно думать, какие страшные,вредные для него усилия должен он делать, добывая каждое  очко.Бедный  Лужин,  таинственный  Лужин...  Играя  утром в теннис сприятельницей немкой, слушая давно приевшиеся лекции по историиискусства,  перелистывая  у   себя   в   комнате   потрепанные,разношерстные  книжки,--  андреевский  "Океан", роман Краснова,брошюру "Как сделаться йогом", она все время сознавала, что вотсейчас Лужин погружен в шахматные вычисления, борется, мучится,и ей было немного обидно, что она не может разделить  муки  егоискусства.  В  его  гениальность она верила безусловно, а крометого была убеждена, что эта гениальность не может исчерпыватьсятолько шахматной игрой, как бы чудесна  она  ни  была,  и  что,когда  пройдет турнирная горячка, и Лужин успокоится, отдохнет,в нем заиграют  какие-то  еще  неведомые  силы,  он  расцветет,проснутся,  проявит свой дар и в других областях жизни. Ее отецназывал Лужина узким фанатиком, но добавлял, что это несомненноочень наивный и очень порядочный человек. Мать  же  утверждала,что  Лужин не по дням, а по часам сходит с ума, что умалишеннымпо  закону  запрещено   жениться,   и   первые   дни   скрываланевероятного  жениха  от  всех своих знакомых, что было сначалалегко,-- думали, что она с  дочерью  на  курорте,--  но  потом,очень скоро, появились опять все те люди, которые обыкновенно уних  в  доме  бывали,-- как например: очаровательный старенькийгенерал,  всегда  доказывавший,  что  не  России  нам  жаль,  амолодости,  молодости;  двое  русских  немцев;  Олег  СергеевичСмирновский, теософ и хозяин ликерной фабрики; несколько бывшихофицеров;  несколько  барышень;  певица   Воздвиженская;   четаАлферовых;   а   также  престарелая  княгиня  Уманова,  которуюназывали пиковой дамой (по известной опере).  Она-то  первая  иувидала  Лужина  и  заключала из поспешного и невразумительногоразъяснения хозяйки дома, что он  имеет  какое-то  отношение  клитературе,  к журналам,-- сочинитель, одним словом. "А вот этовы  знаете?  --  спросила  она,  учтиво  завязав   литературныйразговор.-- Из новой поэзии... немного декадентское... что-то овасильках,   "все   васильки,   васильки"...   Олег   Сергеевичнемедленно попросил его сыграть с ним партию в шахматы,  но,  ксожалению, шахмат в доме не оказалось. Молодые люди между собойпрозвали его шляпой, и только старенький генерал отнесся к немус  сердечнейшей простотой и долго увещевал его пойти посмотретьна маленького жирафа, только что  родившегося  в  зоологическомсаду.  Лужин, с тех пор как стали приходить гости, появлявшиесятеперь каждый вечер в различных комбинациях, ни минуты  не  могостаться   один   с  невестой,  и  борьба  с  ними,  стремлениепроникнуть  через  их  гущу  к  невесте,  немедленно  приобрелошахматный  оттенок.  Однако,  побороть их оказалось невозможно,появлялись все новые и новые, и ему мерещилось, что они же, этибесчисленные, безликие гости, плотно и  жарко  окружают  его  вчасы турнира.     Объяснение всему происходившему пришло как-то утром, когдаон сидел на стуле посреди номера и старался сосредоточить мысльтолько  на одном: вчера сделан десятый пункт, сегодня предстоитвыиграть у Мозера. Вдруг к нему вошла невеста. "Прямо  какой-тобожок,--  рассмеялась она.-- Сидит посередке, и к нему приходятс жертвоприношениями". Она  протянула  ему  коробку  шоколадныхконфет,  и  внезапно  смех  с ее лица исчез. "Лужин,-- крикнулаона,-- Лужин, проснитесь! Что с вами?" "Реальность?"