Глава 37

Второй вечер наказания.

Коридор перед кабинетом Защиты от тёмных искусств тонул в сумерках. Окна замка почернели, и только редкие факелы на стенах бросали неровные, дрожащие пятна света на каменные плиты. Каллиста стояла перед дверью, чувствуя, как тяжело бьётся сердце где-то в горле, а ладони — даже левая, здоровая — стали влажными и липкими.

Она прикрыла глаза, прислонившись лбом к холодному косяку. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Правая рука под бинтом заныла — то ли от холода, то ли от одного только воспоминания о вчерашнем. Бинт был свежим, мадам Помфри сменила его утром, но под ним всё ещё горело, и каждое движение отдавалось глухой, ноющей болью.

— Только дыши, Каллиста… Только дыши… — прошептала она себе под нос, и её дыхание вырывалось изо рта маленькими облачками пара в холодном воздухе коридора.

Она повторяла это как заклинание, как те самые строчки, которые ей приходилось писать, — только другие, собственные. Вдох. Выдох. Она — Блэк. Блэки не сдаются. Она выдержит.

Собрав всю волю в кулак, Каллиста выпрямила спину, подняла руку и постучала.

— Входите! — раздался голос из-за двери — сладкий, как сироп, и такой же приторный, что сводило скулы.

Каллиста толкнула дверь и шагнула внутрь.

Кабинет встретил её тем же розовым угаром, что и вчера. Стены, шторы, скатерти — всё это розовое великолепие давило на глаза, создавая ощущение, что она попала внутрь гигантского, больного цветка. От картин с котятами на стенах сегодня почему-то хотелось отвести взгляд — их пушистые мордочки казались злыми и насмешливыми.

В камине весело потрескивал огонь, разбрасывая по комнате тёплые, золотистые блики, но они почему-то не согревали. На столе у Амбридж, как и вчера, дымилась чашка — Каллиста готова была поклясться, что запах от неё шёл приторно-сладкий, ванильный, от которого тошнило.

Сама Амбридж восседала за столом, сложив пухлые ручки на скатерти, и её маленькие жабьи глазки блестели в свете свечей. На её лице застыла та самая улыбка — кукольная, неестественная, не доходящая до глаз.

— Добрый вечер, мисс Уильямс, — проворковала она, и её голос обволок Каллисту, как липкая паутина. — Как приятно видеть, что вы столь пунктуальны. Присаживайтесь.

Каллиста молча кивнула, стараясь не смотреть на протянутую руку профессора. Она прошла к стулу, стоящему напротив стола, и села. Спину держала прямо, сумку поставила на пол у ног. Правая рука, перемотанная белым бинтом, лежала на коленях, и Каллиста надеялась, что в полумраке кабинета Амбридж не разглядит, как сильно она дрожит.

Амбридж, не торопясь, достала из ящика стола стопку чистого пергамента, разгладила его короткими, унизанными перстнями пальцами. Потом подняла взгляд на Каллисту, и в её глазах мелькнуло что-то — ожидание? Предвкушение?

— Я вижу, мисс Уильямс, вы уже подготовились, — заметила она, кивая на забинтованную руку. — Однако, надеюсь, вы не думаете, что это освободит вас от наказания. Правила есть правила.

— Я и не думала, — ровно ответила Каллиста. Голос прозвучал глухо, но не дрогнул.

— Прекрасно, — Амбридж потянулась к подставке, где лежало то самое перо. Чёрное, длинное, с неестественно острым кончиком. Она взяла его своими пухлыми пальцами и протянула Каллисте, держа так, чтобы та не могла не заметить, как перо поблёскивает в свете свечей. — Тогда, может быть, мы сразу приступим?

Каллиста взяла перо. Оно было холодным, как лёд, и тяжёлым — непропорционально тяжёлым для своего размера. Вчера она подумала, что ей показалось. Сегодня она знала — это часть его тёмной природы.

Амбридж положила перед ней чистый лист пергамента, и он зашуршал, царапая слух.

— Мисс Уильямс, — произнесла Амбридж, откидываясь на спинку кресла и сцепляя пальцы на животе, — пишите всё те же слова. — Она склонила голову набок, и в её голосе зазвучало что-то, отдалённо напоминающее любопытство. — Взглянем, как они впечатаются на этот раз. Надеюсь, вчерашний вечер пошёл вам на пользу, и вы успели обдумать своё поведение.

Каллиста подняла на неё глаза. В маленьких жабьих глазках плясали огоньки — злорадные, нетерпеливые. Амбридж ждала. Ждала слёз, мольбы, раскаяния. Ждала, когда Каллиста сломается.

— Я сказала ясно, — произнесла Каллиста, и каждое слово давалось ей с трудом, потому что внутри всё кричало от страха, но она заставляла себя говорить, — что от своих слов не откажусь. Хоть тысячу раз напишу ваши дурацкие строчки.

Улыбка Амбридж дёрнулась. Всего на долю секунды, но Каллиста заметила. Она заметила, как на мгновение кукольное лицо исказилось гримасой злобы, и ей стало легче. Значит, она может задеть эту розовую жабу. Значит, не всё ещё потеряно.

— Пишите, мисс Уильямс, — голос Амбридж стал жёстче, сладость испарилась, оставив после себя холодную сталь. — У нас с вами впереди целый месяц. Время покажет, кто из нас более… убедителен.

Каллиста отвернулась к столу. Она разгладила пергамент. Пальцы начинали неметь от холода, исходящего от пера. Она посмотрела на пустой лист, на его девственную белизну, и сделала глубокий вдох.

«Только дыши», — повторила она про себя. — «Только дыши, Каллиста».

Первая буква.

Она вывела «Я» — ровно, аккуратно, как учила мать. И сразу же почувствовала знакомое, но от этого не менее острое жжение на правом запястье. Оно пришло не сразу — сначала лёгкое покалывание, будто кто-то водил по коже затупленной иглой, а потом резкий, режущий всплеск боли, от которого перехватило дыхание.

Каллиста закусила губу и продолжила писать.

«...не должна...»

Порез углубился. Каллиста почувствовала, как по запястью потекла тёплая, липкая кровь, пропитывая бинт, и прижала руку к столу, чтобы не дрожала.

«...пререкаться с профессором...»

Боль нарастала. Каждая новая буква отзывалась в теле судорогой. Каллиста чувствовала, как перо выводит слова на пергаменте, и одновременно ощущала, как те же самые слова вырезаются на её руке — глубоко, до самого мяса, до кости.

