3

Только в апреле, на  пасхальных  каникулах,  наступил  дляЛужина  тот  неизбежный  день,  когда весь мир вдруг потух, какбудто повернули выключатель, и только одно, посреди мрака, былоярко  освещено,  новорожденное  чудо,  блестящий  островок,  накотором  обречена  была сосредоточиться вся его жизнь. Счастье,за которое он  уцепился,  остановилось;  апрельский  этот  деньзамер  навеки,  и  где-то,  в  другой  плоскости,  продолжалосьдвижение дней,  городская  весна,  деревенское  лето--  смутныепотоки, едва касавшиеся его.     Началось  это  невинно.  В  годовщину  смерти  тестя Лужинстарший устроил у себя на квартире музыкальный вечер. Сам он  вмузыке  разбирался  мало,  питал  тайную,  постыдную  страсть к"Травиате", на концертах слушал рояль только в начале, а  затемглядел,  уже не слушая, на руки пианиста, отражавшиеся в черномлаке. Но музыкальный вечер с исполнением вещей покойного  тестяпришлось   устроить  поневоле:  уж  слишком  молчали  газеты,--забвение было полное, тяжкое, безнадежное,-- и жена с  дрожащейулыбкой повторяла, что это все интриги, интриги, интриги, что ипри  жизни  завидовали дару се отца, что теперь хотят замолчатьего славу. В открытом черном платье, в  чудесном  бриллиантовомошейнике,  с постоянным выражением сонной ласковости на пухлом,белом  лице,  она  принимала  гостей  тихо,  без   восклицаний,нашептывая  что-то быстрое, нежное по звуку, и, втайне шалея отзастенчивости,  все  время   искала   глазами   мужа,   которыйподвигался  туда-сюда  мелкими  шажками, с выпирающим из жилетакрахмальным  панцирем,  добродушный,  осторожный,   с   первымиробкими  потугами  на  маститость.  "Опять вышла нагишом",-- совздохом  сказал  издатель  художественного  журнала,   взглянувмимоходом  на  Фрину,  которая, благодаря усиленному освещению,была особенно ярка. Тут маленький Лужин попался ему под ноги  ибыл  поглажен  по голове. Лужин попятился. "Какой он у вас сталогромный",-- сказал дамский голос сзади. Он спрятался за чей-тофрак.  "Нет,  позвольте,   позвольте,--   загремело   над   егоголовой.--  Нельзя  же  предъявлять  таких  требований  к нашейпечати". Вовсе не огромный, а  напротив,  очень  маленький  длясвоих  лет,  он ходил между гостей, стараясь найти тихое место.Иногда кто-нибудь ловил его за плечо, спрашивал ерунду. В  залебыло  тесно  от  золоченых  стульев,  которые поставили рядами.Кто-то осторожно вносил в дверь нотный пюпитр.     Незаметными  переходами  Лужин   пробрался   в   отцовскийкабинет, где было темно, и сел в угол, на оттоманку. Из далекойзалы, через две комнаты, доносился нежный вой скрипки.     Он  сонно  ел)  шал,  обняв  коленки  и  глядя на кисейныйпросвет меж  неплотно  задвинутых  штор,  в  котором  лиловатойбелизной  горел  над  улицей газовый фонарь. По потолку изредкатаинственной дугой проходил легкий свет, и на письменном  столебыла  блестящая  точка  --  неизвестно  что:  блик ли в тяжеломхрустальном яйце или отражение в  стекле  фотографии.  Он  чутьбыло  не  задремал  и  вдруг  вздрогнул  оттого,  что  на столезазвонил телефон, и сразу стало ясно, что блестящая точка -- нателефонной вилке. Из столовой вошел буфетчик, включил  на  ходусвет,  озаривший лишь письменный стол, приложил трубку к уху и,не заметив Лужина, опять вышел,  осторожно  положив  трубку  накожаный бювар. Через минуту он вернулся, сопровождая господина,который,  попав  в  круг света, схватил со стола трубку, другойрукой нащупал сзади себя спинку кресла. Слуга прикрыл за  собойдверь,  заглушив  далекий  перелив музыки. "Я слушаю",-- сказалгосподин. Лужин из темноты смотрел на него, боясь  двинуться  исмущенный тем, что совершенно чужой человек так удобно расселсяу  отцовского  стола.  "Нет, я уже отыграл",-- сказал он, глядявверх  и  что-то  трогая  на  столе  белой  беспокойной  рукой.Извозчик   глухо   процокал  по  торцам.  "Вероятно",--  сказалгосподин. Лужин видел  его  профиль,  нос  из  слоновой  кости,блестящие  черные  волосы, густую бровь. "Я, собственно говоря,не  знаю,  почему  ты  мне  сюда  звонишь,--  тихо  сказал  он,продолжая  теребить  что-то  на  столе.-- Если только для того,чтобы  проверить..."  "Чудачка",--   рассмеялся   он   и   сталравномерно  покачивать  ногой  в  лакированной  туфле. Потом оночень ловко подложил трубку между  ухом  и  плечом  и,  изредкаотвечая  "да", "нет", "может быть", взял в обе руки то, что oпlна столе потрагивал. Это был небольшой гладкий ящик, который наднях кто-то подарил отцу. Лужин еще не  успел  посмотреть,  чтовнутри,  и теперь с любопытством следил за руками господина. Нотот не сразу открыл ящик. "И я тоже,-- сказал он.-- Много  раз,много раз.     Спокойной  ночи,  девочка".  Повесив трубку, он вздохнул иоткрыл ящик. Однако, он так повернулся, что из-за  его  черногоплеча Лужин ничего не видел. Он осторожно подвинулся, но на полсоскользнула  подушка, и господин быстро оглянулся. "Ты что тутделаешь? -- спросил  он,  в  темном  углу  разглядев  Лужина,--Ай-ай,  как  нехорошо  подслушивать!"  Лужин  молчал. "Как тебязовут?"-- Дружелюбно спросил господин. Лужин сполз с  дивана  иподошел.   В   ящике  тесно  лежали  резные  фигуры.  "Отличныешахматы,-- сказал господин.-- Папа играет?" "Не знаю",-- сказалЛужин. "А ты сам  умеешь?"  Лужин  покачал  головой.  "Вот  этонапрасно.  Надо  научиться.  Я  в десять лет уже здорово играл.Тебе сколько?"     Осторожно  открылась  дверь.  Вошел  Лужин  старший,--  нацыпочках.  Он  приготовился  к тому, что скрипач еще говорит потелефону, и думал  очень  деликатно  прошептать:  "Продолжайте,продолжайте,   а,  когда  кончите,  публика  очень  просит  ещечего-нибудь".  "Продолжайте,  Продолжайте",--  сказал   он   поинерции  и,  увидев  сына,  запнулся.  "Нет, нет, уже готово,--ответил скрипач,  вставая.--  Отличные  шахматы.  Вы  играете?""Неважно",-- сказал Лужин старший. ("Ты что же тут делаешь? Идитоже  послушать  музыку..."). "Какая игра, какая игра,-- сказалскрипач, бережно закрывая ящик.-- Комбинации, как  мелодии.  Я,понимаете  ли,  просто слышу ходы". "По-моему, для шахмат нужноиметь большие математические способности,-- быстро сказал Лужинстарший.-- У меня на этот счет... Вас  ждут,  маэстро".  "Я  былучше партишку сыграл,-- засмеялся скрипач, идя к двери.-- Играбогов.  Бесконечные возможности". "Очень древнее изобретение,--сказал Лужин старший и оглянулся на сына.-- Ну, что же ты?  Идиже!"  Но  Лужин,  не  доходя  до  залы,  ухитрился  застрять  встоловой, где был накрыт стол с закусками. Там он взял  тарелкус  сандвичами  и  унес  ее к себе в комнату. Он ел, раздеваясь,потом ел в постели. Когда он  уже  потушил,  к  нему  заглянуламать,  нагнулась  над  ним,  блеснув в полутьме бриллиантами нашее. Он притворился, что спит. Она ушла и долго-долго, чтобы нестукнуть, закрывала дверь.     Он проснулся на  следующее  утро  с  чувством  непонятноговолнения.   Было   ярко,  ветрено,  мостовые  отливали  лиловымблеском; близ  Дворцовой  Арки  над  улицей  упруго  надувалосьогромное  трехцветное  полотно,  сквозь  которое  тремя разнымиоттенками просвечивало небо. Как всегда в праздничные  дни,  онвышел  гулять с отцом, но это не были прежние детские прогулки:полуденная пушка уже не пугала, и невыносим был разговор  отца,который,  придравшись  ко вчерашнему вечеру, намекал на то, чтохорошо бы начать заниматься музыкой. За завтраком был последнийостаток сливочной  пасхи  (приземистая  пирамидка  с  сероватымналетом на круглой макушке) и еще непочатый кулич. Тетя, все таже  милая,  рыжеволосая  тетя,  троюродная  сестра матери, былавесела чрезвычайно, кидалась крошками и рассказала,  что  Латамза  двадцать  пять  рублей  прокатит  ее  на своей "Антуанете",которая, впрочем, пятый день не может подняться, между тем, какВуазен летает, как заводной, кругами, да притом так низко, что,когда он кренится над трибунами,  видна  даже  вата  в  ушах  упилота.  