Глава 36

Каллиста и Кассандра разошлись в Большом зале у входа: мать направилась к учительскому столу, а Каллиста осталась среди учеников. Ноги гудели после беготни по коридорам, в голове шумело от перенапряжения, но внутри разливалось странное облегчение — самое страшное было позади. По крайней мере, ей хотелось в это верить.

Она плюхнулась на скамью между Гермионой и Гарри, и друзья тут же напряглись, всем своим видом выдавая нетерпеливое ожидание новостей. Рон напротив с такой силой вцепился в сэндвич с ветчиной, что из него во все стороны полетели крошки, словно он пытался задушить еду вместо того, чтобы утолить голод.

Каллиста взяла ломтик хлеба, не спеша намазала его клубничным джемом, стараясь не обращать внимания на три пары глаз, буквально сверливших её. Она чувствовала их беспокойство — оно било по нервам сильнее, чем крики Амбридж.

— Ну не томи, Калли, — простонал Рон, с набитым ртом. — Я есть не могу из-за волнения! — и для убедительности откусил огромный кусок, прожевав его с такой скоростью, словно боялся, что еду вот-вот отнимут.

— Я заметила, — усмехнулась Каллиста, наблюдая за ним. В его обычной прожорливости сейчас было что-то успокаивающе-нормальное, привычное, за что она мысленно ухватилась, как за якорь.

— Калли, мы ждём, — Гермиона пихнула подругу локтем. В её голосе слышались требовательные нотки, за которыми, впрочем, угадывалось искреннее, почти материнское беспокойство. Под столом её пальцы нервно теребили край мантии.

— Ничего такого, — пожала плечами Каллиста, но друзья продолжали смотреть на неё с таким выражением, что стало ясно — отделаться парой фраз не получится. Она откусила кусочек хлеба, наслаждаясь кисло-сладким вкусом джема, и собралась с мыслями. — Амбридж сказала, что вы плохая компания для меня. — Она кивнула в сторону Рона. — Уизли — предатели крови.

Рон перестал жевать. Его веснушчатое лицо на мгновение исказилось гримасой болезненного удивления, словно ему дали пощёчину.

— Гермиона... — Каллиста запнулась, подбирая слова. Горло сжалось от отвращения к тому, что ей предстояло произнести.

— Грязнокровка? — спокойно, даже буднично закончила Гермиона. В её глазах мелькнула тень боли, которую она тут же спрятала за маской безразличия, но уголки губ дрогнули. Она слышала это слово сотни раз, но каждый раз оно резало по живому.

— Да, — тихо ответила Каллиста. Она ненавидела это слово. Ненавидела всем сердцем. Ей было проще сказать «маглорожденная» или вообще не зацикливаться на том, какая у кого кровь. Кровь не определяет человека. Если бы определяла, Регулус Блэк так и остался бы Пожирателем смерти, а не пожертвовал собой ради призрачного шанса всё исправить.

— И Гарри, сами знаете... — она махнула рукой в сторону Поттера, который напряжённо замер, положив вилку. Его пальцы побелели, сжимая прибор.

— А ты что? — голос Гарри прозвучал хрипло, с плохо скрываемой тревогой. Он смотрел на неё в упор, и в его взгляде читалось не просто любопытство — он ждал приговора.

— Я согласилась.

Гарри поперхнулся тыквенным соком. Сок пошёл носом, он закашлялся, стуча себя кулаком по груди, а Рон так и застыл с открытым ртом, в котором виднелась недожёванная ветчина.

— Что?! — выдохнул Гарри, когда к нему вернулась способность говорить. Закашлявшись, он вытирал лицо тыльной стороной ладони.

— Шучу! — Каллиста расхохоталась и принялась стучать его по спине, помогая отдышаться. — Мерлин, Гарри, ты видел своё лицо? — Она всё ещё смеялась, но в глазах плясали тёплые искорки, согревающие изнутри. — А что я ещё могу сказать? Вы мои друзья. Я не променяю вас ни на что на свете.

Рон выдохнул с таким облегчением, что чуть не сдул со стола тарелки. Гермиона закатила глаза, но на губах её играла улыбка — одновременно облегчённая и чуть виноватая за то, что так легко попалась на провокацию.

— Но, — Каллиста подняла палец, возвращая серьёзность, — теперь я целый месяц буду ходить к ней на отработки. Сегодня в четыре часа пойду, кстати.

— У нас скоро начнутся тренировки по квиддичу, — напомнил Гарри, промокнув губы салфеткой. Его голос снова обрёл твёрдость. — Надеюсь, по времени они не будут пересекаться.

— Я тоже надеюсь, — вздохнула Каллиста, откусывая ещё кусочек хлеба. Хлеб вдруг показался пресным. — Потому что если мне придётся выбирать между квиддичем и писанием строчек для этой розовой жабы, я выберу квиддич. И пусть потом хоть исключает. Мне надоело ходить вокруг да около.

— Не искушай судьбу, — предостерегающе сказала Гермиона, наклоняясь ближе и понижая голос. — Она именно этого и ждёт. Чтобы ты сорвалась, нагрубила, дала ей повод. Амбридж не дура, Калли. Она провоцирует тебя на эмоции, чтобы потом наказать по всей строгости.

— Знаю, — Каллиста откинулась назад, чувствуя, как адреналин, бурливший в крови с самого разговора с Амбридж, постепенно отпускает, оставляя после себя приятную, но тягучую усталость. — Но легче от этого не становится. Смотреть на её улыбочку и молчать — это всё равно что пить вонючее зелье и делать вид, что это тыквенный сок.

Гарри под столом нашёл её руку и легонько сжал. Простое, тёплое прикосновение, от которого по телу разлилось спокойствие. Оно сказало больше любых слов.

— Мы справимся, — тихо сказал он. — Вместе.

Каллиста улыбнулась ему — той самой улыбкой, которую берегла только для него. Мягкой, чуть грустной, но полной доверия.

— Вместе, — эхом отозвалась она, переплетая свои пальцы с его под скатертью.

А за учительским столом Амбридж что-то оживлённо обсуждала с профессором Спраут, то и дело поглядывая в сторону гриффиндорского стола. Её маленькие жабьи глазки поблёскивали недобрым огоньком — она следила за ними, как паук за мухами, попавшими в паутину.

Каллиста перехватила этот взгляд и демонстративно положила голову на плечо Гарри, глядя прямо на розовую жабу с вызовом. Пусть знает. Пусть видит. Её не сломать.

— Ты её провоцируешь, — прошептала Гермиона, но в её голосе слышалось не осуждение, а скрытое восхищение.

— Ага, — довольно кивнула Каллиста, чувствуя, как напряжение в плечах Гарри немного спадает от её близости.

И пусть месяц отработок только начинался, а впереди ждала война с Министерством, Пожирателями и собственной совестью — сейчас, в этом моменте, окружённая друзьями, чувствуя тепло ладони Гарри и запах хлеба, она чувствовала себя почти счастливой.

Уроки тянулись нудно. Один за другим, словно кто-то нарочно растягивал время, делая каждую минуту резиновой. Каллиста механически записывала лекции, кивала, отвечала, когда спрашивали, но мысли её были далеко — то в дневнике Регулуса, где она искала ответы на вопросы, которых пока не умела сформулировать, то в перепалке с Амбридж, где она придумывала идеальные ответы уже постфактум, то в тёплых объятиях Гарри, где было безопасно и спокойно.

Она уже и думать забыла о предстоящем походе к розовой жабе, и когда Гермиона на перемене напомнила, Каллиста тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— Ну что она может сделать? — Гарри решил проводить Каллисту до кабинета. Они шли медленно, нарочно растягивая последние минуты свободы, и их шаги гулко отдавались в пустом коридоре. — Заставит писать правила? Или класс вымыть?

— Не знаю, на что эта дамочка способна, — Каллиста поёжилась, хотя в коридоре было тепло. Она инстинктивно прижалась плечом к Гарри, ища защиты. — Но будь осторожна, — добавил он.