--  тихо  инедоверчиво  спросил Лужин. "Конечно, реальность. Что за манерапоставить стул посреди комнаты и усесться. Если  вы  сейчас  невстряхнетесь,   я  уйду".  Лужин  покорно  встряхнулся,  поводяголовой и плечами, потом пересел на кушетку, и  еще  не  совсемутвердившееся,  не  совсем  верное  счастье  заскользило  в егоглазах. "Скажите, когда это кончится?-- спросила она.-- Сколькоеще партий?" "Штучки три",-- ответил Лужин. "Я сегодня читала вгазете, что вы должны выиграть турнир, что вы этот раз  играетенеобычайно".  "Но  есть Турати",-- сказал Лужин и поднял палец."Меня тошнит",-- добавил он грустно. "Тогда никаких  конфет",--быстро  сказала  она  и взяла квадратный пакет опять под мышку."Лужин, я позову к вам доктора. Вы же просто умрете, если будеттак продолжаться". "Нет-нет,-- сказал он сонно.--  Уже  прошло.Не  надо  доктора". "Меня это волнует. Еще, значит, до пятницы,до субботы... этот ад.  А  у  нас  дома  довольно  мрачно.  Всесогласны  с  мамой,  что нельзя мне за вас выйти. Почему же вастошнило, съели что-нибудь  такое?"  "Прошло  же,  абсолютно",--протянул  Лужин  и  опустил  голову  к ней на плечо. "Вы простоочень устали, бедный. Неужели вы сегодня будете играть?" "В тричаса. Против Мозера.  Я  вообще  играю...  как  было  сказано?""Необычайно",--  улыбнулась  она.  Голова,  лежавшая  у  нее наплече, была большая, тяжелая,-- драгоценный аппарат со сложным,таинственным механизмом. И через минуту она  заметила,  что  онуснул,  и  стала  думать,  как  теперь переложить его голову накакую-нибудь подушку. Очень осторожными движениями  ей  удалосьэто   сделать;   он   теперь  полулежал  на  кушетке,  неудобносогнувшись,  и  голова  на  подушке  была,  как  восковая.   Намгновение  ее  охватил  ужас,  не умер ли он внезапно, она дажетронула его кисть, мягкую и теплую. Когда она  разогнулась,  топочувствовала  боль  в  плече. "Тяжелая голова",-- шепнула она,глядя на спящего, и тихо вышла из комнаты, унося неудачный свойподарок. Горничную, встреченную в коридоре, она просила  Лужинаразбудить  через  час  и,  беззвучно  спустившись  по лестнице,направилась по солнечным улицам в теннисный клуб,--  и  поймаласебя  на том, что все еще старается не шуметь, не делать резкихдвижений. Горничной будить Лужина не пришлось,--  он  проснулсясам  и  сразу начал усиленно вспоминать прелестный сон, которыйему приснился,-- зная по опыту,  что,  если  сразу  не  начнешьвспоминать, то уже потом будет поздно. А видел он во сне, будтостранно  сидит,--  посредине  комнаты,--  и  вдруг, с нелепой иблаженной внезапностью,  присущей  снам,  входит  его  невеста,протягивая  коробку,  перевязанную красной ленточкой. Одета онатоже по  моде  сновидений,--  белое  платье,  беззвучные  белыетуфли.  Он  хотел  обнять  ее,  но вдруг затошнило, закружиласьголова, невеста тем временем рассказывала, что необычайно пишуто нем в газетах, но что  мать  все-таки  не  хочет,  чтобы  онипоженились.  Вероятно, было еще много, много чего, но память неуспела догнать уплывавшее,-- и, стараясь через час и, беззвучноспустившись по лестнице, направилась по сопо  крайней  мере  нерастерять  того,  что  ему  удалось вырвать у сновидения, Лужиносторожно  задвигался,  пригладил   волосы,   позвонил,   чтобыпринесли  ему  обед.  После обеда пришлось засесть за игру, и вэтот день мир шахматных представлений проявил  ужасную  власть.