Лужин  почему-то необыкновенно ясно запомнил это утро,этот завтрак, как  запоминаешь  день,  предшествующий  далекомупути.  Отец  говорил,  что  хорошо бы после завтрака поехать наострова, где поляны сплошь в анемонах, и, пока он говорил, тетяпопала ему крошкой прямо в рот. Мать молчала,-- и вдруг,  послевторого   блюда,  встала  и,  стараясь  скрыть  дрожащее  лицо,повторяя шепотом, что "это ничего, ничего,  сейчас  пройдет",--поспешно  вышла.  Отец  бросил  салфетку  на стол и вышел тоже.Лужин никогда не узнал, что именно  случилось,  но,  проходя  стетей  по коридору, слышал из спальни матери тихое всхлипываниеи  увещевающий  голос  отца,  который  громко  повторял   слово"фантазия".     "Уйдем куда-нибудь",-- зашептала тетя, красная, притихшая,с бегающими  глазами,--  и  они  оказались  в кабинете, где надкожаным креслом  проходил  конус  лучей,  в  котором  вертелисьпылинки.  Она  закурила,  и  в  этих  лучах  мягко  и призрачнозакачались  складки  дыма.  Это  был  единственный  человек,  вприсутствии которого он не чувствовал себя стесненным, и сейчасбыло  особенно  хорошо:  странное  молчание  в доме и как будтоожидание чего-то. "Ну, будем играть во  что-нибудь,--  поспешносказала тетя и взяла его сзади за шею.-- Какая у тебя тоненькаяшея,  одной  рукой можно..." "Ты в шахматы умеешь? -- вкрадчивоспросил Лужин и, высвободив голову, приятно потерся щекой об еевасильковый шелковый рукав. "Лучше  в  дураки",--  сказала  онарассеянно.  Где-то  хлопнула дверь. Она поморщилась и, повернувлицо в сторону звука, прислушалась. "Нет, я хочу в  шахматы",--сказал  Лужин.  "Сложно,  милый,  сразу не научишь". Он пошел кписьменному столу, отыскал ящик, стоявший  за  портретом.  Тетявстала,  чтобы  взять  пепельницу, в раздумье напевая окончаниекакой-то  своей  мысли:  "Это  было  бы  ужасно,  это  было  быужасно..."  "Вот,--  сказал  Лужин  и опустил ящик на низенькийтурецкий столик с инкрустациями. "Нужно  еще  доску,--  сказалаона.--  И  знаешь,  я  тебя лучше научу в поддавки, это проще"."Нет, в шахматы",-- сказал Лужин и развернул клеенчатую доску.     "Сперва расставим  фигуры,--  начала  тетя  со  вздохом.--Здесь белые, там черные. Король и королева рядышком. Вот это --офицеры. Это -- коньки. А это-- пушки, по краям. Теперь..." Онавдруг   замерла,  держа  фигуру  на  весу  и  глядя  на  дверь."Постой,-- сказала она беспокойно.-- Я, кажется, забыла  платокв  столовой.  Я  сейчас  приду".  Она  открыла дверь, но тотчасвернулась. "Пускай,-- сказала она и опять села на свое место.--Нет, не расставляй без меня, ты напутаешь.  Это  называется  --пешка.  Теперь  смотри,  как они все двигаются. Конек, конечно,скачет". Лужин сидел на ковре,  плечом  касаясь  ее  колена,  иглядел  на  ее  руку  в  тонком  платиновом  браслете,  котораяподнимала и  ставила  фигуры.  "Королева  самая  движущаяся",--сказал  он  с  удовольствием и пальцем поправил фигуру, котораястояла не совсем посреди квадрата. "А едят они так,--  говорилатетя.--  Как  будто, понимаешь, вытесняют. А пешки так: бочком.Когда можно взять короля, это называется шах; когда ему  некудасунуться,  это -- мат. Ты должен, значит, взять моего короля, ая твоего. Видишь, как это все долго объяснять.  Может  быть,  вдругой  раз  сыграем, а?" "Нет, сейчас",-- сказал Лужин и вдругпоцеловал ее руку. "Ах ты, милый,--  протянула  тетя,--  откудатакие  нежности...  