«...и верить глупым слухам».

Она закончила первую строчку и перевела дыхание. Во рту появился привкус крови — она прокусила губу. Капля упала на пергамент, расплываясь маленьким алым пятном рядом с последним словом. Каллиста посмотрела на него и вдруг усмехнулась. Глупые слухи. Если бы Амбридж знала, что слухи о возвращении Волан-де-Морта — это не слухи. Если бы она знала, какую цену Каллиста готова заплатить за правду.

— Что-то забавное, мисс Уильямс? — раздался голос за спиной.

Каллиста вздрогнула, обернулась. Амбридж стояла прямо у неё за спиной — Каллиста не слышала, как та подошла. На её лице застыло выражение холодного любопытства.

— Нет, профессор, — ответила Каллиста, отворачиваясь обратно к столу.

— Продолжайте, — приказала Амбридж, и её голос не предполагал возражений.

Каллиста снова взялась за перо.

Вторая строчка далась тяжелее. Рука болела так, что каждое движение казалось пыткой. Кровь пропитала бинт насквозь и начала капать на пол — Каллиста слышала, как капли падают на каменные плиты с мерным, ритмичным звуком.

Третья строчка.

Четвёртая.

Сознание начало мутнеть. Буквы расплывались перед глазами, пергамент казался то слишком близким, то слишком далёким. Каллиста моргнула, прогоняя туман, и снова вцепилась в перо.

«Я не должна пререкаться с профессором и верить глупым слухам».

«Я не должна пререкаться с профессором и верить глупым слухам».

«Я не должна...»

Она писала, пока рука не онемела, превратившись в бесчувственный кусок плоти, который двигался сам по себе, повинуясь какой-то механической силе. Она писала, пока боль не перестала быть болью, превратившись в привычный, монотонный фон, как гул камина или тиканье часов на стене.

Она писала, пока не перестала считать строчки.

В какой-то момент Амбридж снова подошла — Каллиста почувствовала её присутствие по запаху сладких духов и тяжёлому дыханию. Амбридж наклонилась, заглядывая через плечо Каллисты, и её рука, унизанная перстнями, легла на стол рядом с исписанным пергаментом.

— Достаточно, — сказала она, и в её голосе слышалось удовлетворение.

Каллиста не сразу поняла, что обращаются к ней. Она продолжала сидеть, тупо глядя на пергамент, и только когда Амбридж забрала у неё перо, опустила руки на колени. Правая рука пульсировала, и Каллиста не решалась на неё смотреть.

— Давайте посмотрим, — промурлыкала Амбридж, и её маленькие пальцы вцепились в бинт Каллисты.

Каллиста дёрнулась — от боли, от неожиданности, от отвращения к прикосновению. Амбридж с силой сжала её запястье, и Каллиста замерла, чувствуя, как кровь хлынула из ран с новой силой.

— Не дёргайтесь, мисс Уильямс, — ласково сказала Амбридж, разглядывая окровавленный бинт. — Я только хочу оценить прогресс.

Она приподняла край бинта, заглядывая под него, и на её лице расцвела улыбка.

— Замечательно, — прошептала она. — Слова впечатываются просто великолепно. Видно, что вы старались, мисс Уильямс.

Каллиста молчала, стиснув зубы. Она смотрела в стену, где пушистый котёнок в розовом банте замер в вечной погоне за розовым клубком, и старалась не думать о том, что сейчас происходит с её рукой.

— На сегодня достаточно, — объявила Амбридж, отпуская её запястье. — Завтра в это же время, мисс Уильямс. И пожалуйста, не опаздывайте. — Она вернулась за свой стол, достала носовой платок и принялась вытирать пальцы, испачканные в крови Каллисты, с видом человека, только что проделавшего неприятную, но необходимую работу. — Можете идти.

Каллиста поднялась. Ноги не слушались, и она пошатнулась, ухватившись за спинку стула. В голове шумело, перед глазами плыли розовые круги. Она сделала шаг к двери, потом второй.

— Мисс Уильямс, — окликнула её Амбридж.

Каллиста замерла, не оборачиваясь.

— Завтра вы придёте с чистой повязкой, — сказала Амбридж, и в её голосе слышалась лёгкая, почти небрежная насмешка. — И, возможно, в более подходящем настроении для работы. Я не люблю, когда мои ученики отбывают наказание с таким… мрачным видом. Это портит атмосферу.

Каллиста сжала кулак здоровой руки так, что ногти впились в ладонь.

— До свидания, профессор, — сказала она ровно и вышла.

Дверь за ней закрылась с глухим стуком, и Каллиста прислонилась к стене коридора, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь мантию. Она стояла так несколько секунд, пытаясь отдышаться, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

Правая рука горела огнём. Каллиста поднесла её к глазам — бинт был полностью красным, кровь сочилась сквозь ткань, капала на пол, оставляя за ней кровавый след.

Она снова пошатнулась и, чтобы не упасть, прислонилась плечом к стене.

«Только дыши, — сказала она себе. — Только дыши, Каллиста. Ты справишься. Ты должна справиться».

Вдох. Выдох.

Она подняла голову и посмотрела в конец коридора. Там, в темноте, мерцал свет факелов — неровный, дрожащий, разгоняющий тьму на несколько шагов вперёд, но не дальше. Коридор уходил вперёд, теряясь в глубине замка, и Каллиста вдруг остро ощутила, как огромен Хогвартс в этот час — пустой, холодный, полный теней, которые шевелятся на стенах, когда на них падает свет.

Она сделала шаг, опираясь плечом о стену, и остановилась, пытаясь сориентироваться. В голове всё смешалось. Розовый кабинет остался позади, но его приторный запах всё ещё стоял в носу, смешиваясь с металлическим привкусом крови во рту. Правая рука висела вдоль тела тяжёлым, чужим грузом, и каждое движение отдавалось в ней тупой, пульсирующей болью, которая поднималась выше, к локтю, к плечу, к самому сердцу.

Нужно было идти к мадам Помфри.

Мысль пришла не сразу — сознание работало медленно, как сквозь вату. Сначала Каллиста просто стояла, прислонившись к стене, и смотрела на свою руку. Бинт, который ещё утром был белым и тугим, сейчас превратился в мокрую, тёмно-бурую тряпку. Кровь сочилась сквозь ткань, собиралась на кончиках пальцев тяжёлыми каплями и срывалась вниз, оставляя на каменных плитах маленькие, быстро остывающие лужицы.