Он играл без передышки четыре часа и победил, но, когда уже селв таксомотор, то по пути забыл, куда отправляется, забыл, какойадрес  дал  прочесть  шоферу  ("...вас вечером"), и с интересомждал, где автомобиль остановится.     Дом он, впрочем, узнал,-- и опять были гости, гости,--  новдруг  Лужин  понял, что он просто вернулся в недавний сон, ибоневеста шепотом спросила его: "Ну что, не тошнит  больше?"--  икак  же  она  могла  об  этом  знать  наяву?  "В хорошем сне мыживем,-- сказал он ей тихо.-- Я ведь все понял".  Он  посмотрелвокруг  себя,  увидел  стол  и  лица  сидящих,  отражение  их всамоваре -- в особой самоварной  перспективе  --  и  с  большимоблегчением  добавил:  "Значит,  и это тоже сон? эти господа --сон? Ну-ну..." "Тише,  тише,  что  вы  лопочете",--  беспокойнозашептала  она,  и  Лужин  подумал,  что  она  права,  не  надоспугивать сновидение, пусть они посидят, эти люди, до  поры  довремени. Но самым замечательным в этом сне было то, что кругом,по-видимому,  Россия,  из  которой сам спящий давненько выехал.Жители сна, веселые люди, пившие чай, разговаривали  по-русски,и  сахарница  была  точь-в-точь такая же, как та, из которой ончерпал сахарную пудру на веранде,  в  летний  малиновый  вечер,много  лет тому назад. Это возвращение в Россию Лужин отметил синтересом, с удовольствием.     Оно  его  забавляло,  главным  образом,   как   остроумноеповторение  известной идеи, что бывает, например, когда в живойигре на доске  повторяется  в  своеобразном  преломлений  чистозадачная комбинация, давно открытая теорией.     Все  время, однако, то слабее, то резче, проступали в этомсне  тени  его  подлинной  шахматной  жизни,  и  она,  наконец,прорвалась   наружу,  и  уже  была  просто  ночь  в  гостинице,шахматные мысли, шахматная бессонница, размышления  над  остройзащитой,   придуманной   им   против  дебюта  Турати.  Он  яснободрствовал,  ясно  работал  ум,  очищенный  от  всякого  сора,понявший,  что  все, кроме шахмат, только очаровательный сон, вкотором млеет и  тает,  как  золотой  дым  луны,  образ  милой,ясноглазой барышни с голыми руками. Лучи его сознания, которые,бывало,   рассеивались,   ощупывая  окружавший  его  не  совсемпонятный мир, и  потому  теряли  половину  своей  силы,  теперьокрепли,  сосредоточились,  когда этот мир расплылся в мираж, иуже не было надобности о нем беспокоиться. Стройна, отчетлива ибогата приключениями была подлинная жизнь, шахматная жизнь, и сгордостью  Лужин  замечал,  как  легко   ему   в   этой   жизнивластвовать,  как  все  в  ней слушается его воли и покорно егозамыслам. Некоторые партии, им сыгранные на берлинском турнире,были знатоками тогда же названы бессмертными. Одну он  выиграл,пожертвовав  последовательно  ферзем,  ладьей,  конем; в другойзанял такую динамическую позицию одной своей  пешкой,  что  онаприобрела  совершенно  чудовищную силу и все росла, вздувалась,тлетворная для противника, как злокачественный  нарыв  в  самомнежном  месте  доски;  в третьей, наконец, партии Лужин, сделавбессмысленный на вид ход,  возбудивший  ропот  среди  зрителей,построил  противнику  сложную  ловушку,  которую  тот  разгадалслишком поздно. В этих партиях и во всех  остальных,  сыгранныхим  на  этом  незабываемом турнире, чувствовалась поразительнаяясность  мысли,  беспощадная  логика.   