— Воспользуюсь патронусом, вдруг поможет, — рассмеялась она, но смех прозвучал нервно, и Гарри нахмурился, услышав фальшивые нотки. — Мы сегодня прогуляемся? — спросила Каллиста, меняя тему.

— После ужина или после отбоя?

— Давай после ужина, — Каллиста прикинула в голове расписание. — Немного прогуляемся, и мне нужно переписать конспект по трансфигурации. Мама сказала, что профессор Макгонагалл простила мне сегодняшний прогул. Но конспект лучше иметь на всякий случай. Она строгая, но справедливая.

— Понял, — Гарри улыбнулся той самой кривоватой улыбкой, от которой у неё всегда теплело на душе. — Тогда встретимся на ужине.

— Встретимся, — кивнула Калли.

Она быстро огляделась по сторонам — коридор был пуст, только портрет какой-то средневековой ведьмы в углу притворно спал, приоткрыв один глаз — и, привстав на цыпочки, чмокнула Гарри в щёку. Коротко, быстро, но в этом поцелуе было столько нежности и отчаяния, словно она прощалась перед долгой разлукой, что у обоих перехватило дыхание.

— Удачи, — шепнул Гарри, касаясь её здоровой руки и задерживая пальцы на её запястье на секунду дольше, чем требовалось.

— Спасибо, — выдохнула она и, развернувшись, зашагала к кабинету, чувствуя спиной его взгляд. Он жег сильнее, чем любой невысказанный упрёк.

Постучавшись в дверь и получив разрешение войти, Каллиста толкнула створку и замерла на пороге, словно наткнулась на невидимую стену.

Кабинет изменился до неузнаваемости.

Розовый. Всё было розовым. Стены, шторы, скатерть на столе — даже картины на стенах изображали пушистых котят в розовых бантах, играющих с розовыми клубками. На полочках в углу стояли вазы с цветами — розовыми, конечно. На столе у Амбридж дымилась чашка — Каллиста готова была поклясться, что и пар над ней розовый, как и рафинад в розовой сахарнице.

Каллиста помнила этот кабинет совсем другим — при профессоре Люпине здесь пахло лесом, травами, шоколадом и кофе, на стенах висели схемы и карты, а в углу стояли манекены для отработки заклинаний. Теперь же казалось, что здесь поселилась сама пошлость в человеческом обличье. Даже воздух казался приторным, липким, словно сахарная вата, которая набивалась в лёгкие и мешала дышать.

— Добрый вечер, мисс Уильямс, — проворковала Амбридж, и её голос обволок Каллисту, как патока. — Присаживайтесь.

Она указала на стул напротив своего стола. Каллиста села, положив сумку на колени, и постаралась принять максимально безразличный вид, хотя ладони вспотели.

— Вы напишете для меня некоторое количество строк, — объявила Амбридж, сцепив пухлые ручки на столе и глядя на Каллисту поверх них с ласковой жестокостью.

Каллиста потянулась к сумке, собираясь достать свои чернила и перо, которые всегда носила с собой, но Амбридж остановила её жестом.

— Нет-нет, не вашим пером. Вы воспользуетесь моим специальным пером. Вот, пожалуйста.

Она протянула Каллисте чёрное перо — длинное, тонкое, с необычно острым, блестящим кончиком, от которого веяло холодом и старой, застарелой магией. Оно лежало на пухлой ладони Амбридж, и Каллисте на мгновение показалось, что она видит, как от него исходят тёмные, едва заметные нити.

— Я хочу, чтобы вы написали: «Я не должна пререкаться с профессором и верить глупым слухам», — мягко сказала Амбридж, и в этой мягкости чувствовался яд, разъедающий всё вокруг.

— Сколько раз? — Каллиста постаралась, чтобы голос звучал вежливо, хотя внутри уже закипало раздражение, смешанное с ледяным страхом.

— Столько, сколько понадобится, чтобы смысл впечатался, мисс Уильямс, — ласково ответила Амбридж.

Она поднялась и отошла к своему столу, села и склонилась над стопкой пергаментов — скорее всего, проверяла работы учеников. Каллиста проводила её взглядом, полным неприязни, и снова посмотрела на перо. Оно казалось неестественно тяжёлым для своего размера.

— Вы не дали мне чернил, — сказала она, надеясь на отсрочку.

— О, чернила вам не понадобятся, — Амбридж усмехнулась, даже не поднимая головы. В её голосе звучало предвкушение. — Уверяю вас.

Каллиста нахмурилась, но спорить не стала. Она разгладила перед собой чистый лист пергамента, взяла перо — холодное, тяжёлое, словно выкованное из льда — и склонилась над первой строчкой.

«Я не должна пререкаться с профессором...»

Первая буква далась легко. Вторая. Третья.

А потом Каллиста почувствовала резкую, режущую боль на правом запястье, словно кто-то провёл по нему осколком стекла. Она зашипела сквозь зубы, но продолжила писать, надеясь, что это просто показалось. С каждым словом боль становилась сильнее, глубже, превращаясь в жжение, будто по коже водили раскалённым ножом.

Она приподняла рукав мантии дрожащими пальцами и едва не вскрикнула.

На коже, прямо над веной, проступали буквы. Те самые слова, которые она выводила пером на пергаменте, вырезались на её руке — глубоко, до крови, до самого мяса. Края ран были аккуратными, словно их нанесли скальпелем, и из них медленно сочилась алая кровь.

«...пререкаться с профессором...»

Каллиста замерла, глядя на свою руку. Кровь уже выступила тонкой полоской, заливая свежие раны, и капли падали на мантию, оставляя тёмные, быстро расползающиеся пятна.

— Ну что? — раздался за спиной голос Амбридж.

Каллиста вздрогнула всем телом, но заставила себя повернуться. Амбридж стояла прямо у неё за спиной, сложив руки на груди, и на её губах играла та самая кукольная улыбка, от которой Каллисте хотелось плеваться. Её глаза сияли болезненным восторгом.

— Ничего, — Каллиста помотала головой, сжимая перо так, что костяшки побелели. Голос не дрогнул, хотя всё внутри кричало от боли и унижения.

— Правильно, — промурлыкала Амбридж, наклоняясь ближе, и её дыхание коснулось щеки Каллисты — тёплое, сладковатое, отвратительное. — Потому что вы знаете, в глубине души, что заслуживаете наказания. Не так ли, мисс Уильямс?

Каллиста посмотрела ей прямо в глаза. В маленьких жабьих глазках плясало злорадство, такое явное и неприкрытое, что стало тошно.

— Даже в глубине души, — сказала Каллиста, каждое слово давалось с трудом, пробиваясь сквозь боль и страх, — я буду стоять на своём. Мои друзья не предатели, и я не предам их.

Улыбка Амбридж дёрнулась, став на мгновение жесткой, но тут же вернулась на место.

— Тогда продолжайте, мисс Уильямс. У вас впереди много времени.

Каллиста повернулась обратно к столу, взяла перо и продолжила писать.

Каждое слово отзывалось новой вспышкой боли. Каждая запятая — новым порезом. Строчки вырезались на руке, кровь текла по запястью, капала на мантию, на пергамент, на пол, оставляя на каменных плитах тёмные, быстро остывающие капли. Каллиста сжала зубы так, что челюсть заныла, и продолжала писать, не останавливаясь.

Она не даст этой розовой жабе удовольствия видеть её слёзы. Не дождётся.

Время тянулось бесконечно. За окном стемнело, в кабинете зажглись свечи — розовые, конечно. Их свет мерцал, отбрасывая на стены причудливые тени, в которых чудились чудовища. Каллиста потеряла счёт написанным строчкам. Она писала, пока рука не онемела, пока боль не стала привычным, фоновым гулом, пока сознание не начало уплывать, а перед глазами не поплыли разноцветные круги.

— Подойдите сюда, — раздался наконец голос Амбридж.

Каллиста поднялась. Ноги слушались плохо, казались ватными, правую руку жгло огнём, и она боялась на неё смотреть. Она подошла к столу профессора, стараясь не шататься и держать спину прямой.

— Дайте руку, — промолвила Амбридж, протягивая свою пухлую ладонь.