Мадам Помфри. Она обработает раны, наложит свежую мазь — ту самую, янтарную, от которой сначала жжёт, а потом наступает облегчение. Она перевяжет руку чистым, сухим бинтом, и Каллиста сможет дышать свободнее, не чувствуя, как каждое движение рвёт свежие раны.

Но до лазарета нужно было дойти.

Каллиста посмотрела в конец коридора. Отсюда, из крыла, где располагался кабинет Защиты, до Больничного крыла было неблизко. Нужно было пересечь центральную часть замка, подняться на один пролёт, пройти мимо библиотеки, мимо класса трансфигурации. В другое время это заняло бы десять минут. Сейчас этот путь казался бесконечным.

Она оттолкнулась от стены и сделала первый шаг.

Ноги были ватными. Каждое движение давалось с трудом, словно она шла не по каменным плитам, а по глубокому снегу. Каллиста старалась держаться ближе к стене, опираясь на неё здоровым плечом, и смотрела только вперёд — туда, где в темноте мерцали факелы, отмечая путь.

Боль в руке пульсировала в такт сердцу, и Каллиста поймала себя на том, что считает удары. Раз-два-три-четыре — шаг. Раз-два-три-четыре — ещё шаг. Это помогало не думать о том, как сильно течёт кровь, и не паниковать от того, что бинт промок насквозь, а сил остановить кровотечение нет.

Она миновала первый поворот. Здесь, на стене, висел портрет какой-то старухи в чепце, но старуха спала, свернувшись клубочком в кресле, и не обратила на Каллисту никакого внимания. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко капает вода — мерно, однообразно, словно кто-то отсчитывал секунды до рассвета.

Кровь капала на пол с тем же ритмом.

Каллиста остановилась, прижимая руку к груди, и закрыла глаза. Голова кружилась. Перед глазами плыли розовые круги — наследие кабинета Амбридж, въевшееся в сетчатку. Она сделала глубокий вдох, и холодный воздух коридора обжёг лёгкие, помогая прийти в себя.

«Только дыши, — сказала она себе. — Только дыши. Ты справишься. Ты уже справлялась. Справишься и сейчас».

Она открыла глаза и пошла дальше.

Второй коридор был длиннее первого. Факелы здесь горели реже, и промежутки между ними тонули в густой, непроглядной темноте. Каллиста шла от одного островка света к другому, и каждый переход через тень давался ей тяжелее предыдущего. Ей казалось, что тьма сгущается вокруг, давит на плечи, шепчет что-то на краю слышимости.

Рука онемела. Это было плохим знаком. Каллиста знала, что когда раны перестают болеть — значит, организм сдаётся. Значит, теряет слишком много крови. Она попыталась пошевелить пальцами, и едва заметное движение отозвалось тупой, далёкой болью, словно кто-то ударил по затекшей конечности.

— Не смей отключаться, — прошептала она вслух. Голос прозвучал глухо, чужеродно в этой мёртвой тишине. — Не смей.

Она двинулась дальше, прибавляя шагу, насколько хватало сил. В ушах шумело, и Каллиста не сразу поняла, что этот шум — не просто звон в голове, а чьи-то шаги. Где-то далеко, этажом выше, кто-то ходил — мерно, спокойно, неспешно. Может быть, Филч. Может быть, кто-то из профессоров. А может быть, призрак — барон или серая дама.

Каллиста прижалась к стене, пережидая, пока шаги стихнут. Ей не нужны были свидетели. Не сейчас. Не в таком виде — бледной, шатающейся, с залитой кровью рукой. Она не хотела объяснять, не хотела видеть ужас в чужих глазах. Ей просто нужно было дойти.

Шаги удалились. Каллиста выдохнула, не заметив, что задерживала дыхание, и двинулась дальше.

Лестница оказалась самым тяжёлым испытанием. Ступеньки, которые она преодолевала сотни раз, сейчас казались непреодолимой стеной. Каждая новая ступень требовала усилий, каждое движение правой рукой, которой она инстинктивно пыталась держаться за перила, отзывалось волной тошнотворной боли.

Каллиста остановилась на середине пролёта, привалившись к каменной стене, и позволила себе закрыть глаза на несколько секунд. Только на несколько. Только чтобы перевести дыхание.

Перед глазами всплыло лицо Амбридж. Её улыбка, когда она разглядывала окровавленную руку Каллисты. Её пальцы, сжимающие запястье. Её голос — сладкий, как сироп, и такой же липкий.

— Я не сдамся, — прошептала Каллиста, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Слышишь? Не сдамся.

Она открыла глаза и пошла дальше.

Последний коридор перед Больничным крылом был освещён лучше других. Здесь, у входа в лазарет, всегда горели дополнительные факелы, и их свет, тёплый, золотистый, разгонял тьму, оставляя место только покою и тишине. Каллиста увидела массивную дубовую дверь в конце коридора и почувствовала, как что-то внутри неё ослабевает.

Она почти дошла.

Ноги подкашивались. Каждый шаг давался с трудом, и Каллиста понимала, что если сядет сейчас — не встанет. Она заставила себя идти, сжимая здоровую руку в кулак и впиваясь ногтями в ладонь. Боль отрезвляла, не давала провалиться в ту тёплую, манящую темноту, которая уже начинала затягивать края сознания.

Она постучала в дверь. Сначала тихо — сил хватило только на слабый, едва слышный стук. Каллиста помедлила, собираясь с силами, и постучала снова, громче, настойчивее.

За дверью послышались шаги. Быстрые, шаркающие — мадам Помфри, даже в поздний час, двигалась с энергией, которая удивляла в женщине её возраста.

Дверь открылась.

— Мисс Уильямс? — мадам Помфри появилась на пороге. В руках она держала свечу, и её свет выхватывал из темноты бледное, осунувшееся лицо Каллисты, её трясущуюся руку, прижатую к груди, и тёмные пятна крови на мантии.

— Я… — начала Каллиста, и голос её прервался. Она сглотнула, облизала пересохшие губы и попробовала снова. — Я обещала прийти, если будет что-то не так.

Мадам Помфри не стала задавать вопросов. Она схватила Каллисту за плечо здоровой руки и втащила внутрь, одним движением захлопывая дверь за её спиной.

— Садись, — скомандовала она, подталкивая Каллисту к ближайшей койке.

Каллиста опустилась на край кровати, чувствуя, как под ней прогибается свежая, пахнущая лавандой простыня, и с удивлением поняла, что не помнит, как они сюда дошли. Мадам Помфри уже была рядом — её руки, быстрые и уверенные, принялись заворачивать в несколько слоёв.