Но   и   Турати   игралпревосходно,  Турати  тоже  делал  пункт  за пунктом, несколькогипнотизируя противника дерзостью воображения и  слишком,  бытьможет,  доверяясь  шахматной  фортуне, не покидавшей его до сихпор. Его встреча с Лужиным решала, кому достанется первый приз,и были  те,  которые  говорили,  что  прозрачность  и  легкостьлужинской  мысли одержат верх над мятежной фантазией итальянца,и  были  те,  которые  предсказывали,  что  огненный,  нахрапомберущий  Турати  победит  дальнозоркого русского игрока. И деньэтой встречи настал.     Лужин  проснулся,  полностью  одетый,   даже   в   пальто,посмотрел  на  часы,  поспешно  встал и надел шляпу, валявшуюсяпосреди комнаты. Тут он спохватился и оглядел комнату, стараясьпонять, на чем же он, собственно говоря, спал? Постель  его  несмята, и бархат кушетки совершенно гладок. Единственное, что онзнал  достоверно, это то, что спокон века играет в шахматы,-- ив темноте памяти, как в двух зеркалах, отражающих  свечу,  былатолько  суживающаяся,  светлая  перспектива: Лужин за шахматнойдоской, и опять Лужин за шахматной доской,  и  опять  Лужин  зашахматной  доской,  только  поменьше, и потом еще меньше, и такдалее, бесконечное число раз.  Но  он  опоздал,  опоздал,  надоторопиться.  Он  быстро отпер дверь и в недоумении остановился.По его представлению, тут сразу должен был находиться шахматныйзал, и его столик, и ожидающий Турати. Вместо этого был  пустойкоридор,  и  дальше  --  лестница.  Вдруг  оттуда,  со  сторонылестницы, появился быстро несущийся человечек и, увидев Лужина,развел руками. "Маэстро,-- воскликнул он,-- что  ж  это  такое!Вас  ждут, вас ждут, маэстро... Я три раза вам телефонил, и всеговорят, что вы не отвечаете на стук. Синьор  Турати  давно  наместе". "Убрали,-- кисло сказал Лужин, указав тростью на пустойкоридор.--  Я  не  мог  знать, что все передвинулось". "Если высебя плохо чувствуете..." -- начал человечек, с тоской глядя набледное, лоснящееся лицо Лужина. "Ну,  ведите  меня!"--  тонкимголосом  крикнул  Лужин  и стукнул тростью об пол. "Пожалуйста,пожалуйста",--  растерянно  забормотал  тот.  Глядя  только  напальтишко  с поднятым воротником, бегущее перед ним, лужин сталпреодолевать  непонятное   пространство.   "Пешком,--   говорилвожатый,--  это же ровно минута ходьбы". Он узнал с облегчениемстеклянные, вращающиеся двери кафе и потом лестницу  и  наконецувидел  то,  чего  искал  в коридоре гостиницы. Войдя, он сразупочувствовал полноту жизни, покой, ясность, уверенность. "Ну  ипобеда  будет",--  громко  сказал  он,  и  толпа туманных людейрасступилась, пропуская его. "Тар, тар, третар",-- затараторил,качая головой, внезапно возникший  Турати.  "Аванти",--  сказалЛужин и засмеялся. Между ними оказался столик, На столе доска сфигурами,  расставленными  для  боя.  Лужин  вынул из жилетногокармана папиросу и бессознательно закурил.     Тут произошла странная вещь. Турати, хотя и получил белые,однако не пустил  в  ход  своего  громкого  дебюта,  и  защита,выработанная  Лужиным,  пропала  даром.  Предугадал  ли  Туративозможное осложнение или просто решил  играть  осторожно,  знаяспокойную  силу,  проявляемую Лужиным на этом турнире, но началон трафаретнейшим образом. Лужин мельком  пожалел  о  напраснойсвоей  работе,  однако  и  обрадовался: так выходило свободнее.Кроме того,  Турати,  по-видимому,  боялся  его.  С  другой  жестороны,   в   невинном,  вялом  начале,  предложенном  Турати,несомненно скрывался какой-то подвох, и Лужин  принялся  игратьособенно  осмотрительно.  