Бонус: Теодор Нотт

К утру комната казалась слишком тихой. Тео с усилием разлепил веки, впиваясь взглядом в трещины на потолке, и чувствовал себя при этом так, будто его тело кто-то использовал в качестве живого мешка для бладжеров. Голова гудела, словно внутри врезались друг в друга поезд и паровой молот, но никто из них не хотел останавливаться. Рядом на тумбочке валялась пустая бутылка из-под огневиски. Ещё ближе — смятая пачка сигарет и несколько крошечных бумажных свёртков, испещрённых грязными отпечатками пальцев. Разбитое утро — это уже привычка.

Боковым зрением он поймал своё отражение в зеркале. Но всё, что увидел, — уставший бледный тип с потемневшими под глазами кругами, взгляд пустой, будто за ночь из него вынули всё, что делало его живым. Он давно не помнил утра, когда бы не было так. Детство? Не помнил. Ну, если не считать обрывков. Например, как отец, мрачный, с вечным тяжёлым взглядом, говорит ему, что настоящие маги не плачут, не жалуются, не просят. Что мир делится на тех, кто правит, и тех, кто гниёт под ногами. Это он запомнил хорошо. Как и то, что пытаться доказать ему хоть что-то было бессмысленно.

Тео по обыкновению вытащил из-под подушки блант, медленно прокатил его между пальцами. Слишком рано? Да и плевать. Поднёс ко рту, наклонился к прикроватному столику, подкурил от свечи. Дым обволакивал лёгкие, а в голове слегка прояснилось. Его всегда воспринимали... не так. В отличие от большинства слизеринцев, он не пытался показать силу. Тео просто существовал на границе: не старался влиться, но и не был изгнан. Он идеально жил между, на своей линии, в своей дымке. Это устраивало всех. Его не трогали, а он — никого не подпускал.

— Ты хоть понимаешь, что ты творишь? — голос Забини, в тот вечер, когда он его впервые спалил, звучал особенно сухо.

— Вполне.

— Хорошая попытка, но не убедил.

Блейз смотрел на него так, как никто не имел права. Будто бы пытался докопаться до чего-то внутри. Тео ухмыльнулся, убирая косяк за ухо, и медленно выдохнул дым в потолок.

— Ты разочаровываешься во мне, Забини?

— Нет, — Блейз отрицательно качнул головой. — Просто интересно, сколько ты протянешь, пока не сломаешься.

Тео тогда рассмеялся. Искренне. И даже выдохнул с каким-то облегчением.

— Я уже сломался, друг мой. Давно.

Блейз не стал спорить. Только кивнул, будто подтверждая: да, и правда.

Он не всегда был таким. Когда-то он пытался. Пытался влиться в этот мир, пытался быть таким, каким его хотел видеть отец. Холодным. Чётким. Без слабостей. Но всё оказалось бессмысленно. Он был, но его будто не существовало. Если бы он умер в детстве, никто бы не заметил. И, возможно, именно в детстве что-то внутри него действительно умерло.

Тео глубже затянулся, чувствуя, как тошнота отходит на второй план. Он смутно помнил, когда впервые попробовал что-то покрепче сигарет. Просто в какой-то момент осознал, что без этого не хочется просыпаться. Он не был идиотом. Знал, что это медленно его поглощает. Но это было лучше, чем всё остальное. Лучше, чем чувствовать. Где-то в шкафу хранился комплект дорогих мантий, отглаженные галстуки, идеальные туфли, соответствующие статусу. Отец присылал ему всё это — потому что так надо. Потому что Нотты должны выглядеть так, будто они никогда не падают. Только он давно уже валялся в грязи и почему-то именно там чувствовал себя живым. В коридоре послышались шаги. Тео не шевельнулся, только перевёл взгляд на дверной проём.

— Если это Малфой, то ты не вовремя. Я ещё не привёл себя в аристократичный вид.

Дверь чуть скрипнула — на пороге стоял Забини. Невозмутимый, в идеально сидящей мантии, с тем же выражением лёгкого скепсиса на лице. Он посмотрел на Тео, неторопливо окинул взглядом всю картину комнаты, задержался на свёртках на столе. Выдохнул.

— Ты всё ещё жив?

— На удивление.

— Жаль.

Блейз вошёл, сел в кресло напротив. Тео сощурился:

— Ты скучал по моему острому уму?

— Я просто хочу понять, на какой стадии самоуничтожения ты сейчас.

— Где-то между «всё под контролем» и «ебать, я ещё не умер», — усмехнулся он, проводя пальцами по виску.

Забини потёр пальцами переносицу.