— Как это случилось? — спросила целительница, и её голос был ровным, профессиональным, но Каллиста заметила, как дрогнули её пальцы, когда она увидела бинт.

— Писала, — коротко ответила Каллиста, чувствуя, как сознание начинает уплывать. — Много. Полвечера.

Мадам Помфри замерла на секунду, потом снова принялась за дело. Она срезала бинт — аккуратно, слой за слоем, промывая прилипшие к ранам куски марли специальным раствором, от которого Каллисту обожгло новой волной боли. Каллиста закусила губу, вцепившись здоровой рукой в край кровати, но не издала ни звука.

— Ну, — сказала мадам Помфри, когда последний слой бинта упал на пол, и она увидела свежие порезы, идущие поверх вчерашних, — посмотрим, что у нас тут.

Каллиста опустила глаза. Её рука была исполосована. Вчерашние раны, ещё не успевшие затянуться, сегодня раскрылись вновь, и поверх них шли новые, глубокие, ровные, складывающиеся в те же самые слова. Кожа вокруг была воспалена, покраснела, и кое-где виднелись следы утреней мази, смешанные со свежей кровью.

«Я не должна пререкаться с профессором и верить глупым слухам».

Мадам Помфри молчала несколько секунд, и Каллиста видела, как её губы сжались в тонкую, белую линию. Потом целительница поднялась, прошла к шкафу с лекарствами и достала сразу несколько пузырьков — больше, чем утром.

— Эта, — сказала она, ставя на столик возле койки баночку с янтарной мазью, — пойдёт на раны. А эта, — она подняла флакон с мутной, зеленоватой жидкостью, — для внутреннего применения. От потери крови и для восстановления сил.

— Я не хочу… — начала Каллиста, но мадам Помфри оборвала её.

— Вы хотите, чтобы рука зажила, — жёстко сказала она. — Или вы хотите, чтобы началось заражение? Потому что, если вы будете приходить ко мне каждый вечер в таком состоянии, мисс Уильямс, ваша рука очень быстро перестанет быть просто изрезанной. Она начнёт гнить. И тогда я буду вынуждена сообщить не только директору, но и вашей матушке, и, возможно, в Министерство.

Каллиста опустила глаза.

— Я выпью, — тихо сказала она.

Мадам Помфри кивнула, удовлетворённая, и принялась за обработку ран. Каллиста сидела неподвижно, глядя в стену, и чувствовала, как мазь впитывается в кожу, снимая воспаление, успокаивая жжение. Боль не уходила, но становилась другой — глухой, тянущей, почти привычной.

— Знаете, Каллиста, — сказала мадам Помфри, не поднимая головы, — я работаю в Хогвартсе больше сорока лет. Я видела многое. И войны, и тёмную магию, и детей, которые возвращались с каникул с синяками и ожогами. — Она отложила баночку с мазью и взяла свежий бинт. — Но чтобы преподаватель применял пыточное перо к ученице — такого я не видела ни разу.

Каллиста молчала.

— Я не спрашиваю, кто это, — продолжала целительница, накладывая бинт — ровно, плотно, с профессиональной аккуратностью. — Но я хочу, чтобы вы знали: это неправильно. То, что с вами делают — это неправильно. И если вы когда-нибудь захотите, чтобы я вмешалась — я вмешаюсь.

— Я знаю, — прошептала Каллиста. — Спасибо.

Мадам Помфри закончила перевязку и отступила на шаг, оглядывая свою работу. Потом взяла с тумбочки зелёный флакон, откупорила его и протянула Каллисте.

— Пей.

Каллиста взяла флакон здоровой рукой. Зелье пахло болотом и чем-то горьким, но она залпом выпила его, не морщась. Жидкость обожгла горло, разлилась по пищеводу теплом и опустилась в желудок тяжёлым, согревающим комком.

— Теперь спать, — сказала мадам Помфри, забирая пустой флакон. — Я напишу записку вашему декану и вашей матушке. Скажу, что вы останетесь здесь на ночь.

— Нет, — Каллиста покачала головой. — Не надо. Я… я хочу вернуться в башню. Мои друзья… они будут волноваться.

Мадам Помфри посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вздохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Но завтра утром — ко мне. До первого урока. Поняла?

— Поняла, — кивнула Каллиста.

Она поднялась с койки, чувствуя, как зелье возвращает ей силы. Ноги перестали дрожать, в голове прояснилось. Она посмотрела на свою руку — чистый, белый бинт, наложенный умелыми руками целительницы, надёжно скрывал раны. Под ним всё ещё болело, но боль теперь была другой — не острой, не пульсирующей, а тупой, затихающей.

— Спасибо, — сказала она ещё раз и направилась к двери.

— Мисс Уильямс, — окликнула её мадам Помфри.

Каллиста обернулась.

— Если завтра это повторится, — сказала целительница, и в её голосе прозвучала сталь, — я пойду к директору. С вашего разрешения или без него. Я не могу смотреть, как ребёнка калечат каждый вечер. Это моя работа — лечить, но я не могу лечить одно и то же каждую ночь, зная, что завтра всё повторится.

Каллиста смотрела на неё несколько секунд, и в груди вдруг стало тесно от благодарности и ещё чего-то, похожего на надежду.

— Я постараюсь, — сказала она. — Чтобы не повторилось.

Она вышла в коридор, и дверь за ней закрылась, отрезая тёплый свет лазарета. Теперь здесь, в Больничном крыле, было светло — факелы горели ровно, разгоняя тьму, и Каллиста шла по коридору увереннее, чем час назад. Ноги не подкашивались, в голове было ясно, и рука, перевязанная чистыми бинтами, больше не пугала.

Гарри вылетел из кабинета Амбридж как пуля, выпущенная из арбалета. Дверь за ним захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком, но он уже не слышал — в ушах шумела кровь, перед глазами всё ещё стояло розовое марево, а на языке вертелись слова, которые он не смог произнести вслух, но которые жгли изнутри сильнее любого проклятия.

Он бежал по коридорам, не разбирая дороги, сбивая углы и заставляя портреты возмущённо кричать ему вслед. Ноги несли его сами, обгоняя мысли, которые никак не могли сложиться в связную картину. Он понял. Он понял, что эта розовая жаба сделала с его Калли.

«Я не должен лгать» — теперь эта фраза красовалась на его руке. Но на собственную боль ему было плевать, по крайней мере сейчас.

