43

Можно было бы сказать, что в тот день всё началось с письма, аккуратно вложенного меж нежно-розовых бутонов. Звучало бы красиво, даже романтично... Словно кто-то заранее позаботился о том, чтоб у воспоминаний оставался достойный антураж.

А может, не с письма? А, скажем, с вопроса — слишком прямого, чтобы притвориться, будто его не слышишь. Парадокс в том, что именно друзья способны на то, что не под силу ни врагам, ни любовникам: одним небрежным движением они срывают маску, разрушая тщательно выстроенные оборонительные стены, и ты остаёшься без алиби. Даже перед самим собой.

А может, всё началось ещё раньше? В ту самую секунду, когда впервые позволил себе поверить, что чужие правила можно обойти? Ошибка номер один: думать, будто ты умнее системы. Ошибка номер два — забыть, что система всегда терпеливо ждёт, пока ты споткнëшься о собственные заблуждения.

***

Чайная Хогсмида тонула в сладковатом дурмане. На столе дымились два фарфоровых чайничка, рядом громоздились башенка из печенья, корзинка с ванильными булочками и ещё какая-то изысканная ерунда, которую Малфой заказал, даже не заглянув в меню. Он аккуратно пододвинул Кэтрин блюдце с какими-то нелепо изящными пирожными, будто этот жест должен был скрасить их разговор.

— Флинт окончательно свихнулся, — пожаловался Драко, лениво помешивая чай и откидываясь на спинку кресла с видом человека, пострадавшего от мировой катастрофы. — Гоняет команду до изнеможения. Мы выдыхаемся на разминке, а он всё орёт, будто матч будет не с «Гриффиндором», а за Кубок мира. Клянусь, скоро мы будем спать в форме и жевать тактику вместо завтрака.

Кэтрин фыркнула, отломив кусочек булочки. Взгляд скользнул по залу: розовые чашки, розовые скатерти, кружево сахарной пудры на розовых тарелках. Девчонки за соседним столиком визжали над пузырящимся мороженым, переливавшимся так, словно в каждой ложке застыл кусочек полярного сияния. За окнами — промозглый, ироничный полумрак деревушки, сырой и реальный; внутри — приторный сон из марципана и фарфора. Контраст был настолько очевиден, что казался нарочитым, почти издевательским.

— Трудно не заметить, что Хогвартс снова накрыло эпидемией квиддичной обсессии, — протянула она. — Болельщики, ставки, споры в коридорах... Уверена: если завтра объявят, что матч отменён, половина школы дружно ляжет в Мунго с коллективным истерическим срывом.

Драко усмехнулся, но не возразил. Он привычным движением провёл ладонью по волосам, и каждая прядь легла на своё законное место — чересчур идеально, — словно этот жест был отточен до автоматизма. В нём было слишком много Люциуса: холодное стремление к безупречности, механическая элегантность, где забота о внешнем виде превращалась в демонстрацию власти. Кэтрин поймала себя на том, что смотрит излишне пристально, и вдруг ощутила, как дыхание сбилось, будто тень Малфоя-старшего возникла за её спиной.

...лепестки роз источали сладковатый, слегка удушливый аромат. Между ними — кремовый конверт, на ощупь плотный, шероховатый, с ощутимым шлейфом дорогих чернил и табака. Она провела пальцем по линии сгиба, почувствовав, как хрустнула бумага, и достала записку. Взору предстали ровные, лаконичные строки: «Буду ждать тебя на центральной площади. — Д. М.» И ниже, постскриптум: «Я всё же хотел бы, чтобы это было у тебя». Взгляд невольно сместился к деревянной шкатулке на прикроватном столике. Открывать её не требовалось: и так ясно, что внутри тот самый гребень, подаренный Нарциссой накануне злополучного бала в Мэноре. Символическая печать принадлежности.

— О, так вы снова вместе? — голос Пэнси прозвучал у самого уха. Она заглянула через плечо, губы изогнулись в дежурной полуулыбке. Ни зависти, ни сочувствия — лишь отточенное годами светских приёмов любопытство, холодное и вежливое, как блеск хрусталя. — Значит, готова жить по их правилам?..

Кэтрин моргнула, словно выныривая из собственных мыслей. Опустила ложку на блюдце, и звон металла показался слишком резким, будто реальность дала понять: прятаться больше некуда.

— Драко, — голос прозвучал тише, чем хотелось, но она была настроена решительно. — А что будет летом? Когда мы окажемся в Мэноре... Как ты это себе представляешь?