— Найди другую форму досуга, Нотт.

— Не думаю, что твоё мнение что-то изменит.

— Ты же знаешь, я не даю бесполезных советов.

На секунду повисла тишина. Тео вгляделся в его лицо: Блейз не упрекал, не смотрел с жалостью. Он просто видел. Как всегда. И почему-то от этого хотелось только сильнее затянуться. Нотт усмехнулся, подогнул ноги, покачал головой.

— Я справлюсь.

Забини не ответил. Только посмотрел так, будто знал: нет, не справишься. И когда он закрыл за собой дверь, Тео уже точно понимал: сегодня он опять не заснёт. Он просто уткнётся в потолок. Будет думать, как когда-то умел чувствовать. Будет снова задаваться вопросом: а стоит ли просыпаться завтра? И, как всегда, не найдёт ответа.

***

— Тео? — Дафна остановилась в дверях пустого класса, немного нахмурившись. В её глазах не было осуждения, только этот её вечный взгляд, полный понимания. Она всегда видела больше, чем говорила.

— Чего?

— Просто хотела узнать, жив ли ты.

— Разочарую, но да.

— И каково это? — она прислонилась к стене, скрестив руки.

— Честно? — Он горько усмехнулся. — На троечку.

Дафна качнула головой, что-то вроде полуулыбки тронуло её губы.

— Может, стоит что-то поменять?

— О, Гринграсс, если бы это было так просто.

Она молчала, он тоже... Но потом всё же произнёс:

— А если я тебе скажу, что уже ничего нельзя изменить?

— Тогда я скажу, что ты ведёшь себя как малолетний нытик.

Тео фыркнул. Она подошла ближе, её пальцы легко сжали его запястье.

— Нотт, — тихо позвала Дафна. — Ты умный. Умнее, чем тебе хочется казаться.

Он не ответил. Просто закрыл глаза. Пусть этот момент длится дольше. Пусть хотя бы на секунду всё кажется не таким ебаны́м. Когда он открыл их, она уже ушла.

Позже, ночью, когда дым заполнял лёгкие, а мысли стекали в пустоту, он вспомнил её слова: «Ты умный. Умнее, чем тебе хочется казаться». А потом вспомнил отца: «Ты знаешь, какая у тебя судьба, сын». Жизнь его не щадила, а он до сих пор не вспомнил стоп-слово, поэтому оставалось только вновь глубоко затянуться. Пора было решить, сойдёт ли он с ума... Или всё же найдёт себя.

***

Он распахнул глаза, затем пришло осознание: он снова здесь. В Хогвартсе. В своей комнате. В своей жизни. Где всё на своих местах, кроме него. Тео сел, уронив голову на ладони. Волосы спутаны, мысли — хуже. Пахло гарью. Вчера он сжёг письмо от отца. В семнадцатый раз за год. Один и тот же почерк — вытравленный, как приговор: «Теодор, будь достоин имени». Ага... Достоин. Сорри, отец, твой сын — цветочек, растущий в мусоре. Он не выбрал это удобрение, но уж как вырос — так вырос.

В комнате царил беспорядок. Как и в нём. Листки эссе, исписанные рецепты экспериментальных зелий, бутылка огневиски, которая «не моя, клянусь, Блейз, я просто держал». Ага, держал. До дна. Тот, кто бывал на дне, не пьёт по глотку. Он знает, сколько боли влезает в один бокал.

***

Хогвартс медленно выдыхал очередной вечер. Пустые коридоры, приглушённый свет, редкие шаги где-то вдалеке. Тео сидел на балюстраде северного крыла, перекинув одну ногу наружу и лениво выпускал кольца дыма в холодный воздух. Внизу — двор трансфигурации, серый камень, разбитая плитка. Высота? Достаточная, чтобы всё закончилось за один шаг. Достаточная, чтобы представить, что будет, если сорваться. Не то чтобы он собирался. Это было просто... мыслью. Одной из многих. Он глубже затянулся, чувствуя, как лёгкие наполняет знакомая горечь. Иногда он представлял, что будет, если однажды просто исчезнет. Блейз скажет: «Блять, ну что за хуйня?» Дафна, возможно, выкурит на это лишнюю сигарету. Малфой? Малфой даже не удивится. Он слишком привык к тому, что люди вокруг него либо ломаются, либо сдаются... либо умирают. Но Тео пока не собирался умирать. Пока.

— Нотт, ты ополоумел? — голос был спокойным, но в нём звучала та особая интонация, которую можно было бы назвать заботой, если бы они вообще были способны на такую херню. Блейз прислонился к колонне, сложив руки на груди, взгляд тяжёлый, цепкий. Тео усмехнулся, не спеша отвечать, и стряхнул пепел вниз.