Перо, которое вырезает слова на коже пишущего, заставляя каждую букву впечатываться в плоть кровью и болью. И Каллиста проходила через это одна. Вчера. Сегодня. И будет проходить завтра. Целый месяц.

Гарри сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя алые полумесяцы. Если в первый раз боль от пыточного пера была невыносимой — он мог только представить, как это, когда рана, ещё не успевшая затянуться, вскрывается снова. Свежая боль по свежей ране. Во второй раз. В третий. В сотый.

Он влетел в гостиную Гриффиндора так стремительно, что Полная Дама за его спиной возмущённо вскрикнула, а у камина кто-то из младшекурсников испуганно подскочил. Гарри не заметил никого. Его глаза лихорадочно шарили по комнате, выхватывая знакомые лица, силуэты, тени — и не находили того, единственного, которое искал.

— Что случилось, Гарри? — Гермиона поднялась с дивана, откладывая в сторону раскрытую книгу по трансфигурации. Её лицо мгновенно стало серьёзным — она умела читать его настроение с полувзгляда.

— Где Каллиста? — голос Гарри прозвучал хрипло, сорванно, и он сам не узнал его.

— Она ещё не вернулась, — Гермиона нахмурилась, и в её голосе послышалась тревога. — Что случилось? Гарри, на тебе лица нет.

Рон, сидевший в кресле у камина с пергаментом в руках, поднял голову. Его веснушчатое лицо выражало недоумение, смешанное с беспокойством. Он отложил пергамент, который, судя по перевёрнутому положению, не читал уже давно.

В этот момент дверь в гостиную открылась, и на пороге появилась Каллиста.

Она вошла медленно, держась непривычно прямо, словно каждое движение давалось ей с трудом. Её лицо было бледным — слишком бледным даже для неё, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонную ночь и боль, которую она так старательно прятала. Мантия была застёгнута на все пуговицы, правая рука висела вдоль тела неестественно неподвижно, прижатая к боку.

Она подняла глаза и встретилась с тремя парами взглядов, устремлённых на неё. В гостиной вдруг стало очень тихо.

— Вы чего? — Каллиста непонимающе оглядела друзей, и в её голосе прозвучало лёгкое недоумение, которое она пыталась сделать беззаботным. Но Гарри слышал, как дрожит этот голос. Слышал, как она с трудом заставляет себя улыбнуться той самой улыбкой, которую берегла для того, чтобы говорить «всё в порядке», когда всё было совсем не так.

Она переводила взгляд с Гарри на Гермиону, с Гермионы на Рона, и в её глазах нарастало беспокойство. Она видела их лица — бледное, перекошенное лицо Гарри, побелевшую Гермиону, сжатые кулаки Рона. И она поняла. Поняла, что они знают.

Гарри подскочил к ней раньше, чем она успела сделать шаг в гостиную. Его пальцы сомкнулись на её левом запястье — аккуратно, почти бережно, но крепко, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, если он отпустит. Он потянул её ближе к камину, ближе к свету, ближе к Гермионе и Рону, которые уже поднялись им навстречу.

— Гарри? — Каллиста попыталась высвободить руку, но он не отпустил. Его пальцы дрожали, и она чувствовала эту дрожь — мелкую, нервную, неконтролируемую.

— Покажи руку, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Это был приказ, которого он не имел права отдавать, но не мог не произнести.

— Я ведь показывала утром, — тихо сказала Каллиста, и в её голосе мелькнула мольба. Пожалуйста, не сейчас. Пожалуйста, не здесь.

Но Гарри уже взял её за правую руку. Его пальцы коснулись бинта — свежего, белого, наложенного мадам Помфри всего час назад — и начали разматывать его.

— Гарри, не надо, — Каллиста дёрнула руку, и лицо её исказилось от боли. Она зашипела сквозь зубы — резко, громко, не в силах сдержаться, и этот звук полоснул по сердцу Гарри острее любого ножа. Бинт чуть сдвинулся, и сквозь ткань проступило тёмное, влажное пятно.

— Калли? — Гермиона подошла с другой стороны, и её голос был мягким, но настойчивым. Она аккуратно, почти невесомо взяла Каллисту за больную руку, и Каллиста поняла — прятать больше не имеет смысла. Они всё равно увидят. Они всё равно узнают. Они всё равно будут смотреть на неё с этим ужасом в глазах, которого она так боялась.

Она медленно разжала пальцы, позволяя Гермионе снять остатки бинта.

Гермиона действовала быстро, но осторожно, как учила её мать, когда та обрабатывала царапины в детстве. Она снимала слои марли один за другим, и с каждым слоем её лицо становилось всё бледнее. Бинт прилип к ране в нескольких местах, и когда она отрывала его, Каллиста вздрагивала, но не издавала ни звука — только закусывала губу, сжимая левую руку в кулак.

Наконец последний слой упал. Рука Каллисты была исполосована глубокими, ровными порезами, которые складывались в слова. Вчерашние раны, ещё не успевшие затянуться, сегодня раскрылись вновь, и поверх них шли новые, свежие, покрытые тонкой плёнкой янтарной мази, которую мадам Помфри наложила всего пол часа назад. Но сквозь мазь всё равно проступала кровь — алая, яркая, пульсирующая в такт сердцебиению.

«Я не должна пререкаться с профессором и верить глупым слухам».

Гермиона прижала ладонь ко рту, и её глаза наполнились слезами.

— Мерлин… — прошептала она, и голос её сорвался. — О, Мерлин, Калли…

Рон стоял за её плечом, и его лицо, обычно такое открытое и добродушное, сейчас было серым от ярости. Его кулаки сжимались и разжимались, и казалось, он готов разнести всё вокруг, если это поможет. Он смотрел на изрезанную руку Каллисты, и в его взгляде читалось что-то, чего Каллиста никогда раньше у него не видела — тяжёлая, холодная злоба, которую он едва сдерживал.

— Почему ты молчала? — Гарри нахмурился так, что между бровей пролегла глубокая складка. Он взял Каллисту за руку — осторожно, невесомо, словно держал хрупкую, драгоценную вещь, которая могла рассыпаться от одного неловкого движения. Его пальцы скользнули по её запястью, обходя раны, и она чувствовала, как они дрожат. Он разглядывал надпись, и его губы шевелились, беззвучно повторяя слова, которые эта розовая жаба вбивала в плоть его Калли. — Почему ты не сказала, что она пытала тебя?

Голос его сорвался на слове «пытала». Он произнёс это так, словно самому звуку этого слова было больно.