Он едва не поперхнулся от неожиданности.

— Ты... хочешь приехать на каникулы? — вопрос прозвучал с ноткой неподдельного изумления. Но уже через секунду Малфой собрался, взгляд стал уверенным. — Да, конечно! Я буду очень счастлив. Сегодня же напишу родителям...

— Подожди, — остановила его Кэтрин. — Ты не знаешь про письмо?

Драко нахмурился, вскинув на неё непонимающий взгляд. Она сжала пальцы на стенках чашки, ощущая, как фарфор греет ладони, а слова застревают где-то в горле.

— Чуть больше недели назад Нарцисса прислала письмо. Приглашение. Я... я написала, что пока не могу дать точного ответа.

Драко слегка приподнял бровь. Мгновение — и тень удивления сменилась знакомой холодной усмешкой, сухой и отстранённой.

— Вполне в духе моей матери, — сказал он наконец, и прозвучало это скорее как констатация, чем объяснение. — Она всегда любила действовать на опережение.

Кэтрин кивнула, прикусив губу, но взгляд не отвела. Она не могла позволить разговору соскользнуть в вежливую шутку.

— И всё же, как ты это видишь? Лето. Я в Мэноре. Твой отец рядом... Что тогда?

Он молчал. Слова не находились, движения выдавали неловкость: плечи поникли, пальцы едва заметно сжались на краю скатерти. Тот самый Драко Малфой, у которого всегда было заготовлено два сценария и три оправдания, теперь, кажется, просто не знал, куда себя деть.

— Мы не можем вечно избегать эту тему, — Кэтрин выдохнула и чуть откинулась в кресле, будто сама себе давала отсрочку. — Ты ведь понимаешь, что я не стану играть по правилам Люциуса?

— Я и не прошу, чтобы ты играла, — Драко пытался говорить спокойно, ровно, как будто подбирал слова заранее. — Но и ты не можешь требовать, чтобы я отрёкся от своей семьи.

— Никто не говорит «отречься», — она поймала себя на том, что голос сорвался на октаву выше. Её начинало раздражать, что он не замечает или не хочет замечать очевидное. — Но твой отец проповедует идеи, которые мне противны. И ты это знаешь.

— Мне тоже многое не нравится, — огрызнулся он. — Но это мои родители, понимаешь? Я не могу «просто» отвернуться. Думаю, мы... Мы могли бы как-то лавировать.

— Лавировать? — холодно, будто не поверив в услышанное, переспросила она. — Значит, делать вид, что я согласна с его взглядами?

— Я не это имел в виду. Но, Кэтрин, это не так... просто.

Между ними повисло гнетущее молчание. Приглушённые голоса доносились из глубины чайной, звякала посуда, кто-то смеялся, но в их маленьком пространстве царил удушающий вакуум, в котором не осталось места иллюзиям, и от которого ощутимо кружилась голова.

— Знаешь, это даже смешно, — сказала она наконец, проводя кончиками пальцев по подлокотнику кресла. Кожа там была стёрта, и вдруг показалась символом всего их разговора: слишком затёртая история, чтобы держаться за неё дальше. — Мы оба думали, что нашли нечто идеальное... а в итоге мы даже не можем понять друг друга.

Драко криво усмехнулся.

— Может, мы и правда были глупыми, — сказал он тихо. Голос прозвучал надломленно, несмотря на его попытки держаться собранно.

Она смотрела на него, и в этом взгляде уже не было прежнего напряжения желания. Только усталость. Он медленно поднялся, и пламя камина позади очертило узор на лацкане его пиджака. Когда-то этот жест казался ей безумно привлекательным — символ уверенности, силы, аристократического лоска. Сейчас он отдавал горечью разбитых грёз. Кэтрин вновь окинула его взглядом и вдруг ясно увидела то, чего не замечала раньше: Драко никогда не пойдёт против отца... сколько бы ни кричал об обратном. В его словах слышалась привычка оправдываться, а не бороться.

Кэтрин встала следом. На секунду показалось, что она скажет ещё что-то — слово, способное перевернуть смысл разговора. Но вместо этого просто накинула плащ, обошла стол и направилась к выходу, оставив его среди приторных запахов чая и сладостей, которые вдруг стали казаться тошнотворными. Дверь мягко звякнула колокольчиком, впуская прохладный воздух Хогсмида.

