Бонус: Дафна Гринграсс

Дафна Гринграсс была подобна греху...

Не вульгарному, нет. Скорее из тех, что медленно обволакивают, оставляя после себя лёгкое послевкусие запретного. Как вино, украденное с божественного пира, вкус которого ещё долго держится на губах. В её походке не было жеманства; каждый поворот головы точен, как руническая вязь на фамильной книге; в жестах — не показное, а выученное с детства умение быть выше любого хаоса. Дафна никогда не устраивала сцен, не позволяла себе вспышек или капризов, и потому её считали идеальной. Вот только идеальность — это не восхищение, а одиночество, отлитое в бронзу и поставленное на пьедестал. Она это знала, и в её случае сдержанность не была клеткой. Она была формой власти: изящной, выверенной, почти вызывающей.

Дафна умела молчать так, что окружающим хотелось извиниться — не за что-то конкретное, а просто за сам факт присутствия. Она не говорила — она дозировала паузы, разрезáла взглядом пространство, чеканила тишину. Даже боль в ней звучала приглушённо, как колокол в пустом соборе, где не принято тревожить вечность. О ней говорили, как о живом воплощении идеалов Слизерина: собранная, хладнокровная, почти безликая в своём совершенстве. Но за этими эпитетами всегда прятался суеверный страх. Её это не смущало и не тешило — Дафна просто считала это естественным порядком вещей.

К вечеру, когда Хогвартс стихал, каменные плиты под ногами остывали, а небо наливалось густым индиго, утягивая за собой усталость дня — она шла по коридорам, ловя это мнимое затишье шаг за шагом. Прошло всего два дня с возвращения в школу после весенних каникул, а ей уже хотелось вырвать страницу из календаря и начать всё заново. Слизерин, как обычно, требовал управления: старосты, мило кивая и одаривая своей «признательностью», уже успели переложить большую часть факультетской рутины на плечи «надёжных представителей фамилий» — будто бы это была привилегия, а не каторга. И в их системе координат это, разумеется, означало Дафну Гринграсс. Старостам достались ночные патрули и возможность чувствовать себя значимыми, ей — бесконечные списки, жалобы, конфликты студентов, бумажная волокита и всё, что требовало настоящей дисциплины.

А ещё был Малфой. Он тонул в своей любимой выверенно-аристократичной меланхолии с таким пылом, будто тренировался быть портретом страдающего герцога. Ходил как призрак. Молчал, как приговор. И, конечно же, на него никто не мог надавить. Поэтому, если раньше Гринграсс могла позволить себе роскошь безразличия, то сейчас — увы. Политика внутри факультета не прощала сбоев. И, несмотря на раздражение, именно она направлялась к Драко, чтобы сказать, наконец, что даже личный кризис обязан укладываться в расписание.

Она была уже на полпути к гостиной, проходя мимо старой лаборатории — той самой, где слизеринцы курили под заклинаниями подавления запахов, пока преподаватели упорно игнорировали происходящее, — когда заметила знакомый силуэт. Дафна прикрыла глаза, на пару секунд задержав воздух в лёгких. Она знала этот ритм походки: слишком расслабленный, будто тело и разум идут разными дорогами. Выдохнула и ускорила шаг ровно настолько, чтобы догнать его, не жертвуя тем, что в ней одновременно любили и ненавидели: идеальной грацией.

— Нотт, — позвала спокойно, без нажима, но с тем интонационным весом, который мало кто осмеливался игнорировать.

Он обернулся. Пару секунд смотрел, будто не узнавая. Потом губы растянулись в кривой, почти насмешливой улыбке. Глаза затуманенные, зрачки расширены, взгляд без фокуса. Пахло от него травкой и чем-то терпким, тяжёлым.

— О, снова на дежурстве, мадемуазель Гринграсс? — пробормотал он с долей ехидства, привалившись плечом к стене. — Что, опять хочешь спасти меня от самого себя?

— Это был бы слишком лёгкий способ поднять себе настроение, — невозмутимо ответила она. — Да и зачем повторяться? Ты всё равно не слушаешь... Так что я просто уберу с маршрута потенциальную катастрофу.

— Получается ты сменила тактику и теперь просто будешь ходить за мной как тень? — Тео хрипло усмехнулся и с вызовом приподнял бровь. — И что, даже не спросишь, где я был?

— А зачем? Мне хватило одного взгляда, чтобы составить примерный список, — голос оставался ровным. Не из высокомерия — из прагматизма. — Да и ты всё равно соврёшь.