Каллиста протянула ей дрожащую, залитую кровью руку. Амбридж взяла её своими толстыми пальцами-обрубками, унизанными старомодными перстнями, и её прикосновение было липким и тёплым. Когда она коснулась края раны, Каллисту пронзила судорога — захотелось отдёрнуть руку, ударить эту мерзкую женщину, закричать, разбить что-нибудь. Но она сдержалась, впившись ногтями здоровой руки в ладонь до боли.

— Увы, увы, увы, — протянула Амбридж, разглядывая изрезанную руку с каким-то болезненным удовольствием, словно оценивая картину. — Результаты пока скромные. — Она подняла глаза на Каллисту и улыбнулась той же сладкой улыбкой. — Что ж, продолжим завтра вечером, не так ли? Можете идти, мисс Уильямс.

Каллиста уже развернулась к двери, когда вспомнила. Она остановилась, облизала пересохшие губы.

— С завтрашнего дня у меня начнутся тренировки по квиддичу, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя каждое слово давалось с трудом. — Мы могли бы перенести время?

— Нет, мисс Уильямс, — отрезала Амбридж, и в её голосе послышалось неприкрытое торжество. Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на животе. — Я доложу вашему декану, что вы будете отстранены от тренировок и игры в квиддич. На месяц. Или пока не исправитесь.

— Это несправедливо! — вырвалось у Каллисты, и голос сорвался на крик, отразившись от розовых стен.

— Это наказание, мисс Уильямс, — наставительно произнесла Амбридж, и её голос стал ледяным. — Прошу не забывать об этом. За каждый ваш проступок будет следовать наказание. И чем больше вы будете спорить, тем суровее оно станет. До свидания, хорошего вечера.

Каллиста прикусила язык до крови, чувствуя медный привкус во рту. В груди клокотала такая ярость, что хотелось кричать. Но она сдержалась. Только кивнула, резко, один раз, и вышла, с силой хлопнув дверью.

В пустом классе Защиты её накрыло.

Каллиста прислонилась спиной к закрытой двери, медленно сползла по ней на пол и зажала рот левой рукой, чтобы не закричать. По щекам побежали горячие слёзы — не от боли, от беспомощности и унижения. Она рыдала беззвучно, сотрясаясь всем телом, и остановить это было невозможно.

Она поднесла правую руку к глазам, разглядывая её в тусклом свете, проникающем из-под двери. Кожа была исполосована глубокими порезами, сложенными в слова. «Я не должна пререкаться с профессором и верить глупым слухам». Кровь ещё сочилась, заливая ладонь, капая на пол, собираясь в маленькую лужицу на каменных плитах.

Каллиста зажала рану левой рукой, пытаясь остановить кровь, и заставила себя подняться, опираясь о стену. Нужно идти. Нужно что-то делать.

Первая мысль была — рассказать матери. Кассандра придёт, устроит скандал, вызовет Амбридж на дуэль, добьётся справедливости. Но вслед за этой мыслью пришла другая, более холодная и трезвая: тогда проблем станет ещё больше. У матери могут быть неприятности на работе, Амбридж оклевещет её перед Министерством, обвинит во всём, а Каллисту и вовсе исключат. Нет. Матери нельзя говорить. Она и так переживает за неё слишком сильно.

Рассказать друзьям? Гермиона будет в ужасе, Рон полезет разбираться и нарвётся на неприятности, а Гарри… Гарри убьёт Амбридж. Просто возьмёт и убьёт. И сядет в Азкабан. А она этого не переживёт. Она видела его взгляд сегодня — он и так был на грани.

Значит, промолчать.

Но как спрятать изрезанную руку? Как объяснить перевязки, боль, дрожь?

Каллиста брела по коридору, не разбирая дороги, и лихорадочно соображала. Наложить бинт. Сказать, что случайно порезалась осколком стекла на зельях. Или что на уроке трансфигурации что-то пошло не так. Мама поймёт, что это ложь, но не будет настаивать на правде при всех. Она всегда уважала её право на молчание, когда это было нужно.

Про ужин она забыла. Про прогулку с Гарри. Про конспекты. Про всё на свете. Осталась только боль и пульсирующая в такт сердцу мысль: это только первый день.

Она поднялась в башню Гриффиндора, радуясь, что в гостиной почти никого нет. Проскользнула в спальню — там было темно и тихо, соседки ещё не вернулись с ужина. Каллиста прошла к своей кровати, достала из тумбочки бинт — на всякий случай всегда держала, интуиция подсказывала — и, стиснув зубы, принялась перематывать руку.

Бинт быстро пропитался кровью, прилипая к ранам и вызывая новую волну боли, но Каллиста намотала ещё один слой. Потом ещё. Когда рука превратилась в толстый белый кокон, она кое-как стянула с себя мантию, натянула пижаму и рухнула на кровать, не в силах больше стоять на ногах.

Боль пульсировала в такт сердцебиению, отдаваясь в плечо и шею. Каждое движение отдавалось новой вспышкой. Каллиста лежала, глядя в потолок, и старалась не думать о том, что это только первый день. Что впереди ещё месяц таких вечеров. Что рука будет заживать и снова открываться, снова кровоточить, снова болеть. Что на ней навсегда останутся эти слова.

Из глаз снова потекли слёзы, и она не стала их вытирать. Просто лежала и плакала в темноту, пока сон не забрал её в свои объятия — тяжёлый, беспокойный сон без сновидений, похожий на обморок.

Во сне она снова была маленькой, сидела на коленях у матери, и та гладила её по головке, напевая какую-то старую колыбельную. И не было никакой войны, никакой Амбридж, никакой боли. Только тепло и покой. И надежда, что когда-нибудь это всё кончится.

Ужин подходил к концу. Большой зал постепенно пустел — ученики расходились по гостиным, чтобы успеть до отбоя поболтать, дочитать учебники или доделать домашние задания. Над столами ещё витал запах жареного мяса и свежей выпечки, смешиваясь с ароматом тыквенного сока и корицы, но Гарри не чувствовал ни вкуса, ни запаха. Он сидел, уставившись на дубовые двери, и считал секунды.

Прошло уже больше двух часов с тех пор, как они расстались с Каллистой у кабинета Амбридж.

— Её долго нет, — голос Гермионы прозвучал встревоженно. Она тоже смотрела на двери, нервно теребя край мантии. — Очень долго.

— Что эта жаба могла с ней сделать? — Рон отложил недоеденный пирожок и нахмурился. Его веснушчатое лицо выражало искреннее беспокойство, и он даже не потянулся за добавкой, что было верным признаком сильного волнения.

— Даже представить не могу, — тихо сказал Гарри, сжимая в руке стакан с тыквенным соком. Стакан задрожал.

— Вы про Каллисту? — Джинни села рядом с Роном, пододвигая тарелку. Друзья кивнули. — Она пробежала в комнату полчаса назад, — сказала Джинни, понижая голос. — Заплаканная. И руку прижимала к груди, как будто боялась ею пошевелить.

— Заплаканная? — Гарри резко поднялся. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Я пойду тогда к ней, проверю, — Гермиона поднялась с места, отодвигая тарелку с недоеденным ужином.

— Мы подождём тебя в гостиной, — Рон и Гарри тоже поднялись. Гарри уже направлялся к выходу.

— Я с вами, — сказала Джинни, догоняя их.

Гермиона и Джинни быстро поднялись по винтовой лестнице, ведущей в спальни девочек. Каждая ступенька отдавалась в груди тревожным эхом. Гермиона сжимала перила так сильно, что костяшки побелели, а Джинни шла следом, нахмурившись и покусывая губу.

— Она была совсем расстроена? — тихо спросила Гермиона, оборачиваясь к подруге.

— Я видела её только мельком, — Джинни покачала головой. — Она пробежала мимо, закрылась в комнате. Я хотела зайти, но она сказала, что хочет побыть одна. Голос был… странный. Сдавленный.

— И ты оставила её? — в голосе Гермионы прозвучал укор, смешанный с виной за то, что её самой не было рядом.

— Я не могла ворваться силой, — Джинни пожала плечами, но в её глазах тоже читалось сожаление. — Ты же знаешь Калли. Если она сказала «не надо», значит, не надо. Иначе она просто закроется ещё сильнее.