***

Дождь стучал в окна заброшенной башни, и это был вечер, не способный обещать ничего, кроме опустошения. Небо над замком потемнело слишком быстро, будто кто-то решил, что солнце больше не нужно. Капли стекали по стеклу, искажая отражения, и где-то в этом было проклятое совпадение — всё казалось неправильным, всё шло не так. Они оба знали, что этот разговор был неизбежен. И тем не менее, когда он наконец начался, всё звучало так, будто кто-то разбил окно в их общей реальности.

Кэтрин стояла, облокотившись о каменный выступ стены. Пальцы касались подоконника, а взгляд упирался в трещину на полу. Простая линия, но от неё тянуло тем самым ощущением непоправимости. Она не смотрела на Драко, хотя чувствовала его присутствие всем своим существом. Его дыхание, едва слышное в этом гулком, заброшенном месте, казалось слишком близким, слишком болезненным. Он был напряжён, плечи словно скованы заклятием, губы сжаты настолько, что стëрлось всё надменное достоинство. Кэтрин, напротив, казалась странно спокойной, хотя её глаза, обычно живые, теперь походили на пустые зеркала — отражали всё, но не давали понять, что на самом деле творится внутри.

— Ты ведь уже сама решила, что ни один из вариантов не сработает, не так ли? — его голос был ровным, но в нём сквозила усталость. Не разочарование, не злость. Просто усталость от попыток удерживать то, что уже давно трещало по швам.

Она слегка повернула голову, как если бы он выстрелил в неё из старого ржавого пистолета, и кивнула, но по-прежнему не подняла взгляд. В горле стоял ком, а сердце билось так громко, что она готова была поклясться — он слышит. Хотелось сказать, что он неправ, что всё ещё можно исправить, но она знала — это ложь. Всё было слишком сложно. Слишком.

— Я правда хотела, чтобы всё было иначе, — произнесла тихо, и в этом проскользнуло отчаяние, такое нехарактерное для неё. — Чёрт возьми, я старалась, знаешь? Но... мне кажется, мы просто тянем друг друга вниз.

Он засмеялся. Сухо, глухо, как будто кто-то скрëб ножом по стеклу. Она обернулась на этот звук. Его взгляд был сосредоточен на размытом пейзаже за окном, и это оказалось больнее, чем если бы он просто развернулся и ушёл. На миг между ними повисло воспоминание о том, как они сидели на полу этой самой башни и были уверены: всё будет не как у других. Они же сильнее, умнее, упрямее, чем все эти наивные школьные парочки. Как же...

— Ты права, — наконец выдохнул он, хотя казалось, что эти слова рвут его изнутри. — Мы всегда были хороши в этом... В саморазрушении под видом благородных чувств.

Кэтрин шагнула ближе, но в последний момент заставила своё тело остановиться. Расстояние между ними казалось теперь непреодолимым. Его рука дрогнула, как будто он хотел протянуть её к ней, но тут же одёрнул себя, сжав пальцы в кулак. Свет из окна ложился на его лицо — неровно, полосами, подчёркивая болезненную бледность кожи и острые черты. На секунду показалось, что перед ней стоит не Драко Малфой, а кто-то другой. Чужой во всех смыслах.

— Драко... я... — она не смогла договорить. Как объяснить, что они убивают друг друга не ненавистью, а любовью, которая слишком тяжёлая, слишком сложная, чтобы её вынести?

Он посмотрел на неё, впервые за всё это время действительно посмотрел, и она увидела в его глазах то, чего боялась больше всего — пустоту. Не равнодушие, не отвращение. Просто пустоту. И тогда она поняла, что этот разговор ничего не изменит. Хотя... Он бы и так ничего не изменил.

— Я хотел бы быть на твоей стороне... Но ты права. Это не работает. И не будет работать. Я не смогу встать против отца. Я трус, если тебе так угодно. Считай, как хочешь.

Кэтрин прикусила губу, не отводя взгляда. В голове было слишком много слов, но они все казались бесполезными. Она сжала ладони, впиваясь ногтями в кожу, чтобы не сорваться, не закричать, не упасть перед ним на колени. Она хотела сказать, что ей жаль. Что она благодарна. Что она его любит. Но обрывки фраз застряли в горле, как осколки. Потому что она уже не была в этом уверена. Он шагнул к двери, но остановился, прежде чем выйти.

— И все же, Вэберн, — произнёс он почти шёпотом, — мы допустили ошибку. Не самую приятную, но...

— Согласна, — отрезала она, с грустью кивнув. — Ошибку, которая в конце концов научила нас, что можно принять боль и выжить.