— А ты что, теперь за мной следишь?

— Я за всем слежу.

Теодор хмыкнул. Ну да... Забини из тех, кто знает всё. Из тех, кто замечает трещины в чужих масках, но предпочитает молчать, если это его не касается.

— Расслабься, — он выдохнул дым. — Я просто... проветриваю голову.

— Угу, проветривай, только вниз не ëбнись.

Они молчали. Тео смотрел вниз, Блейз — на него.

— Чего тебе? — лениво бросил Нотт.

— Ты проебал три урока за неделю.

— Да ну?

— Ты хоть помнишь, что вчера было?

Тео чуть сощурился, пытаясь прокрутить в голове хоть какую-то хронологию событий. Горький привкус на языке. Голоса. Музыка. Полутёмная гостиная. Он помнил, как лежал на диване, как смех звучал где-то вдалеке, как кто-то тряс его за плечо, но он не мог пошевелиться. Помнил, как Малфой что-то злобно шипел, а Блейз, кажется, говорил «оставь его, блять, просто оставь».

— Ну, наверное, ничего важного, — протянул он.

— Ты заебал, Нотт, — тяжело вздохнул Блейз.

— Я знаю.

Тот скривился, будто хотел сказать ещё что-то, но передумал. Повернулся, уходя обратно в сторону подземелий, оставляя друга наедине с ветром, никотином и своими мыслями. Тео давно не знал, где заканчивается реальность и начинается иллюзия. Жизнь внутри него шла рваными рывками: утро, вечер, дым, забитая голова. Был ли у него план? Когда-то давно он думал, что да. Но потом отец отправил ему письмо, в котором между строк читалась ледяная неизбежность. Ты знаешь, какая у тебя судьба, сын. «Судьба». Он выбросил это письмо в огонь, но слова впились в мозг. «Ты знаешь». Он знал...

***

Тео поймал себя на мысли, что прожил ещё один день. Такой же, как предыдущие. С тем же гулом в голове, тем же запахом табака на пальцах и тем же ощущением, что жизнь тянется, как заевшая пластинка. Хотя нет. Сегодня кое-кто выбивался из этого фона. Новенькая. Кэтрин Вэберн. Она и без того с первого дня привлекла к себе слишком много внимания. Впрочем, в стенах, где любое новое лицо — как свежий глоток воздуха и повод для сплетен и домыслов, это было неизбежно. Но сегодня ему даже стало её жаль. Слухи о ней становились всё грязнее, ядовитее, и малышка, похоже, не выдержала. Явилась на урок Снейпа в состоянии лёгкой... алкогольной одухотворённости. По факту — пьяная в хлам. И что поразительно, никто — кроме него — этого не заметил.

На периферии Тео уловил приглушённый разговор Драко и Блейза — что-то вроде их обычного тандема по части «уладить и остаться чистыми». И надо признать, сработали безупречно. Его даже позабавило, насколько отточенно они спасали чужие лица, сохраняя собственные. Но веселье длилось секунд десять. Потом всё снова вернулось в привычную пустоту — равнодушную и липкую. Ему, в сущности, было плевать. Хотя сам факт, что Забини интересуется Вэберн, а Малфой теряет хладнокровие из-за какой-то девчонки, его искренне потешал. Мир рушится, а эти двое играют в спасателей. Тео наблюдал за этим с ленивым интересом, как зритель, который заранее знает финал пьесы, но всё равно не спешит покидать зал. И всё же — неважно. Уроки закончились, и самым очевидным решением было направиться на Астрономическую башню. Классическое место для тех, кто хотел отключиться без свидетелей. Он собирался просто выкурить пару косячков и провалиться в забвение. Без мыслей, без чувств... Пока снова не наступит утро.

Он поднялся по узкой винтовой лестнице, ощущая, как под ногами скрипят ступени. Ветер бился в створки, веяло холодом и сыростью камня. Когда он, наконец, вышел на открытую площадку — завис. Он не ожидал увидеть там Паркинсон. Она стояла у края, приобняв себя за содрогающиеся от всхлипов плечи, но, заметив его, шмыгнула носом и быстро стёрла со щёк влажные дорожки слëз. Тео отчего-то почувствовал себя неловко. Как будто застал чужую исповедь. Но он всё же взял себя в руки и подошёл к ней, молча протянув косяк. Она хмыкнула, но приняла жест и сделала затяжку.

Они курили, поочерёдно передавая друг другу самокрутку, и он наблюдал, как Пэнси постепенно расслабляется. Потом всё же решил спросить, но она опередила:

— Почему парни, которых я хочу, никогда не выбирают меня?