Гермиона толкнула дверь, и та тихо скрипнула, пропуская их внутрь.

Спальня купалась в полумраке. Над прикроватной тумбочкой Каллисты горел тусклый магический светильник, отбрасывая мягкие золотистые блики на смятую простыню и подушку, на которой виднелись тёмные влажные пятна — следы слёз. Сама Каллиста лежала на кровати, свернувшись калачиком, и её плечи едва заметно вздымались в такт глубокому, тяжёлому дыханию. Она спала — и спала так крепко, как спят только после сильного нервного истощения, когда организм берёт своё, отключая сознание, чтобы спастись.

Правая рука Каллисты, перемотанная белым бинтом, лежала поверх одеяла. Даже в тусклом свете было видно, что бинт пропитался кровью — на нём проступали бурые пятна, и Джинни, увидев это, прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.

— О, Мерлин, — прошептала Гермиона, подходя ближе. Она осторожно опустилась на край кровати, стараясь не разбудить подругу, и склонилась над её рукой. — Посмотри на это. Она даже не перевязала как следует. Бинт намотан кое-как, и он уже весь в крови. Ей нужно было сразу к мадам Помфри.

— Нужно перевязать заново, — сказала Джинни тихо. — Но не сейчас. Не будить же её. Ей нужен отдых.

— Ты права, — Гермиона тяжело вздохнула и поправила сползшее одеяло, укрывая подругу. Её пальцы осторожно коснулись плеча Каллисты, и она почувствовала, как та даже во сне вздрагивает от боли. — Пусть спит. Завтра утром я помогу ей.

Она посмотрела на лицо Каллисты — бледное, с тёмными кругами под глазами, осунувшееся. На щеках засохли дорожки от слёз. Гермиона вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок, и сглотнула.

— Что она с ней сделала? — прошептала Джинни, и в её голосе слышалась глухая ярость. — За что?

— За правду, — ответила Гермиона, и её голос дрогнул. — За то, что она не побоялась сказать эту правду в лицо Амбридж. За то, что не предала нас. — Она помолчала, потом встала и одёрнула мантию, расправляя плечи. — Идём. Гарри и Рон ждут.

Они вышли из спальни так же тихо, как и вошли, оставив Каллисту одну в полумраке. Джинни на прощание обернулась, и в последний момент светильник на тумбочке мигнул, будто кто-то невидимый погасил его, погружая комнату в полную темноту.

Они спустились в общую гостиную. У камина, в креслах, сидели Гарри и Рон. Рон листал какой-то журнал о квиддиче, но по тому, как он переворачивал страницы — слишком быстро и не глядя на картинки, — было ясно, что он не читает. Гарри сидел неподвижно, уставившись в огонь, и только отблески пламени плясали на его линзах очков. При звуке шагов оба вскинули головы.

— Ну что? — Гарри вскочил первым, едва не опрокинув кресло. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском. — Как она?

— Спит, — Гермиона опустилась в кресло напротив, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом. — Крепко спит. Мы не стали её будить.

— Она плакала, — добавила Джинни, садясь на подлокотник кресла Гарри. — На щеках следы. И рука… — она запнулась, подбирая слова, — у неё перевязана рука. И повязка вся в крови. Пропиталась насквозь.

Рон отложил журнал. Его лицо стало серьёзным.

— В крови? — переспросил он. — Как — в крови? Она что, поранилась? Или… — он не договорил, но все поняли, что он хотел сказать.

— Мы не знаем, — Гермиона покачала головой. — Она спрятала руку под одеяло, но я видела бинт. Он намотан грубо, наспех. Она сделала это сама, в темноте, наверное, чтобы никто не видел. Или потому что боялась идти к Помфри.

Гарри молчал. Он смотрел в огонь, но взгляд его был пустым. Пальцы сжимали подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипело, а на костяшках выступили белые пятна.

— Она не хотела нас волновать, — тихо сказала Гермиона, глядя на Гарри. — Ты же знаешь Калли. Она всегда всё берёт на себя. Думает, что если улыбнётся и скажет «всё в порядке», то так и будет.

— Это неправильно, — Гарри поднялся, прошёлся по гостиной, замер у окна. За толстым стеклом было темно, только звёзды мерцали где-то высоко, холодные и равнодушные. — Она не должна проходить через это одна. Не должна терпеть эту… — он не договорил, только сжал кулак и ударил по подоконнику. Боль вспыхнула в костяшках, но он почти не заметил её.

— Гарри! — Рон вскочил. — Ты чего? Ты себе руку сломаешь!

— Я ничего, — Гарри разжал руку, посмотрел на покрасневшие костяшки, но боли не почувствовал. — Просто… она там одна, с этой… а я здесь сижу, и ничего не могу сделать. Вообще ничего.

— Мы все ничего не можем, — жёстко сказала Гермиона, хотя в её глазах стояли слёзы. — Пока не знаем, что именно она с ней сделала. Завтра утром мы всё выясним. А сейчас… сейчас нужно дать Калли отдохнуть. Она вернулась, она спит. Это уже хорошо.

— А что завтра? — спросила Джинни. — Завтра снова отработка.

В гостиной повисла тишина. Только огонь потрескивал в камине, отбрасывая на стены длинные тени, и часы на стене мерно отсчитывали секунды.

— Нужно придумать, как ей помочь, — сказал Рон, нарушая молчание. — Не можем же мы просто смотреть, как она мучается. Нужно написать Сириусу или рассказать профессору Уильямс. Она её мать, она имеет право знать.

— Я поговорю с ней завтра, — решила Гермиона. — Когда она проснётся. Выясню, что произошло. Может быть, она согласится сходить к мадам Помфри.

— Она не согласится, — покачал головой Гарри, возвращаясь к камину. — Если бы хотела, пошла бы сразу. Она терпеливая, как… как Сириус. Она будет терпеть до последнего.

— Тогда нужно сказать профессору Дамблдору, — предложила Джинни.

— А он что сделает? — Гарри обернулся, и в его глазах сверкнула ярость, которую он сдерживал весь вечер. — Амбридж прислало Министерство. Даже Дамблдор не может её уволить. А если начнётся скандал, она просто выместит злость на Калли. Сделает только хуже. Ты же знаешь этих людей — они всегда находят способ наказать тех, кто им перечит.

— Тогда что? — Рон развёл руками. — Молчать и смотреть, как ей каждый вечер калечат руку?

— Не молчать, — Гарри вернулся к камину, опустился в кресло. — Ждать. И быть рядом. Чтобы она знала, что она не одна.

Он посмотрел на огонь, и в его глазах отражалось пламя — жёлтое, оранжевое, красное. Такое же яростное, как то, что горело у него внутри. Всё его существо кричало о том, чтобы пойти, найти Амбридж, заставить её ответить за каждую слезу Каллисты. Но он знал, что это будет означать только одно: его исключат, а Каллиста останется с розовой жабой одна. Без защиты.

— Завтра, — сказал он тихо, — я сам с ней поговорю. И если она не захочет идти к мадам Помфри, я найду другой способ.

— Какой? — спросила Гермиона.

— Не знаю пока. Но найду. Может быть, у мадам Помфри можно взять что-то для заживления ран, не задавая лишних вопросов. Или… я напишу Сириусу. Он должен знать, что здесь творится.

В гостиной снова стало тихо. Гарри смотрел на огонь и думал о Каллисте — о том, как она смеётся, когда они вместе сидят в библиотеке, и её глаза становятся ярче. Как всегда встаёт на его сторону, когда кто-то начинает сомневаться в его словах, даже не раздумывая. И о том, как она лежит сейчас на кровати, свернувшись калачиком, с перевязанной рукой и слезами на щеках.

— Я не позволю ей страдать, — прошептал он так тихо, что никто не услышал.

Рон хлопнул его по плечу.

— Мы вместе, Гарри. Не забывай. Мы ведь все её друзья.

Гермиона кивнула, Джинни улыбнулась, и на мгновение Гарри показалось, что если все они — вместе — то, может быть, они и правда смогут что-то сделать. Может быть, смогут защитить Каллисту. Защитить друг друга.