Сперва шло тихо, тихо, словно скрипкипод  сурдинку.  Игроки  осторожно  занимали  позиции,   кое-чтовыдвигали  вперед, но вежливо, без всякого признака угрозы,-- аесли  угроза  и  была,  то  вполне  условная,--  скорее   намекпротивнику,  что  вон  там  хорошо  бы  устроить  прикрытие,  ипротивник,  с  улыбкой,  словно  это  было  все  незначительнойшуткой,  укреплял,  где нужно, и сам чуть-чуть выступал. Затем,ни с того, ни с сего, нежно запела  струна.  Это  одна  из  силТурати   заняла   диагональную  линию.  Но  сразу  и  у  Лужинатихохонько   наметилась   какая-то   мелодия.   На    мгновениепротрепетали  таинственные возможности, и потом опять-- тишина:Турати  отошел,  втянулся.  И   снова   некоторое   время   обапротивника,    будто    и    не   думая   наступать,   занялисьприхорашиванием  собственных   квадратов,--   что-то   у   себяпестовали,   переставляли,   приглаживали,--   и   вдруг  опятьнеожиданная вспышка, быстрое  сочетание  звуков:  сшиблись  двемелкие  силы,  и  обе сразу были сметены: мгновенное виртуозноедвижение пальцев, и Лужин снял и поставил рядом на стол уже  небесплотную  силу,  а  тяжелую желтую пешку; сверкнули в воздухепальцы Турати, и в  свою  очередь  опустилась  на  стол  коснаячерная  пешка  с  бликом на голове. И, отделавшись от этих двухвнезапно одеревеневших  шахматных  величин,  игроки  как  будтоуспокоились,  забыли  мгновенную  вспышку: на этом месте доски,однако, еще не совсем остыл трепет,  что-то  все  еще  пыталосьоформиться...  Но  этим  звукам  не  удалось  войти  в желанноесочетание,-- какая-то другая, густая, низкая  нота  загудела  встороне,   и   оба   игрока,  покинув  еще  дрожавший  квадрат,заинтересовались другим краем доски. Но  и  тут  все  кончилосьвпустую.   Трубными   голосами   перекликнулись  несколько  разкрупнейшие  на  доске  силы,--  и  опять  был   размен,   опятьпреображение  двух  шахматных  сил  в  резные,  блестящие лакомкуклы. И потом было долгое, долгое раздумье, во время  которогоЛужин  из одной точки на доске вывел и проиграл последовательнодесяток  мнимых  партии,  и   вдруг   нащупал   очаровательную,хрустально-хрупкую   комбинацию,--   и   с  легким  звоном  онарассыпалась после первого же ответа Турати. Но и Турати  ничегоне  мог  дальше  сделать  и,  выигрывая  время,--  ибо  время вшахматной вселенной беспощадно,-- оба противника несколько  разповторили  одни  и  те  же  два хода, угроза и защита, угроза изащита,-- но при  этом  оба  думали  о  сложнейшей  комбинации,ничего  общего  не  имевшей  с  этими  механическими  ходами. ИТурати, наконец, на эту комбинацию решился,-- и сразу  какая-томузыкальная  буря  охватила  доску,  и Лужин упорно в ней искалнужный ему отчетливый маленький  звук,  чтобы  в  свою  очередьраздуть  его  в  громовую  гармонию. Теперь все на доске дышаложизнью, все сосредоточилось на одном, туже и туже  сматывалось;на  мгновение  полегчало от исчезновения двух фигур, и опять --фуриозо. В упоительных и ужасных дебрях бродила  мысль  Лужина,встречая  в  них  изредка тревожную мысль Турати, искавшую тогоже, что и он. И оба одновременно поняли, что  белые  не  должныдальше  развивать  свой  замысел, вот-вот сейчас потеряют ритм.Турати поспешил предложить размен, и число сил на  доске  сновауменьшилось.  