Тео опешил, не зная, что на это ответить. Он определённо не привык к подобным разговорам. Тем более для него Пэнси всегда была символом самоуверенности — резкой, острой, красивой. Но сейчас перед ним стояла девушка, у которой будто вывернули душу наизнанку.

— Вэберн даже не приходится напрягаться, но все они тянутся к ней, вьются. Блейз больше не проводит со мной время, он полностью поглощён ею. Драко, который отталкивал меня, уверяя, что просто пока не готов к отношениям, не сводит с неё глаз и сию секунду бежит решать её проблемы. Но почему он не выбрал меня? — видно травка окончательно возымела эффект над сознанием, и словесный поток лился из уст Паркинсон, не прерываясь даже на вдох. — Я веду себя как-то не так, вечно говорю что-то не то, а она даже не старается, но всё равно с первого дня получила всё! А я будто тень... И даже... Даже ты!

— Я? — Тео усмехнулся, глядя на ночное небо. — Поверь, мне на неё плевать. Просто интересная фигура на доске.

— О, пожалуйста, — фыркнула Пэнси. — Ты тоже на её стороне.

— Нет, Пэнс. Я просто наблюдаю. В конце концов, это же не соревнование, — только и смог выдавить Нотт, не находя ничего умнее.

Она резко вскинула голову и перевела на него неожиданно трезвый взгляд. В этих пронзительных глазах было всё: злость, боль, женское унижение. И, чёрт возьми, даже в этом состоянии она была чертовски пленительна. Выбившиеся из причёски угольно-чёрные волосы, что обрамляли её бледное лицо, тёмные пушистые ресницы, губы, чуть дрожащие от остаточного гнева, вздёрнутый носик. Она была синонимом слова «очарование».

— Ошибаешься, — скривилась она. — Это и есть соревнование.

— Повторяю, мне нет до неё дела, Пэнси. Она просто новая фигура на доске. Не более. А насчет Забини, тут уж не удивительно. Она явно в его типаже.

— О чём ты?

— Хах, а ты сама не заметила? Если перекрасить Вэберн в блондинку, они с Дафной будут как двойняшки, — Тео помедлил. — А что до Малфоя... ну, тоже не удивительно, она для него нечто вроде Поттера. Зацепила тем, что не повелась с первого мгновения, вот он и зациклился. Но, Пэнси... Ты не хуже неё, никогда не позволяй себе так думать.

Она смотрела на него с недоверием и лёгкой обескураженностью. Широко распахнутые глаза блестели. Слёзы, дым, усталость — всё вместе делало её почти пугающе манящей.

— Я выбрал бы тебя, ни минуты не раздумывая, но мы оба знаем, что я не тот герой, о котором ты мечтала, — с грустью, понятной лишь ему, он улыбнулся, затушил косяк о каменный парапет и, не дожидаясь ответа, направился к лестнице. Он не был готов к столь откровенным разговорам, а потому нужно было срочно ретироваться, и теплицы были сейчас наиболее подходящим местом. Там можно снова раствориться. И хоть на ночь перестать быть собой.

***

Тео сидел на подоконнике пустого класса, спиной к свету, с ногами, заброшенными на скамью. Он наблюдал за Кэтрин, которая шла по коридору с книгами в руках, словно танцуя между собственными мыслями и шумом Хогвартса. Её походка — лёгкая, но с каким-то внутренним сопротивлением, будто она согласна идти только на своих условиях.

— Чёрт, — пробормотал он под нос, когда она слегка оступилась на влажном от весеннего дождя полу. — Как всегда.

Он не сказал бы, что это мило. Но именно это и цепляло. Её неуверенность — почти незаметная, но настоящая, живая — отличалась от всех этих надуманных демонстраций, которыми обставлен каждый второй. Тео видел, как она поправляет волосы, задевая книгу локтем, и не пытается скрыть раздражение. Он улыбнулся: маленький жест, а сколько в нём правды. Он знал, что это не для посторонних. Для него — тоже почти секрет. Её глаза серые, будто гроза висит прямо за ними. Он ловил в них и гнев, и досаду, и что-то такое, что трудно было описать. Что-то, что заставляло Тео приподнимать бровь и снова погружаться в свои тихие мысли. Он понимал её почти на уровне интонаций: как она делает паузу перед словом, как дёргает плечом, когда злится или устала.