— Потому что не хотела, чтобы вы волновались, — ответила Каллиста, и её голос был тихим, но ровным. Она старалась не смотреть на свою руку — на то, как Гарри водит пальцами по краям бинта, как Гермиона вытирает слёзы, как Рон сжимает кулаки. Она смотрела в камин, в огонь, который трещал и метался, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. — Чтобы не было этих расспросов. Я бы справилась сама.

— Справилась? — Гарри поднял на неё глаза, и в них горело что-то, от чего у Каллисты перехватило дыхание. Не гнев. Не ярость. Боль. Чистая, невыносимая боль, которую он чувствовал за неё. — Калли, посмотри на свою руку. Посмотри! Это не «справилась». Это… — он запнулся, и его голос сорвался на шёпот. — Это каждый вечер? Ты будешь ходить туда каждый вечер, и каждый вечер она будет резать твою руку? А ты будешь молчать? Снова?

— А что мне делать? — в голосе Каллисты вдруг прорвалась горечь, которую она сдерживала два дня. — Сказать маме? Чтобы она устроила скандал, а Амбридж выгнала её из школы? Или рассказать Дамблдору, чтобы он ничего не смог сделать, потому что Амбридж прислало Министерство? Или, может быть, вы пойдёте к ней и получите то же самое? Чтобы она пытала вас вместо меня? Или отцу? У которого и так есть свои проблемы! — Она посмотрела на Гарри, и в её глазах блеснули слёзы. — Я не хочу, чтобы вы страдали. Я не хочу, чтобы вы видели меня такой. Я думала, если я буду молчать, если я буду улыбаться и говорить, что всё в порядке, то… то всё и правда будет в порядке.

В гостиной повисла тишина. Слышно было только потрескивание огня в камине да тяжёлое дыхание Гарри, который всё ещё держал её руку, боясь отпустить.

— Дура, — сказал вдруг Рон, и его голос прозвучал хрипло, сорванно. Каллиста подняла на него глаза, и он шагнул к ней, положил руку ей на плечо — тяжело, по-дружески, так, что она почувствовала его тепло через ткань мантии. — Ты думаешь, если ты будешь молчать, нам будет легче? Мы же не слепые. Мы видим, как ты прячешь руку. Как ты улыбаешься, и у тебя глаза красные.

— Мы твои друзья, Калли, — добавила Гермиона, и её голос был твёрдым, несмотря на слёзы. — Друзья на то и нужны, чтобы быть рядом. Плечо к плечу. Чтобы помогать во всём том, в чём бы ты одна не справилась.

Каллиста смотрела на них — на Гермиону, которая вытирала слёзы, но держалась прямо, на Рона, чья рука всё ещё лежала на её плече, тяжёлая и надёжная, и на Гарри, который держал её израненную руку так бережно, словно она была самой хрупкой вещью в мире.

И вдруг она поняла, что больше не может сдерживаться. Слёзы, которые она копила два дня, прорвались — не тихо, как она привыкла, а громко, навзрыд, всем телом. Она закрыла лицо здоровой рукой, плечи её затряслись, и она зарыдала так, как не плакала с детства.

— Я так боюсь, — вырвалось у неё сквозь всхлипы, и слова были едва различимы. — Я боюсь туда идти. Я боюсь этого пера. Я боюсь, что не выдержу. Я боюсь, что скажу что-нибудь не то, и она сделает ещё хуже. Я боюсь… я боюсь, что стану кем-то другим. Что эти слова останутся на мне навсегда, и я… я не смогу забыть.

Гарри не сказал ни слова. Он просто притянул её к себе, обнимая так осторожно, словно она могла разбиться. Его рука легла на её затылок, прижимая её лицо к его плечу, и Каллиста чувствовала, как он дрожит — мелко, нервно, сдерживаясь изо всех сил.

— Не станешь, — прошептал он куда-то ей в волосы. — Слышишь? Ты не станешь. Эти слова — они на твоей коже, но они не про тебя. Они про неё. Про то, какая она. А ты… ты сильнее. Ты самая сильная из всех, кого я знаю.

— Мы рядом, — добавила Гермиона, и её рука легла на плечо Каллисты, смыкая круг. — Мы всегда будем рядом.

— И если эта жаба думает, что сможет тебя сломать, — голос Рона прозвучал с той самой решимостью, которую Каллиста слышала в нём только на шахматной доске, — то она не знает Блэков. И не знает Гриффиндор.

Каллиста подняла голову, глядя на них сквозь слёзы. Гарри — с его растрёпанными волосами и покрасневшими глазами. Гермиона — с мокрыми щеками и твёрдым взглядом. Рон — сжавший кулаки так, что костяшки побелели, но готовый стоять до конца.

— Простите, — прошептала она. — Я не хотела…

— Замолчи, — перебил её Гарри, и в его голосе не было злости, только бесконечная нежность. — Просто замолчи, хорошо? Никогда больше не извиняйся за то, что тебе больно. Поняла?

Каллиста кивнула, уткнувшись носом в его плечо, и позволила себе просто дышать. Чувствовать тепло его рук, которые обнимали её, слышать дыхание Гермионы и сопение Рона, который, кажется, тоже шмыгал носом. Чувствовать, что она не одна.

Гарри сжал её здоровую руку, глядя ей в глаза.

— Мы придумаем что-нибудь, — сказал он. — Я не знаю, что, но мы придумаем. Ты не будешь проходить через это одна. Никогда.

Каллиста посмотрела на свою руку — на изрезанную, воспалённую кожу, на слова, которые Амбридж хотела сделать частью её. И вдруг она поняла, что это всего лишь слова. Они не определяют её. Они не меняют того, кто она есть. Она — Каллиста Блэк. И никакое пыточное перо не заставит её отказаться от своих друзей.

Каллиста впервые за два дня почувствовала, что может дышать полной грудью. Боль в руке не прошла, но она стала другой — не той, что разъедает изнутри, а той, что напоминает: она жива. Она не одна. И она справится.

Месяц тянулся мучительно долго.

Каждый день был похож на предыдущий, как бесконечная петля, из которой не было выхода. Утром — уроки, на которых Каллиста старательно выводила конспекты левой рукой, пряча правую под мантией. Днём — редкие минуты покоя в компании друзей, которые теперь смотрели на неё иначе: не с жалостью, но с тихой, настороженной заботой, от которой у неё иногда сжималось горло. Вечером — снова кабинет Амбридж, розовый свет, сладкий запах духов, чёрное перо, которое становилось всё тяжелее с каждым разом.