Хороший  ты все-таки мальчик". "Пожалуйста,будем играть",-- сказал Лужин и, пройдя по ковру  на  коленках,стал так перед столиком. Но она вдруг поднялась с места, да такрезко,  что  задела  юбкой  доску и смахнула несколько фигур. Вдверях стоял его отец.     "Уходи к себе",-- сказал он,  мельком  взглянув  на  сына.Лужин,  которого  в  первый  раз  в  жизни выгоняли из комнаты,остался от удивления,  как  был,  на  коленях.  "Ты  слышал?"--сказал  отец.  Лужин  сильно  покраснел  и стал искать на ковреупавшие фигуры. "Побыстрее",-- сказал  отец  громовым  голосом,каким  он  не  говорил  никогда. Тетя стала торопливо, кое-как,класть фигуры в ящик. Руки у нее дрожали. Одна пешка  никак  нехотела  влезть.  "Ну, бери, бери,-- сказала она,-- бери же!" Онмедленно свернул клеенчатую доску и, с темным от  обиды  лицом,взял  ящик. Дверь он не мог прикрыть за собой, так как обе рукибыли заняты. Отец быстро шагнул и так грохнул дверью, что Лужинуронил доску, которая сразу развернулась; пришлось поставить напол ящик и свертывать ее опять. За дверью, в  кабинете,  спервабыло  молчание,  затем  --  скрип кресла, принявшего тяжесть, ипрерывистый вопросительный шепот тети. Лужин брезгливо подумал,что нынче все в доме сошли с ума, и пошел к себе в комнату. Тамон сразу расставил фигуры, как показывала тетя,  долго  смотрелна  них, соображая что-то; после чего очень аккуратно сложил ихв ящик. С этого дня шахматы остались у него, и  отец  долго  незамечал  их  отсутствия.  С  этого  дня появилась в его комнатеобольстительная, таинственная игрушка, пользоваться которой  онеще не умел. С этого дня тетя никогда больше не приходила к нимв гости.     Как-то,  через  несколько  дней,  между  первым  и третьимуроком оказалось пустое место: простудился  учитель  географии.Когда  прошло  минут  пять после звонка, и никто еще не входил,наступило такое предчувствие счастья, что, казалось, сердце  невыдержит,  если  все-таки  стеклянная дверь сейчас откроется, игеограф, по привычке своей почти бегом, влетит в класс.  ОдномуЛужину  было  все  равно.  Низко  склонясь над партой, он чинилкарандаш, стараясь сделать кончик острым,  как  игла.  Нарасталвзволнованный  шум.  Счастье  как  будто  должно  было сбыться.Иногда,  впрочем,  бывали  невыносимые  разочарования:   вместозаболевшего  учителя  вползал  маленький,  хищный  математик и,беззвучно прикрыв дверь, со злорадной улыбкой начинал  выбиратькусочки  мела  из  желоба  под  черной доской. Но прошло полныхдесять минут, и никто не  являлся.  Шум  разросся.  Кто-то,  изизбытка  счастья, хлопнул крышкой парты. Сразу из неизвестностивозник воспитатель. "Совершенная тишина,--  сказал  он.--  Чтоббыла  совершенная  тишина.  Валентин  Иванович болен. Займитеськаким-нибудь делом. Но чтоб была совершенная тишина". Он  ушел.За  окном  сияли  большие,  рыхлые  облака,  и  что-то журчало,капало, попискивали воробьи. Блаженный час, очаровательный час.Лужин  стал  равнодушно  чинить  еще  один   карандаш.   Громоврассказывал   что-то   хриплым  голосом,  со  смаком  произносястранные, непристойные словечки. Петрищев умолял всех объяснитьему, почему мы знаем, что они равняются двум  прямым.  И  вдругЛужин    отчетливо    услышал    за    своей   спиной   особый,деревянно-рассыпчатый звук, от которого стало жарко, и невпопадстукнуло сердце. Он осторожно обернулся. Кребс  и  единственныйтихоня  в  классе проворно расставляли маленькие, легкие фигурына трехвершковой шахматной доске. Доска была  на  скамье  междуними.  