Новые наметились возможности, но еще никто не могсказать, на чьей стороне перевес. Лужин, подготовляя нападение,для которого требовалось сперва исследовать лабиринт вариантов,где каждый  его  шаг  будил  опасное  эхо,  надолго  задумался:казалось,--  еще одно последнее неимоверное усилие, и он найдеттайный ход победы. Вдруг что-то  произошло  вне  его  существа,жгучая  боль,--  и  он громко вскрикнул, тряся рукой, ужаленнойогнем спички, которую он зажег, но забыл поднести  к  папиросе.Боль  сразу  прошла,  но  в  огненном просвете он увидел что-тонестерпимо страшное, он понял ужас шахматных бездн,  в  которыепогружался,  и  невольно  взглянул  опять на доску, и мысль егопоникла от еще никогда не испытанной усталости. Но шахматы былибезжалостны, они держали и втягивали его. В этом был ужас, но вэтом была и единственная гармония, ибо что есть в  мире,  кромешахмат?  Туман, неизвестность, небытие... Он заметил вдруг, чтоТурати  уже  не  сидит,  а  стоит,  заломив   руки.   "Перерыв,маэстро,--  сказал  голос  сзади.--  Запишите  ход". "Нет, нет,еще",--  умоляюще  сказал  Лужин,  ища   глазами   говорившего."Перерыв",--   повторил   тот  же  голос,  опять  сзади,  такойвертлявый голос. Лужин хотел встать и не мог.  Он  увидел,  чтокуда-то  назад  отъехал  со  своим  стулом,  а что на доску, нашахматную доску, где была  только  что  вся  его  жизнь,  хищнонакинулись   какие-то   люди   и,   ссорясь   и  галдя,  быстропереставляют так и этак фигуры. Он  опять  попытался  встать  иопять не мог. "Зачем, зачем?"-- жалобно проговорил он, стараясьразглядеть  доску  между склоненных над ней черных, узких спин.Они сузились совсем и исчезли. На доске  были  спутаны  фигуры,валялись   кое-как,   безобразными   кучками.  Прошла  тень  и,остановившись, начала быстро убирать фигуры в  маленький  гроб."Конечно",--  сказал  Лужин  и  со  стоном  усилия оторвался отстула. Кое-какие  призраки  еще  стояли  там  и  тут,  обсуждаячто-то.  Было  холодно  и  темновато.  Призраки  уносили доски,стулья. В воздухе,  куда  ни  посмотришь,  бродили  извилистые,прозрачные  шахматные  образы,--  и  Лужин,  поняв,  что завяз,заплутал в одной из комбинаций, которые только что  продумывал,сделал  отчаянную попытку высвободиться, куда-нибудь вылезти,--хотя бы в небытие. "Идемте, идемте",-- крикнул ему кто-то и  созвоном исчез. Он остался один. Становилось все темней в глазах,и  по отношению к каждому смутному предмету в зале он стоял подшахом,-- надо было спасаться. Он двинулся, трясясь  всем  своимполным  телом,  и  никак  не  мог сообразить, как делают, чтобывыйти из комнаты,--  а  ведь  есть  какой-то  простой  метод...Черная  тень  с белой грудью вдруг стала увиваться вокруг него,подавая пальто и шляпу. "Зачем  это  нужно?"--  забормотал  он,влезая  в рукава и кружась вместе с услужливой тенью. "Сюда",--бодро сказала тень, и Лужин шагнул вперед и вышел из  страшногозала. Увидев лестницу, он стал ползти вверх, но потом передумали  пошел  вниз, так как было легче спускаться, чем карабкаться.Он попал в дымное помещение,  где  сидели  шумные  призраки.  Вкаждом  углу  зрела  атака,--  и, толкая столики, ведро, откудаторчала стеклянная пешка с золотым горлом, барабан,  в  которыйбил,  изогнувшись,  гривастый  шахматный  конь,  он добрался достеклянного, тихо вращающегося сияния и остановился,  не  зная,куда  дальше  идти.  Его  окружили, что-то хотели с ним делать,"Уходите, уходите",-- повторял  сердитый  голос.  "Куда  же?"