А затем вскинула голову, и жестокая, почти циничная решимость отразилась на её лице. Как будто она сделала окончательный вывод. Драко сунул руки в карманы, ухватившись за подкладку, словно за спасательный круг.

— Ты не жалеешь, что это вообще случилось? — спросил он, с трудом выдавливая слова, будто любая эмоция сейчас грозила сломать остатки его спокойствия.

Кэтрин на миг прикрыла глаза, взвесив всё — от первого лихорадочного поцелуя до последних, наполненных ядом диалогов. Её нижняя губа чуть дрогнула.

— Сказать «жалею» — значит отрицать тот урок, который мы вынесли, — она горько усмехнулась. — Скажем так, это была моя «мораль из сказки». Только без счастливого финала, но зато с трезвым прозрением.

— В итоге нам будет лучше порознь, — сказал Драко так, будто пытался убедить и её, и себя одновременно. — Всё равно это не любовь была, а боль под видом чего-то большого.

— Наверное, да, — проговорила Кэтрин. — Неправильная любовь, но всё же... лучше иметь эту историю, чем так и не попробовать, — она крепче сжала пальцы, почувствовав, как в грудь вонзился короткий укол тоски, но тотчас же погасила эту эмоцию. — Между нами всё кончено, Драко.

Голос звучал почти обречённо, будто через миг она готова была сорваться на крик или смех. Но вместо этого лишь повернулась к нему спиной, давая понять, что разговор действительно окончен. Он выждал несколько секунд, словно надеясь на другое продолжение, но затем кивнул самому себе, развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с гулким эхом, и башня показалась ей вдруг совсем мёртвой. Кэтрин устало опустилась на подоконник, закрыла глаза и попыталась выдохнуть всю горечь. Скажут: «лучше любить и потерять, чем никогда не любить». Как бы не так... Но она знала: некоторые ошибки мы обязаны совершить сами, чтобы понять, куда больше не хотим возвращаться.

Она ещё долго стояла, не в силах пошевелиться. Потом раздался первый раскат грома. Тяжёлый, пронзительный, как её сердце, которое теперь билось слишком медленно, чтобы чувствовать себя живым. Майская гроза... Она знала, что никогда не вернётся в эту башню. Как и он. Их история началась здесь — здесь она и закончилась.

***

Уже не было смысла вспоминать, с чего всё началось в тот день, но вот наступает рассвет... Ливень к утру так и не прекратился. Коридоры тонули в предрассветной серости. Камень под ногами хранил ночной холод, воздух — запах влаги и перегоревших свечей. Скрип половиц, гул капель, и чудом — ни Филча, ни его надоедливой кошки — будто сам Хогвартс решил дать ей фору, позволив исчезнуть без свидетелей.

Дверь на улицу поддалась не сразу. Мокрая ручка, ржавчина на петлях, угнетающий скрип. Мир снаружи был серым, звенящим... обескровленным. После грозы всегда так: всё выглядит чище, но это чистота после ампутации. Остаётся только запах озона и выжженная усталость. Её лицо мгновенно стало влажным, но не от слёз — просто дождь оказался настойчивее чувств.

Песчаная дорожка, что вела к полю, превратилась в размазанный, липкий хаос. Каждый шаг — с хлюпаньем, каждое движение — с невероятным усилием. Она дошла до середины и остановилась посреди этого глиняного месива. Дождь больше не бил, а просто стекал мелкими, упрямыми каплями по губам, по шее, по спине, проникая под одежду — но это не раздражало. Сейчас холод был её союзником: помогал собраться, обозначал границы тела, которых она почти не чувствовала. Холодная вода впитывалась в подол мантии, волосы липли к щекам, ткань — к телу. А глаза по-прежнему оставались сухими. Она не плакала. Не могла. Слёзы — это когда душа хочет, чтобы тебя услышали... А сейчас — душа молчала.

Расставание — не катастрофа, а момент, когда перестаёшь искать оправдания. Когда перестаёшь умолять реальность вернуть всё назад и просто принимаешь неизбежный финал. Она — без него, он — без неё. Ничего не рухнуло, просто всё вдруг стало как-то иначе. Иногда любовь не заканчивается. Она просто меняет агрегатное состояние — становится холоднее, суше, но всё так же прожигает изнутри. Этого не видно, но стоит лишь прикоснуться — и боль вспыхивает снова. Она превращается в остаточный импульс, что срабатывает, стоит тебе услышать его имя. Не стихает — просто уходит под кожу, как яд, к которому вырабатываешь иммунитет. Как запах, который уже не чувствуешь, но всё ещё узнаёшь. Она больше не рушит, но и не отпускает. Просто живёт — где-то между сердцем и горлом. И всё ещё болит. Только тише. Глубже.