Огонь в камине догорал, отбрасывая последние блики на усталые лица. Наверху, в спальне, спала девочка с перевязанной рукой и слезами на щеках. И даже не подозревала, что четверо её друзей уже поклялись, что она больше никогда не будет плакать одна.

Каллиста проснулась раньше всех. В комнате царил густой предрассветный полумрак — сквозь тяжёлые шторы едва пробивался сероватый свет, и только магический светильник на тумбочке мерцал слабым золотистым огоньком. Соседки спали, укрывшись одеялами с головой, и в тишине было слышно только их ровное дыхание.

Она повернула голову к тумбочке. Часы показывали без десяти шесть. Маленькая стрелка только-только коснулась шестерки, и Каллиста поняла, что уснуть больше не сможет. Правая рука пульсировала глухой, ноющей болью, и каждый удар сердца отдавался в запястье тупой волной. Под бинтом всё горело, словно там ещё продолжали вырезать слова.

Она осторожно села, стараясь не скрипеть кроватью, и огляделась. Гермиона спала на своей кровати, раскинувшись звездой и приоткрыв рот — обычно она спала гораздо аккуратнее, но, видимо, вечерние события вымотали всех. Карен и Саманта тоже не шевелились. Комната казалась застывшей, как на старом фото, где время остановилось.

Каллиста бесшумно спустила ноги на холодный пол, нащупала тапочки и схватила форму, и запасной бинт из тумбочки. Всё это она засунула под мышку вместе с палочкой и, ступая на цыпочках, выскользнула в коридор.

Ванная комната встретила её кафельным холодом и запахом травяного мыла. Каллиста закрыла дверь на задвижку, повесила форму на крючок и принялась разматывать бинт. Марля прилипла к запястью, к засохшей крови, и каждое движение отдавалось острой болью. Каллиста стиснула зубы и потянула — кожа натянулась, из ран снова выступила кровь, пропитывая бинт свежими красными пятнами.

— Дурацкое перо, — прошептала она, но руки не дрожали. Только губы сжались в тонкую линию.

Она сунула руку под струю тёплой воды, и бинт наконец отлип сам, сползая в раковину мокрым окровавленным комком. Каллиста подняла глаза к зеркалу.

На правом запястье красовалась надпись. Глубокие, ровные порезы складывались в слова, и каждое из них пульсировало алым. Кожа вокруг покраснела, воспалилась, и кое-где кровь ещё сочилась, скатываясь тонкими дорожками вниз, в раковину.

«Я не должна пререкаться с профессором и верить глупым слухам».

Каллиста смотрела на эту надпись, и внутри поднималась волна такой злости, что на глаза навернулись слёзы. Но она не позволила себе заплакать. Не здесь. Не сейчас. Она уже выплакала всё вчера.

Она снова взяла бинт — новый, чистый — и принялась перематывать руку. На этот раз плотнее, туже, чтобы утром, когда все проснутся, никто ничего не заметил. Чтобы бинт не сбился и не сполз. Она обматывала запястье за запястьем, слой за слоем, пока боль не стала привычным фоном, а рука не превратилась в белый кокон.

Форму пришлось надевать дольше обычного. Правая рука не слушалась — каждое движение отдавалось резкой вспышкой боли. Каллиста застёгивала рубашку левой рукой, помогая себе зубами, и в какой-то момент едва не сорвала пуговицу. Мантию накинула на плечи, не пытаясь застегнуть — всё равно в ней было тепло.

Она вышла из ванной, тихо прикрыв дверь. В коридоре было пусто, и через приоткрытую дверь спальни она увидела Гермиону — та спала, свернувшись калачиком, и даже не шелохнулась.

Вечером она слышала, как Гермиона и Джинни заходили в комнату. Слышала их шаги, их тихие голоса, то, как они остановились у её кровати. Видела сквозь прикрытые веки, как Гермиона поправляет на ней одеяло. Слышала, как Джинни прошептала: «Что она с ней сделала?»

Она притворилась спящей, потому что не была готова отвечать на вопросы. Потому что если бы открыла глаза — пришлось бы всё рассказывать. А она не хотела. Не сейчас.

Каллиста подхватила сумку, нащупала на дне дневник Регулуса и выскользнула в коридор, тихо прикрыв за собой дверь.

В гостиной Гриффиндора было пусто. Только огонь в камине догорал, отбрасывая на стены последние тени, и золотисто-синие знамёна на стенах колыхались от утреннего сквозняка. На столике у окна стояла забытая кем-то кружка с остывшим чаем.

Каллиста опустилась в кресло у камина, положила сумку на колени и замерла.

Куда можно пойти в шесть утра? В библиотеку ещё рано, в Большом зале только-только начнут готовиться к завтраку. Можно было бы побродить по замку, но сил не было даже на это.

Она осталась здесь.

Из сумки выглядывал край дневника Регулуса. Каллиста вытащила его и положила на колени, провела пальцами по тёмно-зелёной обложке. Кожа была прохладной и гладкой, и почему-то от этого прикосновения стало легче. Будто она прикасалась к чему-то, что принадлежало человеку, который тоже прошёл через боль и выбрал свой путь.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Правая рука пульсировала, но здесь, в тишине, боль казалась не такой острой. Здесь можно было просто сидеть, дышать и ждать рассвета. Слушать, как потрескивают угли в камине, как где-то далеко просыпается замок.

Где-то в замке пробили часы. Половина седьмого. Скоро проснутся остальные, наполнят коридоры голосами, и нужно будет улыбаться, делать вид, что всё в порядке. Но сейчас, в эти полчаса, она принадлежала только себе и дневнику на коленях.

Каллиста открыла глаза и посмотрела на свои руки. Левая лежала на обложке дневника. Правая, перемотанная в белый кокон, покоилась на подлокотнике. Воспалённая, изрезанная, но её. И она не даст Амбридж сломать её. Не даст.

Она тихо усмехнулась своим мыслям. Всё-таки она — Блэк. А Блэки не сдаются. Даже когда больно. Даже когда страшно. Даже когда хочется просто свернуться калачиком и плакать. Они встают и идут дальше. Или, как Регулус, идут в пещеру, зная, что не вернутся.

Огонь в камине догорел, оставив после себя только тлеющие угли, от которых исходило ровное, успокаивающее тепло. За окном начинало светать — серый рассвет разгонял ночную тьму, и первые лучи солнца коснулись шпилей замка. Скоро придёт Гермиона. Скоро начнётся новый день.

Каллиста глубоко вздохнула, убрала дневник в сумку и поднялась. Пора было идти завтракать. В конце концов, у неё впереди целый день, а потом — снова отработка. И она должна быть готова.

Гарри не спал почти всю ночь — он лежал с открытыми глазами, глядя в балдахин своей кровати, и прокручивал в голове вчерашний день. Он представлял лицо Каллисты, бледное и осунувшееся в полумраке коридора. Её дрожащие руки, которые она так старательно прятала. Бинт, пропитанный кровью. Её глаза, когда она сказала «я согласилась» — в них была не шутка, а что-то другое. Что-то, что он не смог прочитать тогда, но понял теперь.

Он спустился в гостиную через десять минут после ухода Каллисты. Увидел пустое кресло у камина, в котором она сидела, — подушка на нём ещё хранила тепло её тела. Он сел туда, чувствуя слабый запах её духов, и уставился на догорающие угли. Рон нашёл его там через полчаса — взъерошенный, сонный, но уже готовый к действию.

— Не ложился? — спросил он, плюхаясь в соседнее кресло.

— Не мог уснуть, — коротко ответил Гарри.

Они ждали. Минуты тянулись медленно, и Гарри то и дело поглядывал на винтовую лестницу, ведущую в спальни девочек.

Наконец на лестнице послышались шаги, и в гостиную спустилась Гермиона. Она выглядела усталой, с тёмными кругами под глазами, и немного растерянным взглядом.

— Ну что? — Гарри вскочил, едва она ступила на последнюю ступеньку.

Гермиона подошла к ним, и её лицо было встревоженным.