Они  сидели очень неудобно, боком. Лужин, забыв дочинитькарандаш, подошел. Игроки его не заметили. Тихоня, когда, многолет спустя, старался вспомнить своего однокашника,  никогда  невспомнил  этой  случайной  шахматной партии, сыгранной в пустойчас. Путая даты, он извлекал из прошлого смутное впечатление  отом,  что  Лужин  когда-то  кого-то  в  школе обыграл, чесалосьчто-то в памяти, но добраться было невозможно.     "Тура летит",-- сказал Кребс. Лужин, следя за его рукой, смгновенным паническим содроганием подумал, что тетя назвала емуне все фигуры. Но тура оказалась синонимом пушки. "Я просто  незаметил",--  сказал  другой. "Бог с тобой, переиграй",-- сказалКребс.     С  раздражающей  завистью,  с  зудом   неудовлетворенностиглядел  Лужин  на  их игру, стараясь понять, где же те стройныемелодии, о которых говорил музыкант,  и  неясно  чувствуя,  чтокаким-то  образом  он  ее  понимает  лучше,  чем эти двое, хотясовершенно не знает, как она должна вестись, почему это хорошо,а  то  плохо,  и  как  надобно  поступать,  чтобы  без   потерьпроникнуть  в лагерь чужого короля. И был один прием, очень емупонравившийся, забавный своей ладностью: фигура, которую  Кребсназвал  турой,  и  его  же король вдруг перепрыгнули друг черездруга. Он видел затем, как черный  король,  выйдя  из-за  своихпешек  (одна была выбита, как зуб), стал растерянно шагать тудаи сюда. "Шах,-- говорил Кребс,--  шах"--  (и  ужаленный  корольпрыгал  в  сторону)  -- "сюда не можешь, и сюда тоже не можешь.Шах, беру королеву, шах". Тут он сам  прозевал  фигуру  и  сталтребовать  ход  обратно.  Изверг  класса  одновременно  щелкнулЛужина в затылок, а другой рукой сбил доску на пол. Второй  разЛужин замечал, что за валкая вещь шахматы.     И  на  следующее  утро,  еще  лежа  в  постели,  он принялнеслыханное решение. В школу он обыкновенно ездил на извозчике,всегда, кстати сказать, старательно изучая номер, разделяя  егоособым образом, чтобы поудобнее упаковать его в памяти и вынутьего  оттуда в целости, если будет нужно. Но сегодня он до школыне доехал, номера от волнения не запомнил и, боязливо озираясь,вышел  на  Караванной,  а  оттуда,  кружными  путями,   избегаяшкольного  района,  пробрался  на  Сергиевскую.  По  дороге емупопался как раз учитель географии, который, сморкаясь и  харкаяна  ходу,  огромными  шагами,  с портфелем под мышкой, несся понаправлению к школе. Лужин так  резко  отвернулся,  что  тяжелозвякнул  таинственный  предмет  в ранце. Только, когда учитель,как слепой ветер, промчался  мимо,  Лужин  заметил,  что  стоитперед  парикмахерской  витриной,  и  что  завитые  головы  трехвосковых дам с розовыми ноздрями в  упор  глядят  на  него.  Онперевел  дух и быстро пошел по мокрому тротуару, бессознательностараясь делать такие шаги, чтобы каждый раз каблук попадал  награницу  плиты.  Но  плиты были все разной ширины, и это мешалоходьбе.  Тогда  он  сошел  на  мостовую,  чтобы  избавиться  отсоблазна,  пошел  вдоль  самой  панели,  по  грязи. Наконец, онзавидел  нужный  ему  дом,  сливовый,   с   голыми   стариками,напряженно  поддерживающими  балкон,  и с расписными стеклами впарадных дверях. Он свернул в ворота, мимо  убеленной  голубямитумбы,  и,  прошмыгнув  через  двор,  где  двое  с  засученнымирукавами мыли ослепительную коляску,  поднялся  по  лестнице  ипозвонил.  "Еще  спят,--  сказала  горничная,  глядя  на него судивлением.-- Побудьте, что ли, вот тут. Я им  погодя  доложу".Лужин  деловито  свалил ранец с плеч, положил его подле себя настол, где была фарфоровая чернильница, бисером расшитый бювар инезнакомая фотография отца (в одной руке  книга,  палец  другойприжат  к  виску),  и  от  нечего  делать стал считать, сколькоразных красок на  ковре.  В  этой  комнате  он  побывал  толькооднажды,--  когда,  по  совету  отца,  отвез  тете на Рождествебольшую коробку шоколадных конфет,  половину  которых  он  съелсам,  а остальные разложил так, чтобы не было заметно. Тетя ещенедавно бывала у них ежедневно,  а  теперь  перестала,  и  былочто-то  такое  в  воздухе,  какой-то неуловимый запрет, которыймешал дома об этом спрашивать.  