Каллиста перестала считать строчки где-то на второй неделе. Перестала смотреть на свою руку, пока перо вырезало очередные слова. Перестала вздрагивать, когда Амбридж подходила сзади, дыша в затылок приторным, ванильным дыханием. Она научилась отключаться — уходить в себя, в тёмную, тихую комнату внутри собственной головы, где не было боли, не было розового цвета, не было ничего, кроме пустоты и ожидания.

Но каждый раз, когда дверь кабинета захлопывалась за её спиной, она возвращалась. И каждый раз боль обрушивалась на неё с новой силой — тупая, пульсирующая, напоминающая о том, что она всё ещё жива.

Последний вечер наказания выдался особенно тяжёлым. Амбридж, словно чувствуя, что время уходит, заставила её писать дольше обычного. Перо скрежетало по пергаменту, вырезая буквы, и Каллиста сидела, стиснув зубы, чувствуя, как кровь пропитывает бинт.

— Что ж, мисс Уильямс, — наконец произнесла Амбридж, откладывая в сторону свою вязаную салфетку, которую она демонстративно вышивала всё это время. Её голос был сладким, как всегда, но в глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. — Я полагаю, месяц нашей с вами работы подошёл к концу.

Каллиста подняла голову. Перо замерло в её руке, и в тишине кабинета его молчание показалось оглушительным.

— Я должна сказать, — продолжила Амбридж, поднимаясь и подходя к окну, спиной к Каллисте, — что я разочарована. Я надеялась, что за это время вы проникнетесь… глубиной своего заблуждения. Но, увы. — Она обернулась, и её маленькие жабьи глазки впились в лицо Каллисты. — Вы по-прежнему упрямы, мисс Уильямс. По-прежнему верите в эту глупую, опасную чушь.

Каллиста молчала. Она смотрела на свои руки — левая сжимала перо, правая, перемотанная пропитанным кровью бинтом, лежала на столе. Она чувствовала, как слова, вырезанные на коже, пульсируют в такт сердцу, и думала о том, что они останутся с ней навсегда.

— Но правила есть правила, — Амбридж вздохнула, изображая сожаление, и её голос стал почти ласковым. — Наказание окончено. Пока вы свободны, мисс Уильямс. Можете идти.

Каллиста медленно поднялась. Ноги затекли, голова кружилась, но она заставила себя выпрямиться, посмотреть прямо в эти маленькие, жестокие глаза.

— До свидания, профессор, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, без единой дрожинки.

Она вышла из кабинета, и только когда дверь за ней захлопнулась, позволила себе выдохнуть.

Выдох получился долгим, прерывистым, почти судорожным. Каллиста прислонилась спиной к холодной каменной стене, закрыла глаза и просто стояла, чувствуя, как напряжение месяца медленно, по капле, покидает её тело. Плечи опустились, голова упала на грудь, и она вдруг поняла, как устала. Как бесконечно, смертельно устала.

— Калли!

Она открыла глаза. В конце коридора, в неровном свете факелов, стояли трое. Гарри — с растрёпанными волосами и лихорадочно блестящими глазами. Гермиона — бледная, с застывшим лицом. Рон — переминающийся с ноги на ногу, словно готовый сорваться с места в любую секунду.

Они ждали её. Весь этот месяц они ждали её каждый вечер, стоя в конце этого коридора, чтобы проводить до лазарета, чтобы не дать ей идти одной.

Каллиста улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему, не через силу, не чтобы успокоить, а потому что внутри вдруг стало светло и тепло.

— Всё, — сказала она, и голос дрогнул, но не от боли. — Закончилось.

Гарри подошёл первым. Он ничего не сказал — просто взял её за здоровую руку, сжал пальцы, и этого прикосновения было достаточно, чтобы Каллиста почувствовала, что земля снова твёрдая под ногами.

— Пойдём к мадам Помфри, — сказала Гермиона, подходя с другой стороны. Её голос был спокоен, но Каллиста видела, как дрожат её губы. — Она уже заждалась.

Рука ныла каждый вечер. Даже после того, как наказание закончилось, боль не уходила — она поселилась в запястье, в костях, в самой памяти плоти, напоминая о себе при каждой перемене погоды, при каждом неловком движении, при каждом взгляде на изрезанную кожу, на которой навсегда остались слова, складывающиеся в чужую, ненавистную фразу.

Каллиста перестала прятать руку на третьей неделе. Не потому, что шрамы стали менее заметны — мадам Помфри делала всё возможное, но слова, вырезанные тёмным пером, не хотели исчезать полностью. Они остались — бледные, серебристые линии, которые при ярком свете казались почти невидимыми, но в сумерках начинали светиться, напоминая о себе.

Она перестала прятать руку, потому что устала. Устала отводить взгляд, устала дёргать рукав, устала делать вид, что ничего не случилось. И ещё потому, что друзья смотрели на эти шрамы без жалости. Они смотрели на них так, как смотрят на боевые шрамы — с уважением, с тихой гордостью, с пониманием того, что это не слабость, а доказательство силы.

Каждый вечер, ровно в девять, кто-то из друзей ждал её у кабинета, чтобы проводить к мадам Помфри.

Иногда это был Гарри — он шёл молча, держа её за руку, и его присутствие говорило больше любых слов.

Иногда Гермиона — она болтала без умолку, рассказывала о прочитанных книгах, о новостях из мира магии, о чём угодно, только чтобы отвлечь, чтобы Каллиста не думала о том, что её ждёт в кабинете Амбридж.

Иногда Рон — он отпускал неуклюжие шутки, ругался на скользкие ступени и громко возмущался тем, что в Хогвартсе до сих пор нет нормального освещения в коридорах, и его неуклюжая забота согревала лучше любого огня.

Мадам Помфри встречала их неизменным: «Опять, мисс Уильямс?» — и каждый вечер Каллиста отвечала одно и то же: «Последний раз».

Они обе знали, что это ложь.

Помфри вздыхала, качала головой — сердито, недовольно, но руки её были неизменно нежными, когда она срезала старый бинт, промывала раны, накладывала свежую мазь. Иногда она что-то бормотала себе под нос — что-то про то, что «такого в её практике не было», про «позор Министерства» и про то, что «Альбус должен был вмешаться». Каллиста не слушала. Она сидела на краю кровати, пахнущей лавандой и мятой, смотрела на огонь в камине и думала о том, что когда-нибудь это действительно кончится.

Когда-нибудь.