— Её нет в комнате.

— То есть как её нет? — Рон поднялся следом, забыв про сонную одурь.

— Так, Рональд, — Гермиона говорила отрывисто, нервно, и её голос звучал выше обычного. — Я проснулась, её кровать заправлена, вещей нет. Каллиста проснулась раньше всех и ушла. — Она провела рукой по лицу, словно пыталась стереть усталость. — Вы же знаете, я обычно слышу каждый шорох в комнате. А сегодня едва услышала будильник. Она ушла так тихо, как призрак.

— И куда она ушла? — спросил Гарри, чувствуя, как внутри снова закипает тревога.

— Я не знаю! — воскликнула Гермиона, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Может быть, в библиотеку. Может быть, просто гуляет. Но она не захотела нас ждать, это точно.

— Может, она боится вопросов, — предположил Рон.

Гарри ничего не сказал. Он просто направился к выходу из гостиной, и остальные пошли за ним.

Большой зал встретил их привычным утренним гулом — ученики переговаривались, звякали ложки о тарелки, над столами витал запах овсянки, бекона и свежего хлеба. Гарри сразу же бросил взгляд на гриффиндорский стол, выхватывая знакомые лица, но Каллисты среди них не было.

— Она позавтракала хоть? — Рон сел на скамью, но даже не потянулся к еде — необычная для него сдержанность, которая говорила о волнении больше любых слов.

— Будем надеяться, — Гермиона опустилась рядом, продолжая оглядывать зал. — Может быть, она уже поела и ушла на первый урок.

— В восьмом часу утра? — усомнился Рон. — Первый урок только через час.

Гарри сел напротив, но еду не брал. Он смотрел на пустое место между Джинни и Невиллом — то место, где обычно сидела Каллиста, когда завтракала с ними. Сейчас оно было свободно, и это зияющее пустотой пятно казалось ему огромным, как чёрная дыра.

— Доброе утро, дети, — раздался знакомый голос.

Они подняли головы. Кассандра Уильямс стояла у их стола — бледная, с тёмными кругами под глазами, такими же, как у Гермионы, и круглыми очками на носу. Она держалась прямо, но в её взгляде читалась тревога, которую невозможно было скрыть.

— Вы Каллисту видели? — спросила она, и в её голосе прозвучала надежда, от которой у Гарри сжалось сердце.

— Нет, — покачал головой Гарри. — Она…

Он замолчал, не зная, как сказать то, что они видели вчера. Но Гермиона, как всегда, пришла на помощь.

— Амбридж вчера что-то сделала с ней, — сказала она быстро, словно боялась, что если не выпалит сейчас, то не скажет никогда. — Её рука перевязана. Мы с Джинни видели — бинт пропитался кровью. А сегодня утром её уже не было.

Кассандра побледнела ещё сильнее. Её пальцы сжались в кулак, и Гарри заметил, как дрогнула её нижняя губа.

— Кровь? — переспросила она, и её голос стал тихим и опасным, каким Гарри никогда его не слышал. — Что значит — кровь?

Друзья переглянулись.

— Она не пришла на ужин, и мы забеспокоились, — сказал Рон. — Джинни сказала, что видела, как Калли пробежала в спальню для девочек, но мы не смогли с ней поговорить — она уже спала.

— Я зашла вечером, — добавила Гермиона. — Она спала так крепко, что мы не стали её будить. Но я видела руку. Бинт намотан грубо, наспех. Она сделала это сама, в темноте, чтобы никто не видел.

Кассандра медленно опустилась на скамью рядом с Гермионой. Её лицо было белым, как пергамент, и Гарри заметил, как дрожат её руки, когда она поправила очки.

— Значит, это случилось на отработке, — повторила она, и в её голосе слышалась глухая ярость, которую она с трудом сдерживала. — Скажите ей, чтобы пришла ко мне, как только увидите. Не думая, что она будет прогуливать уроки. Скажите, что я… — она запнулась, сглотнула, — что я просто хочу убедиться, что с ней всё в порядке.

— Конечно, — кивнула Гермиона.

Кассандра вздохнула, поднялась, одёрнула мантию и вышла из Большого зала, держа спину неестественно прямо.

Каллиста прогуляла первые два урока, проведя их в Больничном крыле. Она сидела на краю кровати, застеленной свежими простынями, пахнущими лавандой, и смотрела, как мадам Помфри, склонившись над её рукой, осторожно срезает ножницами старый бинт. В лазарете пахло лавандой и чем-то мятным — запахи, которые всегда казались Каллисте успокаивающими, сегодня только напоминали о том, как сильно болит рука.

Сосредоточиться на уроках она не смогла бы. На трансфигурации пришлось бы писать конспект, на истории магии — слушать лекцию о гоблинских восстаниях, но мысли путались, и каждая попытка думать о чём-то, кроме пульсирующей боли, заканчивалась тем, что она снова и снова возвращалась к вчерашнему вечеру. К острому перу. К тому, как буквы вырезались на коже. К улыбке Амбридж, которая не сходила с её лица.

Она поднялась в лазарет сразу после завтрака, пока друзья не увидели её. Мадам Помфри только начала обход и удивилась ранней посетительнице, но, увидев руку, сразу всё поняла.

Теперь она сидела на больничной койке, и мадам Помфри, старая целительница с седыми волосами, собранными в тугой пучок, разматывала последние слои бинта.

— Ну-ка, покажите, что у нас тут, — приговаривала она, ловко орудуя ножницами. — Мисс Уильямс, вы же знаете, что я должна сообщать о подобных вещах директору…

— Я знаю, — тихо сказала Каллиста. — Но, пожалуйста, не надо.

Последний слой бинта отпал, и мадам Помфри замерла. На запястье Каллисты красовалась надпись. Глубокие, ровные порезы, уже начавшие затягиваться кое-где, но всё ещё воспалённые, с запёкшейся кровью по краям. Слова складывались в предложение, и целительница, прочитав его, прикрыла рот ладонью.

— Милая, — голос её дрогнул, — кто же такое сделал? Это пыточное перо. Я видела такие раны только у тех, кого допрашивали в Министерстве во времена… — она не договорила, но Каллиста поняла.

— Это не важно, — Каллиста смотрела в сторону, на пузырьки с зельями, выстроившиеся на полке. — Мне просто нужно, чтобы рука зажила как можно быстрее.

— Не важно? — мадам Помфри опустилась на стул рядом с кроватью, и её обычно строгое лицо смягчилось. — Дитя моё, это пыточное перо. Кто посмел применить его к ученице Хогвартса?

— Пожалуйста, — Каллиста наконец посмотрела на целительницу, и в её глазах стояла такая мольба, что мадам Помфри невольно замолчала. — Можно я вас попрошу лишь об одном? Если кто-то спросит обо мне, скажите, что я была у вас с головной болью. Мигренью. Чем угодно.

— Но ваша матушка? — возразила Помфри. — Она ведь будет переживать. У неё и так сердце не на месте.

— Если она узнает об этом, будет переживать ещё больше, — твёрдо сказала Каллиста. — Пожалуйста, мадам Помфри. Я сама разберусь.

Целительница долго смотрела на неё, и Каллиста видела, как в её глазах борются профессиональный долг и человеческое сочувствие. Наконец Помфри вздохнула и покачала головой.

— Хорошо, — сказала она, и Каллиста выдохнула с облегчением. — Но если вдруг что — ответственность берёшь на себя. Если рана загноится, если поднимется температура, если будет хоть что-то не так — ты сразу идёшь ко мне, поняла? Не прячешь, не терпишь, а идёшь.

— Поняла, — кивнула Каллиста.

Мадам Помфри поднялась, прошла к шкафу с лекарствами и достала баночку с густой янтарной мазью. Пахло от неё чем-то горьковатым, травяным, и Каллиста почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота — не от запаха, от предчувствия боли.

— Придётся потерпеть, — предупредила целительница, присаживаясь рядом. — Мазь сильная, будет щипать. Но зато за пару дней раны затянутся. Шрам останется, конечно… но его не будет сильно видно, если ухаживать правильно.