Он наблюдал, как она садится на скамью напротив открытого окна, ставит книги рядом и начинает что-то черкать в тетради. Каждое движение — точное, но немного резкое, будто она боится, что, если станет мягкой, кто-то воспользуется этим. И это подкупало. Её сила и осторожность одновременно — тонкая граница, и Тео улавливал её с полушага. Он вновь улыбнулся сам себе: никто другой, кроме разве что Блейза, не подмечал таких деталей. Она могла пройти мимо толпы, и никто не увидел бы, как она сжимает ладони или немного наклоняет голову, чтобы поймать взглядом мелькающие силуэты птиц за окном. Но Тео видел. Он видел, и это делало её... странно близкой. Ему нравилось, что с ней можно быть ироничным, и она это замечает, но в ответ не бросает лишних слов, только чуть выгибает бровь или кривится в полуулыбке. Её молчание — часть диалога. И это было лучше любой словесной эквилибристики.

Он заметил, как она откинула волосы назад и вернулась к работе. Её взгляд снова сосредоточен, но на губах промелькнула тень улыбки, когда перо чуть промокло от капли дождя, пробравшейся сквозь распахнутые оконные створки. Тео слез с подоконника, откинувшись на спинку скамьи, и тихо рассмеялся. Не потому, что смешно, а потому что... тяжело объяснить. Она была сложной, переменчивой, нестабильной и в то же время вторым после Блейза человеком, кого он принимал полностью, без масок и игр. И это чувство — редкое, почти болезненное, но удивительно умиротворяющее. Он не говорил об этом ни с кем. Слишком личное. Но наблюдать за ней, фиксировать каждое движение, каждый непроизвольный жест — это было его способом быть рядом. И, возможно, единственным способом, которым он мог показать, что Кэтрин для него значила больше, чем просто знакомая.

Но в этот момент к нему бесшумно подошла Паркинсон, и весь внутренний мир, так сосредоточенно вращающийся вокруг Вэберн, мгновенно сместился. Пэнси оставила лёгкий, почти призрачный поцелуй на его шее — еле ощутимое касание, но от которого по коже прокатилась тёплая дрожь. Тео машинально улыбнулся, даже не отрывая взгляда от окна, а потом, словно спохватившись, подхватил её под руку и мягко потянул за собой прочь из класса.

Они шли по коридору, не разговаривая. Между ними была та редкая тишина, в которой не нужно слов, потому что всё уже сказано в микродвижениях и взглядах. Он чувствовал её ладонь в своей — изящная, уверенная, немного требовательная. И вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему спокойно. Не пусто — а именно спокойно. Хотя... можно ли было назвать то, что происходило между ними, отношениями? Тео усмехнулся, вспоминая: уже почти месяц они были вместе. Или как это там называлось. Они проводили ночи вместе, занимались любовью, целовались до одури, курили на рассвете у окна, выходящего в Чёрное озеро, обсуждали книги, профессоров, чужие драмы, но ни разу не проговорили то, что висело в воздухе. Не договорились, не зафиксировали. Всё просто было. Как будто слова могли разрушить то хрупкое, что удерживало их рядом. И всё же, чем дольше он об этом думал, тем сильнее ощущал: пора. Он хотел определённости. Не громких признаний, не театра — просто понимания, что у него, наконец, есть место, куда можно вернуться, не чувствуя себя лишним.

В последнее время Пэнси всё чаще оставалась у него. Её духи впитались в подушку, а на прикроватной тумбе появилась её любимая заколка для волос — забытая или оставленная нарочно, он не знал. Её смех звучал по-другому, когда они были наедине: без привычного высокомерия, без показной бравады. Она позволяла себе быть настоящей. И именно это цепляло сильнее всего. Он не знал, к чему это всё идёт, но впервые за долгое время не чувствовал желания убежать от собственных мыслей. Пэнси не спасала его — просто была рядом. И может, именно это и было спасением. Но он внезапно вспомнил, с чего всё началось...

Спустя пару дней после разговора на Астрономической башне Паркинсон сама пришла к нему в спальню. Ей хватило одного взгляда — короткого, уверенного, — чтобы его соседи по комнате всё поняли и, не оборачиваясь, освободили пространство. А затем она в своей привычной манере, покачивая бёдрами, с тем самым выражением лица, где насмешка плавно переходила в вызов, подошла к Тео, ловко выхватив из его рук книгу — весьма интересный классический роман маггловского автора, на котором Нотт был сосредоточен последние полчаса. Хотя в момент, когда она оказалась рядом с ним, а его рецепторы ощутили нотки её неизменного парфюма, всё остальное перестало иметь хоть какое-то значение.