--рыдая,  проговорил  Лужин.  "Идите  домой",--  вкрадчиво шепнулдругой голос,  и  что-то  толкнуло  Лужина  в  плечо.  "Как  высказали?"-- переспросил он, вдруг перестав всхлипывать. "Домой,домой",-- повторил голос, и стеклянное сияние, захватив Лужина,выбросило  его в прохладную полутьму. Лужин улыбался. "Домой,--сказал он тихо.-- Вот, значит, где ключ комбинации".     И надо было поторапливаться. С минуты на минуту  шахматныезаросли могли его снова оцепить. Пока же была кругом сумеречнаямуть,  глухой  ватный  воздух. У призрака, шмыгнувшего мимо, онспросил дорогу на мызу. Призрак ничего не понял, прошел.  "Одинмомент",--  сказал  Лужин, но было уже поздно. Тогда, покачиваякороткими своими руками, он ускорил шаг. Проплыл бледный  огоньи  рассыпался  с  печальным шелестом. Трудно, трудно было найтидорогу домой в этом мягком тумане. Лужин чувствовал, что  нужновзять  налево,  и  там  будет большой лес, а уж в лесу он легконайдет тропинку. Опять шмыгнула мимо тень. "Где  лес,  лес?  --настойчиво  спросил  Лужин  и,  так  как  это  слово не вызвалоответа, попробовал найти синоним:-- Бор?  Вальд?--  пробормоталон.--  Парк?"--  добавил  он снисходительно. Тогда тень указаланалево  и  скрылась.  Лужин,  коря  себя   за   медлительность,ежеминутно   предчувствуя   погоню,   зашагал   по   указанномунаправлению. И точно: деревья неожиданно обступили его,  шуршалпапоротник  под  ногами, было сыро и тихо. Он тяжело опустился,присел, очень уж запыхался, и слезы лились по лицу.  Погодя  онвстал,  снял  с  колена мокрый лист и, побродив между стволами,нашел знакомую тропинку. "Марш, марш",-- подгонял  себя  Лужин,шагая  по  вязкой  земле.  Полпути  было  уже  сделано.  Сейчаспоявится река и лесопильный завод, и через голые  кусты  глянетусадьба.  Он  спрячется  там, будет питаться из больших и малыхстеклянных банок. Таинственная погоня далеко позади. Теперь  ужего  не  поймаешь.  Нет-нет. Если б только легче было дышать, ипрошла бы эта боль в висках, одуряющая боль... Тропинка, поюливв лесу, вылилась в поперечную  дорогу,  а  дальше,  в  темноте,поблескивала  река.  Увидел  он и мост, и на том берегу смутноенагромождение, и сперва, на один миг, ему показалось,  что  вонтам, на темном небе, знакомая треугольная крыша усадьбы, черныйгромоотвод.  Но  сразу он понял, что это какая-то тонкая уловкасо стороны шахматных богов, ибо на перилах моста выросли мокрыеот дождя,  дрожащие,  голые  великанши,  и  невиданный  отблескзапрыгал  в реке. Он пошел берегом, стараясь найти другой мост,тот мост, где по щиколку утопаешь в опилках. Искал он  долго  инаконец,  совсем  в  стороне, нашел мостик, узенький и тихий, иподумал, что тут можно по крайней мере спокойно перейти. Но  натом  берегу все было незнакомо, пробегали огни, скользили тени.Он знал, что усадьба где-то тут, под боком, но подходил-то он кней с незнакомой стороны, и так это было все трудно... Ноги  отпяток  до  бедер были плотно налиты свинцом, как налито свинцомоснование шахматной  фигуры.  Понемногу  исчезли  огни,  ределипризраки,  и  волна  тяжкой черноты поминутно его заливала. Прикаком-то последнем отблеске он  разглядел  палисадник,  круглыекусты,  и  ему  показалось,  что  он  узнает  дачу мельника. Онпотянулся к решетке, но тут торжествующая боль стала  одолеватьего, давила, давила сверху на темя, и он как будто сплющивался,сплющивался, сплющивался и потом беззвучно рассмеялся.