— Шрам? — Каллиста посмотрела на свою руку, на глубокие порезы, складывающиеся в слова.

— Небольшой, — заверила её Помфри, открывая баночку. — Со временем побледнеет, станет почти незаметным. Но полностью, боюсь, не исчезнет. Такие раны оставляют следы. Это тёмная магия, мисс Уильямс. Она не проходит бесследно.

Каллиста кивнула, сжав левую руку в кулак, и протянула правую. Следы так следы.

Мадам Помфри наносила мазь тонким слоем, и каждое прикосновение отдавалось жжением, будто по коже снова проводили раскалённым пером. Каллиста закусила губу, вцепившись пальцами в край кровати, но не издала ни звука. Только слёзы выступили на глазах, и она моргнула, прогоняя их.

— Вот, — целительница закончила и принялась накладывать свежий бинт — ровно, плотно, профессионально. — Приходи вечером и утром на перевязку. Пару дней помажу этой мазью, потом перейдём на более лёгкую. И без учебников в правой руке, без нагрузок. Если будешь писать — только левой.

— Я левша, — тихо сказала Каллиста, и мадам Помфри на мгновение замерла, а потом покачала головой.

— Мерлин, какая же… — она не договорила, но Каллиста поняла. — Ладно, иди уже. И помни: если что — сразу ко мне.

Каллиста спустила ноги с кровати, взяла сумку, проверяя, на месте ли дневник Регулуса, и направилась к выходу.

— Мисс Уильямс, — окликнула её мадам Помфри. — Я не спрошу, кто это сделал. Но я хочу, чтобы ты знала: то, что с тобой происходит — это неправильно. И если ты когда-нибудь захочешь поговорить или попросить помощи — моя дверь всегда открыта. Не только для перевязок.

Каллиста обернулась и посмотрела на старенькую целительницу, в глазах которой читалась такая искренняя боль, что у неё самой защипало в носу.

— Спасибо, — сказала она и вышла в коридор.

В коридорах было пусто — шли уроки. Каллиста медленно брела по направлению к классу Зельеварения, где сейчас должна была быть её мать, и думала. О том, что вечером снова отработка. О том, что рука будет болеть ещё несколько дней. О том, что слова, вырезанные на коже, останутся с ней навсегда — тусклым, но вечным напоминанием.

Она сунула руку в сумку, нащупала дневник. Кожаная обложка была прохладной, и от этого прикосновения стало чуть легче.

— Что бы ты сделал, Регулус? — прошептала она. — Стерпел бы? Или нашёл способ отомстить?

Дневник молчал, но Каллиста и так знала ответ. Регулус терпел. Терпел до тех пор, пока не понял, что терпение — это путь к тому, чтобы стать таким же, как они. А потом он выбрал другое. Он пошёл в пещеру.

— Я не хочу терпеть, — сказала Каллиста пустому коридору. — Но и умирать пока не собираюсь.

Она свернула в боковой проход и направилась к классу Зельеварения. Скоро перемена. Скоро она увидит друзей. Скоро нужно будет улыбаться и делать вид, что всё хорошо.

А потом — снова отработка. Снова перо. Снова боль.

Но Каллиста знала точно: она вытерпит всё. Столько, сколько потребуется.

На зельях Каллиста сидела в самом дальнем углу, где каменные стены были особенно холодными, а свет падал под таким углом, что можно было спрятать лицо в тени. Она выбрала это место не случайно — отсюда было хорошо видно всех, но никто не мог разглядеть её слишком пристально.

Каждое движение правой руки отдавалось тупой, ноющей болью, и она берегла её, держа на коленях под столом.

Профессор Снегг диктовал рецепт усыпляющего зелья своим обычным монотонным голосом, расхаживая между рядами, и его чёрные глаза, казалось, видели всё. Каллиста чувствовала на себе его взгляд — скользящий, оценивающий, но ни разу не встретилась с ним. Она не хотела лишнего внимания.

— ...добавить семь капель сока мандрагоры, помешивать по часовой стрелке до тех пор, пока зелье не приобретёт прозрачный лавандовый оттенок... — голос Снегга звучал ровно, и в классе стояла такая тишина, что было слышно, как скрипят перья.

Она чувствовала на себе ещё чьи-то взгляды. Гарри. Он сидел через два ряда, и Каллиста краем глаза видела, как он то и дело оборачивается. Он не притворялся, что пишет, не делал вид, что слушает Снегга — он просто смотрел на неё. Как избитый кот, подумала Каллиста. Взгляд у него был именно такой — напряжённый, выжидающий, полный немого вопроса: «Ты как? Что случилось? Почему ты не была в Большом зале?»

Она поймала его взгляд и тепло улыбнулась. Так, как улыбаются, когда хотят сказать: «Всё хорошо, не переживай». Улыбнулась, чуть заметно покачала головой и снова опустила глаза в пергамент.

Но Гарри, кажется, не поверил. Он смотрел на неё ещё несколько секунд, а потом медленно отвернулся к доске. Но Каллиста видела, как его плечи напряжены, как пальцы сжимают перо, и как он, вместо того чтобы записывать рецепт, чертит на полях какие-то бессмысленные каракули.

Рон, сидевший рядом с Гарри, тоже поглядывал на неё, но более осторожно, стараясь не привлекать внимания. Гермиона, напротив, делала вид, что полностью погружена в зельеварение, но Каллиста заметила, как та дважды посмотрела на часы, хотя до конца урока оставалось ещё полчаса.

Она снова улыбнулась — на этот раз себе. Вот ведь влипла. Теперь все переживают, все смотрят, все ждут, что она скажет. А что сказать? Что она просидела два часа с мадам Помфри, пока та мазала её руку заживляющей мазью? Что вчерашняя отработка оставила на запястье слова, которые не сотрёшь? Что сегодня вечером она снова возьмёт в руки это чёртово перо?

— Мисс Уильямс, — голос Снегга прозвучал прямо над ухом, и Каллиста вздрогнула. — Вы, кажется, не успеваете. Ваша сосредоточенность сегодня оставляет желать лучшего.

Она подняла голову и встретилась с чёрными глазами профессора. Снегг смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни злости, ни насмешки — только холодное наблюдение. Как будто он видел больше, чем хотел показывать. Его взгляд скользнул по её правой руке, лежащей под столом, и Каллиста невольно напряглась.

— Извините, профессор, — сказала Каллиста ровно.

Снегг задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало, скользнул глазами по её правой руке, прикрытой мантией, и так же молча отошёл к доске.

Каллиста выдохнула. Кажется, он ничего не заметил. Или заметил, но решил не подавать виду.

— Мисс Уильямс, — вновь проговорил Снегг, не оборачиваясь. — Вы собираетесь добавить ингредиенты или так и будете смотреть по сторонам?

Класс затих. Каллиста почувствовала, как десятки пар глаз уставились на неё.

— Простите, профессор, — сказала она, берясь левой рукой за пузырёк с соком мандрагоры. Крышка не поддавалась с первого раза, и она сжала зубы, чувствуя, как правая рука, лежащая на коленях, начинает пульсировать сильнее.

— Левая рука у вас, кажется, вполне здорова, — заметил Снегг, подходя ближе. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась та особая насмешливость, которую он приберегал для тех, кто, по его мнению, недостаточно старателен. — Или у вас есть оправдание для столь небрежного ведения записей?

Каллиста подняла на него глаза. Снегг смотрел на неё сверху вниз, и в его чёрных глазах, казалось, отражалось всё — и её перевязанная рука, и вчерашняя отработка, и даже то, что она провела утро в лазарете. Но он ничего не сказал. Только ждал.

— У меня болит голова, профессор, — тихо сказала Каллиста. — Но я постараюсь не отставать.

— Надеюсь, ваше недомогание не скажется на качестве зелья, — бросил он через плечо, возвращаясь к доске. — Усыпляющее требует точности. Иначе вместо сна вы можете получить кипяток в котле.

По классу пробежал тихий смешок. Каллиста не обратила на него внимания. Она открыла наконец пузырёк и принялась отсчитывать капли левой рукой, стараясь не думать о том, как смотрят на неё друзья.