Они почти не говорили. Просто смотрели друг на друга слишком долго. Как будто искали в глазах не согласие — разрешение. На слабость. На то, что ни один из них не хотел объяснять словами. Тео поцеловал её не мягко и не резко, а как человек, который понял: спасения не будет, но можно хотя бы утонуть красиво. Пэнси отвечала с той отчаянной жадностью, с какой люди держатся за жизнь — будто пыталась забыть все его взгляды, брошенные за всё это время в сторону Вэберн. Всё, что ей никто не даст. Но Тео — не Драко. Может, именно поэтому и был нужен.

Когда её пальцы сжались у него на затылке, когда она выдохнула ему в губы: «просто не останавливайся», — он понял, что делает это не ради удовольствия. Ради тишины. Ради забвения. Ради того, чтобы хоть на час не быть собой. А она — впивалась ногтями в его спину, как будто пыталась выцарапать из него подтверждение, что она всё ещё может кого-то волновать. Хоть как-то. Хоть здесь.

После они не спали. Просто лежали, молча, лицом к лицу, как двое людей, уставших от притворства. Он смотрел ей в глаза и не спрашивал, кого она видела на его месте. А она не спрашивала, за что он себя наказывает именно в ней.

— Я тебя не люблю, Пэнс, — он знал, что лжёт в этот момент.

— И я тебя. Но это не мешает мне быть рядом, — протянула она на выдохе. — Ты просто... мой человек. Неважно в каком состоянии.

***

— Ты в порядке? — Блейз заглянул в комнату без стука, так, как делают только те, кто видел тебя до того, как ты стал вот этим.

Тео не ответил, только отмахнулся — вяло, как от назойливой мухи. Забини кивнул, принимая сигнал, но взгляд его всё равно задержался дольше, чем следовало.

— Каникулы скоро. Домой поедешь?

— Нет.

— Он опять писал?

Тео коротко кивнул, запрокинул голову назад и с глухим звуком ударился темечком о стену, устало прикрыв глаза.

— Слушай, ты не обязан...

— Я знаю! — вспыхнул он, резко поднимая взгляд. — Никому я, блядь, ничего не обязан. И ему — тем более.

Повисла тишина. Та самая, в которой даже воздух будто остерегается пошевелиться.

Блейз смотрел на него пристально, без слов, но с таким пониманием, от которого становилось только хуже, будто пытался определить, сколько ещё Нотт сможет продержаться.

— Извини, — выдохнул Тео минуту спустя. Голос осел, стал тихим, почти беззвучным. — Я не должен был...

Забини только коротко махнул рукой — не нужно, мол. И, не сказав больше ни слова, вышел, оставив дверь приоткрытой. В комнате снова стало тихо. Слишком тихо — как бывает, когда остаёшься один на один с эхом собственного голоса и пустотой, которая снова стала громче, чем всё остальное.

***

Школа гудела, будто улей, — шум, шаги, хлопки дверей, возгласы, студенты спешили к виадуку, тащили чемоданы, переполненные сумки, прощались, смеялись. Весенние каникулы всегда ощущались не только временной свободой от учёбы, но и облегчением: каждый раз казалось, что, уезжая, можно хоть на неделю стать другим человеком. Воздух стоял весенний, влажный, с запахом пыли и распустившихся цветов за окнами. Тео, как всегда, шёл уверенно, лавируя между потоками учеников, направляясь к башне Рэйвенкло. Толпа мельтешила, цвета мантий сливались в серо-зелёно-синюю какофонию, кто-то громко переговаривался, кто-то спорил с привидением. А он пробирался вперёд, сжимая в кармане плотный мешочек с галлеонами, пока не заметил у лестницы знакомую фигуру — Рэтт Блу. Русоволосый, среднего роста, с вечной полуулыбкой и глазами, которые будто заранее извинялись за всё, что он собирался сотворить. Парень стоял, облокотившись на перила, и сосредоточенно сверялся с записями в кожаном блокноте, но, завидев Нотта, поднял взгляд и ухмыльнулся с присущей ему фирменной наглостью.

— А я уж думал, ты передумал меня проводить, — насмешливо бросил он.

— Ага, мечтай, — лениво ответил Тео. — Хотел убедиться, что ты не подведёшь.

Они пожали руки. Коротко, по-деловому. Так жмут те, кто уже повидал вместе и кайф, и последствия. Рэтт был магглорождённым волшебником. На вид — обычный рейвенкловец, ученик пятого курса, тихий, сдержанный, аккуратный до занудства. Но стоило присмотреться — под этой «примерностью» скрывалась отточенная до искусства тяга к экспериментам. В своей голове Нотт окрестил его прозвищем «Синяя крыса». Не из злобы — просто за умение выскользнуть из любой ситуации и найти «нужное» в любой точке Британии. У них с Тео не было ничего общего, кроме одной привычки — сбегать от реальности, и будь всё иначе, они бы, скорее всего, никогда не пересеклись.