«Ты справишься», — промелькнуло в сознании. Но это был не голос утешения, а констатация факта.

Дождь снова усилился. Ледяные потоки будто цементировали трещины. Холод пробирался под кожу, но она не двигалась. Так бывает, когда внутри что-то умерло, а похоронить — некому. Принятие — странная штука. Оно не приносит облегчения. Оно приходит, когда перестаёшь ждать, что станет легче. Может, именно в этом и есть смысл? Не победить боль, а научиться с ней жить. Не простить, но перестать повторять. Не забыть, а просто разжать пальцы, которыми держалась за прошлое. Можно было бы сказать, что в их случае всё закончилось красиво. Без истерик, без сцен. Просто — точка. Но в жизни никто не ставит точки, если внутри ещё дышит запятая.

Свет уже пробивался сквозь облака, едва различимый, как первый вдох после долгого молчания. Кэтрин запрокинула голову к небу и впервые не стала просить у него ничего. Ни чуда, ни возвращения. Только немного тишины. Можно было бы разыграть представление покрасивее: тихий плач, переходящий в истошные рыдания, монолог под раскаты грома. Но нет. Она просто стояла под майским дождём, в этой новой реальности, где мир пах началом, а внутри всё шептало о конце. И вдруг подумала — может, это и есть взросление? Когда сердце рвётся, но ты не спешишь его зашивать. Когда остаёшься на ногах, даже если от тебя почти ничего не осталось.

Солнце всё же взошло. И в этом было что-то похожее на освобождение...

Она стояла так долго, что мир вокруг будто перестал существовать, но вдруг уловила что-то на периферии — рыжее пятно, неестественно яркое для этого стерильно-серого пейзажа. Сначала подумалось — галлюцинация после бессонной ночи, но нет: по размокшей дорожке крался кот. Огромный, лоснящийся даже в такую непогоду, с шерстью цвета старой меди и взглядом, в котором читалось нечто подозрительно осмысленное. Внутри откликнулось странное, почти детское удивление — как будто сам Хогвартс решил прислать ей утешение в виде мокрого, наглого чудовища. На секунду она застыла, мозг отказывался стыковать абсурдность происходящего с логикой утра после расставания. И всё же инстинкт сработал быстрее разума.

— Ты что, с ума сошёл? — пробормотала она, делая шаг вперёд, но кот даже не оглянулся — двигался с какой-то упрямой целеустремлённостью, словно знал маршрут лучше любого из обитателей замка. Она последовала за ним, то спотыкаясь, то скользя по глине, пока не поняла: зверь явно держит путь к Гремучей иве. На миг сердце сбилось с ритма, но на повороте, у стеклянных стен теплиц, её взгляд зацепился за человеческий силуэт — высокий, чётко вырисованный в утренней дымке. Она замедлила шаг, отвела глаза на секунду — и кот исчез. Только следы лап в грязи, уходящие в никуда. Кэтрин выругалась вполголоса, но вместо того, чтобы броситься дальше, направилась к теплицам. Минуту так простояла, колеблясь, но... Если кот ушёл — значит, суждено было произойти чему-то другому, так что она без раздумий отворила двери оранжереи.

Майский дождь больше не бил — стекал равнодушно, как будто устал причинять боль. Он не жалел и не прощал. Но именно в этой честности было что-то успокаивающее. Воздух пах мокрой землёй и недосказанностью. Даже растения, казалось, ещё спали. Тео сидел на низкой скамейке, спиной к окну. В руках — сигарета, давно погасшая. Он даже не заметил, но всё равно продолжал сжимать её между пальцами, будто это было единственное, что можно контролировать. Лицо — пустое. Даже не маска. Просто нечто, от чего по спине пробежал неприятный холодок.

— Если ты планируешь умереть, — сказала Кэтрин тихо, без привычного яда, — я, конечно, вырежу эпитафию по заказу. Только уточни: хочешь с пафосом или честно?

Тео неожиданно резко вздохнул. Как человек, который только что вспомнил, что дышать вообще необходимо.

— А можно так: «Здесь покоится Теодор Нотт. Пытался быть нормальным, но всё зашло слишком далеко»?