Рон смотрел с беспокойством, которое он пытался скрыть за своей обычной невозмутимостью. Гермиона — с тревогой и сочувствием. А Гарри… Гарри смотрел так, что у неё сжалось сердце.

Каллиста чувствовала все эти взгляды, и они давили тяжелее, чем боль в руке. Она не хотела, чтобы они смотрели на неё так. Не хотела, чтобы жалели. Не хотела, чтобы переживали.

Она взяла палочку и аккуратно размешала зелье, следя за тем, чтобы движения были плавными, ровными. Лавандовый оттенок появился, когда она сделала седьмой оборот, и Каллиста выключила огонь под котлом, удовлетворённо кивнув.

Из соседнего котла потянуло едким дымом — Гарри, отвлёкшись, переборщил с мандрагорой. Снегг оказался рядом мгновенно, снял котёл с огня и разогнал дым взмахом палочки.

— Десять очков с Гриффиндора, Поттер, — процедил он. — И, возможно, если вы перестанете пялиться по сторонам, ваши зелья перестанут представлять опасность для окружающих.

Гарри даже не посмотрел на Снегга. Его взгляд был устремлён на Каллисту, и в нём было что-то такое, от чего у неё защемило сердце. Он переживал. Он мучился. Он был готов сорваться с места, схватить её за руку и увести отсюда, к чёртовой матери.

Каллиста поймала его взгляд и чуть заметно покачала головой. Не надо. Всё хорошо. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую берегла для него, тёплой, мягкой, обещающей, что всё будет хорошо.

Она снова опустила глаза в свой пергамент, перечитала записи и бережно свернула его в трубку. Всё. Осталось досидеть до конца урока, а потом — перемена, и можно будет немного отдышаться. И, может быть, объяснить Гарри, что она не стеклянная. Что она справится. Что самое страшное уже позади.

По крайней мере, до вечера.

Колокол, возвестивший об окончании урока, прозвенел неожиданно резко. Каллиста вздрогнула, выныривая из тяжёлых мыслей, и принялась собирать вещи — левой рукой, аккуратно, не торопясь. Пергаменты, учебник, пузырьки с ингредиентами, которые она так и не использовала — всё это отправилось в сумку, пока класс наполнялся шумом и движением.

Она поднялась из-за парты последней, когда остальные уже потянулись к выходу. Гарри ждал её у двери, прислонившись плечом к косяку, и в его напряжённой позе было что-то от натянутой тетивы. Рон стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, а Гермиона уже пробиралась к ней сквозь толпу.

— Калли, — Гарри шагнул навстречу, когда она наконец вышла в коридор. — Можно тебя на минуту?

— Конечно, — она улыбнулась, хотя внутри всё сжалось. Она знала, что этого разговора не избежать.

Рон и Гермиона переглянулись.

— Мы подождём в Большом зале, — сказала Гермиона и, схватив Рона за рукав, увлекла его вперёд по коридору.

Каллиста и Гарри остались стоять у двери класса, пропуская мимо последних учеников. Профессор Снегг вышел, бросив на них короткий взгляд из-под полуопущенных век, и за ним, чуть задержавшись, Кассандра. Она посмотрела на дочь, на Гарри, открыла было рот, но Каллиста чуть заметно покачала головой. Кассандра кивнула и молча ушла, оставив их вдвоём. Её плечи были напряжены, и Каллиста с болью поняла, что мать всё знает — или догадывается.

Гарри ждал, пока последние шаги стихнут в конце коридора, и только тогда заговорил.

— Покажи, — тихо сказал он, и в его голосе не было вопроса.

Каллиста посмотрела на него. Его зелёные глаза смотрели прямо, без обычной робости, и в них горела такая решимость, что спорить было бесполезно. Она поняла: он не отступит.

Она медленно сдвинула рукав мантии.

Бинт был свежим, белым, без единого пятнышка крови — мадам Помфри знала своё дело. Но Гарри смотрел не на бинт. Он смотрел на то, что под ним. На руку, которая была перемотана так плотно, что невозможно было разглядеть даже очертаний пальцев.

— Что с рукой? — спросил он тихо, но в этой тишине было больше настойчивости, чем в любом крике.

Каллиста заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла кривоватой, но другой она сейчас не умела.

— Вчера на наказании, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти беззаботно. — Уронила кружку, пока собирала осколки, порезалась. Всё в порядке.

Она даже махнула левой рукой для убедительности, как будто это ничего не стоило. Как будто под бинтом не горело огнём, как будто каждое движение правой рукой не отзывалось тупой, ноющей болью.

Гарри не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его зелёных глазах, обычно таких живых и быстрых, сейчас застыло что-то тяжёлое. Он не верил. Ни единому слову.

— Почему ты не сказала мне? — спросил он, и голос его дрогнул. — Мы вчера ждали тебя на ужине. Волновались.

— Прости, — Каллиста опустила глаза. — Я так устала и совсем забыла. Просто хотела лечь спать.

— Ты не забыла, — он шагнул ближе, и она почувствовала тепло его тела. — Ты не хотела, чтобы мы видели. Ты всегда так делаешь — прячешь, когда тебе больно. Думаешь, что никто не заметит. Но мы замечаем, Калли. Я замечаю.

Она молчала, потому что он был прав. Как всегда прав.

— Каллиста, — Гарри взял её за плечи, и она почувствовала, как его пальцы дрожат. — Ты ведь знаешь, что можешь всё мне рассказать. Всё, что угодно. Я…

Он запнулся, и Каллиста подняла на него глаза. Он смотрел на неё так, как смотрят на самое дорогое, что есть в жизни, — с болью, с нежностью, с отчаянным желанием защитить.

— Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова прозвучали не как признание, а как клятва. — И не могу смотреть на то, как ты страдаешь в одиночку. Не могу. Каждый раз, когда ты улыбаешься и говоришь, что всё в порядке, я знаю — это неправда. И мне… мне становится так больно, что я ничего не могу сделать.

Каллиста почувствовала, как к горлу подступает комок. Она хотела сказать что-то вроде «не переживай» или «я справлюсь», но слова застряли где-то глубоко, не в силах вырваться наружу.

— Поверь, — выдавила она наконец, и голос её прозвучал хрипло, — в твоей жизни и так много всего. Ты не должен тратить время на мои…

— Это неважно, — перебил он, и его пальцы сжали её плечи чуть крепче, но не больно — так, как сжимают якорь, чтобы не сорваться в шторм. — Мне важно, что происходит с тобой. Если с тобой что-то не так, значит, я должен помочь тебе. Всё остальное уходит на задний план. Понимаешь? Всё.

Они стояли в пустом коридоре, и Каллиста смотрела в его глаза — зелёные, как у его матери, как у Гарри Поттера, мальчика, который выжил, который нёс на плечах больше, чем кто-либо из них, и который сейчас стоял перед ней и говорил, что её боль для него важнее всего на свете.

Слёзы, которые она сдерживала всё утро, наконец прорвались. Она не заметила, как они потекли — просто вдруг стало трудно дышать, и мир расплылся, и она почувствовала, как Гарри притягивает её к себе, осторожно, боясь задеть правую руку.

— Не надо плакать, — прошептал он куда-то ей в макушку. — Мы что-нибудь придумаем. Вместе.

— Гарри.. Я.. Не хочу взваливать на тебя свои проблемы, как бы сильно не любила.. — всхлипнула она, уткнувшись носом ему в плечо.

— Ладно, давай, ты расскажешь когда захочешь, — сказал он, гладя её по спине свободной рукой. — Но помни: я, мы все рядом и будем готовы помочь тебе. Ты не одна, Калли. Никогда не была одна.

— Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как его руки обнимают её всё крепче, и в этом объятии было обещание, что они справятся. Что бы ни случилось.

Они стояли так посреди пустого коридора, прижавшись друг к другу, и Каллиста впервые за последние сутки почувствовала, что может дышать полной грудью. Боль в руке не прошла, но стала легче, словно разделённая пополам. И она знала: что бы ни придумала Амбридж сегодня вечером, завтра и через месяц — она справится. Потому что она не одна.

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))