Это произошло на втором году обучения Тео. Он тогда просто искал место, где можно посидеть в тишине, а наткнулся на Блу, мирно затягивающегося чем-то, что точно не разыскать в аптечке мадам Помфри. Они обменялись взглядами, потом сигаретой, потом именами. И с тех пор — стали кем-то вроде соучастников. Именно Рэтт познакомил его с тем, что называл «искусством эскапизма»: умением уходить из реальности без заклинаний. У родителей Блу это, как он любил повторять, «в крови» — оба работали с человеческими телами, только без магии. Отец был кем-то вроде колдомедика в магловском госпитале, мать — фармацевтом. От них он перенял уважение к дозировкам, эффектам и побочным последствиям. Рэтт как-то сказал: «Магглы, знаешь, тоже колдуют. Просто другими способами». Нотт тогда хмыкнул, но идея прочно засела на подкорке. На третьем курсе они начали собственные эксперименты: смешивали зельеварение с маггловской химией, создавали «волшебные порошки и конфеты» — маленькие порции притупленного покоя. В этом было что-то запретное, но изящное. Их формулы не имели аналогов ни в Хогвартсе, ни за его пределами. И, как ни странно, получалось у них чертовски неплохо. Теодор понял для себя: с Блу можно говорить о чём угодно. Даже о тьме — спокойно, без морали и пафоса.

— Всё как договаривались? — уточнил Нотт, доставая из внутреннего кармана мешочек и сложенный пергамент.

— Да, — Рэтт быстро спрятал тот в дорожную сумку и бегло пробежал глазами по списку. — С ингредиентами проблем не будет. А вот с травкой... знаешь, маггловская граница стала строже, но я что-нибудь придумаю.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Тео. — В конце концов, это твоя профессиональная репутация.

В этот момент за его спиной мелькнула фигура — белокурая, лёгкая, будто скользнувшая мимо случайно. Нотт обернулся и узнал в ней Луну. Она почти бежала, прижимая к груди какие-то журналы, и на секунду их взгляды встретились — прозрачные, непрошибаемо спокойные глаза и улыбка, будто она знала что-то, чего не знал никто.

— У неё что, редиски в ушах? — со смешком уточнил Тео.

— Да не обращай внимания, — буркнул Рэтт, сворачивая пергамент. — Это наше достояние. Полоумная Лавгуд.

— А мне кажется в этом что-то есть... — Нотт чуть прищурился и проводил девушку задумчивым взглядом. — Мир стал бы слишком скучным без таких, как она.

Он продолжал смотреть ей вслед, пока та окончательно не исчезла за поворотом, и невольно улыбнулся. В этой девушке было что-то не от мира сего — не безумие, а особая ясность. Люди вроде неё редко доживают до старости, но всегда запоминаются.

Затем он попрощался с Рэттом, коротко кивнув, и направился обратно. Толпа постепенно редела, голоса стихали. За окнами блëкло сияло весеннее солнце, оставляя на камне мягкие тени. А Тео шёл по коридору, никуда не торопясь, и вдруг заметил — в тёмной нише, скрытая от чужих глаз, стояла Кэтрин. Она притаилась за колонной, и явно была чем-то поглощена. Нотт замедлил шаг и спустя пару мгновений уловил голоса «золотого трио». Занятно...

***

Замок опустел, стал странно просторным и тихим. Даже портреты будто говорили вполголоса. Преподаватели сбавили обороты, перестали контролировать каждый шаг, и Хогвартс дышал редкой свободой, от которой становилось немного не по себе. Тео сидел на полу в лаборатории зельеварения. Полночь. Вокруг — флаконы, книги, резкий запах реагентов, серы и спирта, футляры с метками «яд» и «антидоты». Но он варил не зелье — он варил себе возможность дожить до утра. Никто не понимал, как именно он это делает: каждый чёртов день, заново, как по ритуалу. Но ему нужно было как-то продержаться эту неделю и не сломаться окончательно.

В последние месяцы он впервые за долгое время ощущал себя кем-то. Где-то между Пэнси, которая однажды сказала: «Ты не ошибка. Просто чересчур жесток к себе». Между Блейзом, что молча убирал бутылку и следил, чтобы дозы не превышали опасную черту. Между Дафной, у которой на лице не было жалости, но в глазах оставалась надежда, — и их вечными, почти терапевтическими перепалками. И между Кэтрин, что однажды посмотрела прямо на него и сказала на выдохе: «Всегда, Нотт».