Весь месяц тренировок по квиддичу Каллиста пропустила.

Это было, пожалуй, тяжелее, чем отработки. Смотреть, как команда собирается на поле, как Анжелина Джонсон раздаёт указания, как Гарри сжимает метлу, глядя на неё с виноватой, извиняющейся улыбкой — и оставаться в стороне. Чувствовать, как кровь стучит в висках при одном только звуке свистка, как ноги сами просятся на поле, как сердце пропускает удар, когда над стадионом взмывают фигуры игроков.

Она приходила к профессору МакГонагалл трижды.

В первый раз — через три дня, как Амбридж объявила об отстранении. Каллиста ворвалась в кабинет декана без стука, задыхаясь от возмущения, и выпалила всё, что накипело: про несправедливость, про то, что квиддич — единственное, что у неё есть, про то, что она не может пропустить тренировки, потому что команда без неё рассыплется.

МакГонагалл слушала молча, сложив руки на столе, и её лицо было непроницаемым. Только глаза под очками-половинками блестели — то ли от гнева, то ли от сочувствия, Каллиста не поняла.

— Мисс Уильямс, — сказала она, когда поток возмущения иссяк, и голос её был сухим, официальным, но в уголках губ затаилась горечь, — я понимаю ваше возмущение. Поверьте, я разделяю его. Но профессор Амбридж имеет право накладывать такие ограничения в рамках дисциплинарного взыскания. Я не могу отменить её решение.

— Но вы же декан! — воскликнула Каллиста. — Вы можете…

— Я могу только рекомендовать, — перебила её МакГонагалл, и в её голосе прозвучала сталь, которой Каллиста никогда раньше не слышала. — И я уже сделала это. Профессор Амбридж была непреклонна. Мне очень жаль, мисс Уильямс.

Во второй раз Каллиста пришла через неделю. Она надеялась, что Амбридж смягчится, что месяц — это слишком долго, что команда не выживет без неё. Она принесла расписание тренировок, подчёркнутое красным, график матчей, выпрошенный у Анжелины, и список причин, почему её присутствие на поле жизненно необходимо.

МакГонагалл выслушала её с тем же каменным лицом. Потом сняла очки, протёрла стёкла и сказала:

— Мисс Уильямс, я ценю вашу преданность команде. Но правила есть правила. Профессор Амбридж дала ясно понять, что во время вашего наказания я не могу выпускать вас на поле. Ни на тренировки, ни на игры. Если вы появитесь на стадионе, она будет иметь право продлить дисциплинарное взыскание. Или, что более вероятно, сделает его более… суровым.

В третий раз Каллиста пришла уже без надежды. Она просто стояла на пороге кабинета, глядя на своего декана, и молчала. МакГонагалл посмотрела на неё, и на секунду её строгое лицо дрогнуло.

— Простите, мисс Уильямс, — сказала она, и в этом «простите» было столько искреннего сожаления, что Каллиста вдруг поняла: МакГонагалл на её стороне. Она так же бессильна, как и сама Каллиста. — Я никак не могу. Я пыталась. Но у неё поддержка Министерства, а у меня…

Она не договорила. Каллиста кивнула, развернулась и вышла, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, горькое, бессильное.

Она не плакала. Уже нечем было.

Но даже запрет не мог убить в ней любовь к полёту.

Каллиста нашла выход на второй неделе, когда Гарри вернулся с тренировки с красным, обветренным лицом и горящими глазами, и его рассказ о том, как он поймал снитч за рекордное время, заставил её сердце биться быстрее.

— Я хочу полетать, — сказала она тогда, и в её голосе прозвучала такая тоска, что Гарри перестал жевать и посмотрел на неё с пониманием, смешанным с сочувствием.

Гарри лишь кивнул, еле заметно улыбнувшись Каллисте.

С тех пор это стало их маленькой тайной.

Когда башня Гриффиндора затихала, когда последние первокурсники отправлялись спать, а портрет Полной Дамы начинал скучать в одиночестве, Каллиста и Гарри выбирались наружу. Они крались по коридорам, прижимаясь к стенам, замирая при каждом шорохе, переглядываясь и сдерживая смех, когда чей-то портрет провожал их возмущённым бормотанием.

Ночное небо над Хогвартсом было чёрным, глубоким, усыпанным звёздами, которые казались особенно яркими вдали от городских огней. Каллиста вдыхала холодный, прозрачный воздух, чувствовала, как ветер треплет волосы, и на мгновение ей казалось, что она может забыть обо всём — о боли, о страхе, о розовом кабинете и словах, вырезанных на коже.

Гарри учил её летать заново. Не технике — технику она знала лучше многих, — а свободе. Он показывал ей манёвры, которые придумал сам, учил чувствовать метлу, как продолжение своего тела, и смеялся, когда она, забывшись, делала пике, от которого у него самого захватывало дух.

— Ты сумасшедшая, — кричал он в восторге, догоняя её.

— А ты медленный! — кричала она в ответ, и ветер уносил её голос в темноту, к звёздам, к свободе.

Они тренировались часами, пока пальцы не начинали коченеть от холода, пока луна не начинала клониться к горизонту, пока сил хватало только на то, чтобы, рухнув на траву, смотреть в небо и дышать.

— Спасибо, — сказала Каллиста однажды, лёжа рядом с Гарри на холодной, влажной от росы земле. — За то, что ты здесь. За то, что не даёшь мне сойти с ума.

Гарри повернул голову и посмотрел на неё. В свете звёзд его глаза казались почти чёрными, но она знала — на самом деле они зелёные, яркие, живые.

— Ты бы и без меня не сошла, — сказал он. — Ты сильнее, чем думаешь.

— Может быть, — она улыбнулась и переплела свои пальцы с его. — Но с тобой легче. Мама всегда говорила, вместе с близким и родным человеком, все трудности проходить намного легче.

Он ничего не ответил, только сжал её руку крепче, и они лежали так, глядя на звёзды, слушая, как где-то в лесу шумит ветер, и чувствуя, что даже в самые тёмные времена есть место для света.

Каллиста чувствовала, как внутри неё медленно, но верно расцветает что-то новое. Не надежда — она никогда не умирала. Скорее уверенность. Знание того, что она может выдержать гораздо больше, чем думала. Что она сильнее, чем кажется. Что она — Каллиста Блэк, возлюбленная Гарри Поттера — способна на всё.

И никакая розовая жаба, никакое пыточное перо, никакая боль не смогут её сломать.

Никогда.

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))