— Мило, — усмехнулась она. — А герб факультета добавим? Змея в депрессии — редкий символизм.

Он попытался изобразить ухмылку. Губы дёрнулись, но глаза... Глаза оставались мёртвыми.

— Уже даже не смешно. Просто... заебало, Кэт. Быть правильным. Быть остроумным. Быть вежливым сыном. Быть не слишком слабым, не слишком сильным, не слишком... собой.

Она молчала, смотрела на него, а потом незаметно опустила взгляд на собственные ладони, испещрëнные полумесяцами от вонзавшихся в кожу ногтей.

— Он прислал письмо?

Тео кивнул. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак. Бумага во внутреннем кармане будто обжигала рёбра сквозь слои одежды.

— Говорит, пора возвращаться к реальности. Хватит, мол, этих сказок про свободу и прочую чепуху. У Малфоев и Гринграсс, цитирую, есть план, у Забини, Паркинсон, прочих — репутация, а у нас... У нас есть долг.

— А у тебя? — голос прозвучал спокойно, но глаза оставались настороженными.

Он выдержал долгую паузу, глядя в одну точку на полу. Потом хмыкнул и произнёс:

— А у меня... ничего, — но в этом не было даже тени иронии. — Только усталость.

Кэтрин не стала давать советы. Не стала говорить «я понимаю» — потому что это самое фальшивое, что можно сказать, когда не прожил того же сам. Не стала ни утешать, ни объяснять — слова в таких случаях только обесценивают боль. Она просто взяла его за руку. Молча. Без героизма, без театра. Их пальцы соприкоснулись — не в романтическом жесте, а в том тихом выжженном касании, когда один человек держит другого, чтобы тот не сорвался окончательно. Он не противился. Даже наоборот, сжал крепче, будто в этом прикосновении была единственная осмысленная вещь на свете. Она невольно зашипела, и Нотт, заметив это, с удивительной мягкостью, почти с благоговением разжал её пальцы. С невероятной нежностью, едва касаясь подушечками, он провел по отметинам, но, к его чести, ничего не сказал. Только аккуратно, с двух сторон обхватил её ладонь своими.

— Ты когда-нибудь хотела исчезнуть? — спросил он, глядя в никуда. — Не умереть, не сбежать. Просто перестать быть той, кем тебя видят.

— Каждый день, — честно ответила она. — Особенно, когда смотрят, будто ты часть конструкции, которую сами же и придумали.

Он снова вздохнул. Уже не так резко.

— Смешно. Я ведь всегда считал себя хорошим актёром. А потом понял, что даже кулисы больше не отличаю от сцены.

— Тео, — тихо, почти шёпотом позвала Кэтрин. — Ты не должен всё время быть блестящей оболочкой. Ты можешь быть... ну, не знаю, грязным, уставшим, даже заплаканным.

Он усмехнулся, и тут же замер, потому что в груди что-то дрогнуло.

— Если ты скажешь ещё одно доброе слово — я начну рыдать. А это катастрофически ударит по моему имиджу.

— Тогда просто знай, — сказала она, глядя прямо, — что в этой теплице твой имидж отменяется.

И в этой фразе не было жеста спасения. Только равенство. Тепло. Правда. Он прикрыл глаза, откинулся назад. И тихо, на выдохе, произнёс:

— Спасибо, Кэт. Правда.

— Считай, ты задолжал мне вино и хорошие сигареты, — она опустила подбородок ему на плечо, утыкаясь кончиком носа в воротник его пиджака. По щеке стекла одинокая слеза.

— Я оставлю тебе поместье, если не доживу до вечера.

— Тогда завещай мне ещё и свою коллекцию сарказма. Чтобы было чем защищаться от Пэнси.

Он негромко рассмеялся. И впервые — по-настоящему легко и живо.

— Чёрт... Ты моя самая странная форма терапии, Вэберн, — он бережно потрепал её по волосам, прижимая ближе.

— Так и запишем, — сказала она, отстраняясь и незаметно стирая влагу со щеки. Затем поднялась и потянулась, разминая мышцы, будто после долгого сна. — А теперь пошли. Я слышала, что завтракают даже те, кто эмоционально разрушен.

— А кто говорит, что я разрушен?

— Только ты. В каждой фразе.

Он вздохнул, нехотя вставая, но в уголках тонких губ появился намёк на улыбку.

— Спасибо, что пришла, ведьма.

— Всегда, Нотт. Даже если придётся выкапывать тебя из-под груды мыслей и пассивной агрессии.