Жизнь, как он понял, — всего лишь способ медленно сойти с ума. И, возможно, Теодор Нотт уже был на той грани. Но это был его выбор. Его падение. Его метод дышать. Его способ остаться живым. Он не стал лучше. Он просто перестал быть мёртвым изнутри — и этого, чёрт возьми, было достаточно. Сегодня, среди флаконов и испарений, он принял решение: эта неделя станет последней. Не в смысле конца. В смысле новой границы. Он дождётся возвращения Пэнси. Скажет ей, что хочет быть с ней по-настоящему. Ради неё он завяжет. Не с производством — в конце концов, из этого можно сделать приличный бизнес. И, кто знает, может, он ещё пойдёт по стопам Димитриуса Минделькрейва — того безумца, объединившего маггловскую химию и волшебство. Уж слишком ему импонировали его идеи и наследие, чтобы бросить всё. Но с самоуничтожением — определённо. Ради неё. Ради ощущения, что в этом мире всё ещё есть кто-то, ради кого стоит дожить до утра. И, может быть, впервые — ради самого себя.

***

Так и прошла неделя. Тео держал себя в руках, контролировал, сдерживал приступы, боролся с ломкой, пользуясь зельями для стабилизации и долгими прогулками по опустевшему замку и территории вокруг, читал книги, которые наконец-то перестали раздражать, записывал формулы, дышал ровно. Каждый день начинался одинаково — холодная вода, горечь отваров, никотиновый привкус — и заканчивался ожиданием. Пэнси. Он считал дни до её возвращения, как наркоман отсчитывает часы до новой дозы.

И когда этот день, наконец, настал, замок ожил. В воздухе снова стоял гул голосов, шорох и скрип чемоданов, звон совиных клеток, хлопанье дверей — жизнь возвращалась. Все вокруг громкие, отдохнувшие, полные впечатлений. Тео стоял у входа, пытаясь не показывать, как сильно бьётся сердце, и, наконец, заметил её. Как всегда, безупречная: короткое чёрное каре, прямая осанка, манерные движения. Она ещё не переоделась в школьную форму, стояла с Милли, что-то рассказывая вполголоса. Нотт, забыв о показной сдержанности, поспешил в самую гущу толпы, почти не дыша. Всё внутри сжалось — от облегчения, от волнения, от глупой надежды. Он с трудом сдерживал желание улыбнуться во все тридцать два. Но когда она повернулась к нему, взгляд Пэнси был не тем, что он помнил. Серьёзный, отстранённый, уставший, будто после долгого сна, от которого не хочется просыпаться.

— Пэнс... — начал он, но она решительно подняла ладонь, обрывая его на полуслове.

— Между нами всё кончено. Не подходи ко мне больше, — произнесла спокойно и, не давая ему ни секунды на ответ, прошла мимо, направляясь к входу в замок.

Он остался стоять посреди двора, окружённый чужими голосами, которые вдруг стали едва слышны, будто кто-то наложил чары оглушения. Булстроуд, задержавшись на мгновение, поджала губы и впервые посмотрела на него не с раздражением, а с тихим, неловким сочувствием. Тем самым, которое он терпеть не мог.

***

Конверт был, как всегда, безупречен: дорогой пергамент, тиснëный серебром герб семьи Нотт. Правда, чуть перекошенный, будто даже сова не хотела нести это дерьмо. Тео подцепил край ногтем и распечатал — без интереса, без спешки, как вскрывают привычную рану. Строчки были лаконичные. Как приказы. Ни одного «как ты», ни одного «сын», только очередной список ожиданий, напоминания об ответственности и вишенка — «твоя мать не позволила бы тебе так себя вести». Тео не дочитал. Бумага предательски захрустела, когда он сжал её в кулаке. Костяшки пальцев побелели от усилия. Он сдерживал себя не потому, что не злился. А потому что знал — если сорвётся сейчас, больше не соберётся. Никогда. Он глубоко вдохнул. Один раз. Второй. Медленно, будто в лёгкие проникал не воздух, а яд. Письмо он не порвал, даже не стал сжигать. Только аккуратно сложил и сунул во внутренний карман пиджака, как будто боялся, что даже злость — это уже слишком личное, чтобы выбрасывать. Потом поднялся, вышел из спальни и свернул туда, куда сбегал всегда в такие моменты — в теплицы. Туда, где витали запахи зелени, земли и тебя обволакивало тишиной. Где дым сигареты забивал всё, что было внутри. Где никто не спрашивал, почему глаза у него иногда слишком пустые. Он закурил, и только в выдохе была правда.