Насчитав  девять  оттенков,  онперевел  глаза  на  шелковую  ширму,  где  вышиты были камыши иаисты. Только он стал соображать, есть ли такие же аисты  и  надругой  стороне,  как,  наконец, вошла тетя,-- непричесанная, вцветистом халате,  с  рукавами,  как  крылья.  "Ты  откуда?  --воскликнула она.-- А школа? Ах ты, смешной мальчик..."     Часа  через  два  он  вышел  опять на улицу. Ранец, теперьпустой, был так  легок,  что  прыгал  на  лопатках.  Надо  былокак-нибудь  провести  время  до  часа  обычных  возвращений. Онпобрел в Таврический сад, и пустота в  ранце  постепенно  сталаего  раздражать.  Во-первых,  то,  что  он  из предосторожностиоставил у тети, могло как-нибудь пропасть до  следующего  раза;во-вторых,  оно  бы  пригодилось ему дома по вечерам. Он решил,что впредь будет поступать иначе.     "Семейные обстоятельства",-- ответил он на следующий  деньвоспитателю,  который мимоходом понаведался, почему он не был вшколе. В четверг он ушел из школы раньше и пропустил подряд тридня, после  чего  объяснил,  что  болело  горло.  В  среду  былрецидив.  В  субботу  он опоздал на первый урок, хотя выехал издома  раньше  обыкновенного.  В  воскресенье  он  поразил  матьсообщением,  что  приглашен  к  товарищу,  и отсутствовал часовпять. В среду распустили раньше (это был один из  тех  чудесныхдней, голубых, пыльных, в самом конце апреля, когда уже роспусктак  близок,  и  такая одолевает лень), но вернулся-то он домойгораздо  позже  обычного.  А  потом  была  уже   целая   неделяотсутствия,--   упоительная,   одуряющая   неделя.  Воспитательпозвонил к нему на дом, узнать, что с ним. К  телефону  подошелотец.     Когда лужин около четырех вернулся домой, у отца было лицосерое,   глаза   выпученные,   а  мать  точно  лишилась  языка,задыхалась, а потом стала странно  хохотать,  с  завыванием,  скриками.  После  минуты  замешательства, отец молча повел его вкабинет и, сложив руки на груди, попросил объяснить.  Лужин,  стяжелым,  драгоценным  ранцем  под  мышкой,  уставился  в  пол,соображая, способна  ли  тетя  на  предательство.  "Изволь  мнеобъяснить",-- повторил отец. На предательство она не может бытьспособна,   да   и   откуда   ей   узнать,   что   он  попался."Отказываешься?"-- спросил отец. Кроме того, ей как будто  даженравилось,  что  он  пропускает  школу. "Ну, послушай,-- сказалотец примирительно,-- давай говорить,  как  друзья".  Лужин  совздохом  сел  на  ручку  кресла,  продолжая глядеть в пол. "Какдрузья,-- еще  примирительнее  повторил  отец.--  Вот,  значит,оказывается,  что  ты несколько раз пропускал школу. И вот, мнехотелось бы знать, где ты был, что делал. Я даже понимаю,  что,например,  прекрасная  погода  и  тянет гулять". "Да, тянет",--равнодушно сказал  Лужин,  которому  становилось  скучно.  Отецзахотел  узнать,  где  он  гулял,  и,  давно  ли  у  него такаяпотребность гулять. Затем он упомянул  о  том,  что  у  каждогочеловека  есть  долг,  долг  гражданина,  семьянина, солдата, атакже школьника.  Лужин  зевнул.  "Иди  к  себе",--  безнадежносказал  отец и, когда тот вышел, долго стоял посреди кабинета ис тупым ужасом смотрел на дверь. Жена,  слушавшая  из  соседнейкомнаты, вошла, села на край оттоманки и опять разрыдалась. "Онобманывает,-- повторяла она,-- как и ты обманываешь. Я окруженаобманом",  Он только пожал плечами и подумал о том, как грустножить, как трудно исполнять долг, не встречаться, не звонить, неходить туда, куда тянет неудержимо... а тут еще с сыном...  этистранности... это упрямство... Грусть, грусть, да и только.