— Ты всегда была слишком проницательной. Как диагноз: ни грамма утешения — только клинический холод.

— Потому что утешение для тех, кто хочет что-то изменить, — она сделала шаг в сторону и слегка повернулась корпусом, жестом пригласив его идти. Не приказ, не просьба — просто выбор, который по-хорошему не обсуждают. — Пойдём. Напомню, где находится твоя спальня... Пока об этом не позаботился Филч.

Тео не двигался. Несколько секунд просто смотрел на неё, как будто взвешивал — не её слова, скорее собственную усталость. Потом оттолкнулся от стены и пошёл следом. Не послушно — из уважения. Только Дафна умела направлять, не приказывая.

Она шла рядом. Не касаясь, не оглядываясь, но не позволяя споткнуться — так, словно удерживала от пропасти хотя бы на один вечер. В Тео было слишком много пустот, которые он пытался заполнить дурманом, и это бесило её ещё сильнее, чем его привычная язвительность. Не потому, что он был проблемой... Он был другом. И именно поэтому Дафна не могла спокойно наблюдать, как Нотт сдаёт себя в аренду собственным демонам. В её картине мира наркотики не были символом бунта. Скорее это было равносильно сдаче позиций — добровольной капитуляции перед хаосом. Личное фиаско, которое почему-то романтизировали. Тео называл это способом «остановить шум в голове», но для неё это никогда не было лекарством — только отсрочкой. И она не могла простить ему того, что он, один из немногих, кто знал, как держать форму, теперь выбирает растворение. Пьяное, приторное, без чести.

У дверей спальни он остановился, облокотившись на косяк, как будто телу нужна была хоть какая-то точка опоры. Повернул голову — не глядя прямо, но с лёгкой усталой усмешкой, словно это он провожал её.

— Спасибо за эскорт, Гринграсс. Как всегда: идеальная, холодная и с видом, будто мы все для тебя мусор, — зло и нарочито громко бросил Тео. — Но знаешь, ты могла бы хоть раз оставить меня в покое, хотя... Не могу не признать, твоя привычка всё контролировать, ммм... Просто чудо!

Она посмотрела на него почти с сожалением. Только уголки губ слегка дрогнули — не в улыбке, а как тень того, что не было произнесено. Но ответила абсолютно спокойно, не давая эмоциям ни малейшего выхода.

— Ты можешь лучше, — и отвернулась, не оставляя ему ни шанса на продолжение. За спиной послышалось короткое безрадостное хмыканье и звук закрывающейся двери.

Она сделала пару шагов, позволив себе один выдох — долгий, как будто выпускала из лёгких не воздух, а напряжение. И тут же боковым зрением заметила Малфоя. Тот стоял, привалившись к перилам лестницы, будто бы случайно. На самом деле — идеально рассчитанно: полутень, перспектива, архитектурный драматизм. Выглядел он при этом, как всегда, безукоризненно, и в то же время уставшим настолько, что хотелось накрыть его пледом и привести в чувства хорошей пощёчиной. Не из жалости — из принципа.

— Тебе не надоело его спасать? — бросил Драко, не поднимая взгляда. Голос сухой, с тем характерным нажимом, который звучал как сарказм, но ранил чуть глубже.

Дафна остановилась и повернула голову, чтобы видеть его профиль.

— Нет, — ответила она честно и впервые тихо, не выстраивая идеальную фразу. — Потому что, если однажды он захочет быть спасённым, а рядом никого не окажется... будет хуже.

Малфой всё-таки посмотрел на неё — со скепсисом, за которым пряталась привычная утомлённость.

— Неужели тебе всё равно? — спросила Дафна, сдвинув брови чуть сильнее, чем обычно позволяла себе.

— Это его выбор, я — предпочитаю не вмешиваться. Неблагодарное это занятие, и странно, что ты до сих пор этого не поняла.

Она ничего не ответила. Не потому, что не нашла слов — просто не захотела бросать их в глухую стену. Нет, Драко не был мальчиком, который устраивает трагедии в коридоре, он скорее был тем, кто всегда наблюдает за краем. Даже если сам стоит у него. Дафна понимала, что он не циник. Он — трещина, красиво зашлифованная серебром. Её зеркало, но не в эмоциях — в структуре. Такой же отшлифованный, поломанный, встроенный в механизм фамилии. И общее умение не выносить чувства наружу было тем самым швом, что соединял их — невидимо, но прочно. Между ними никогда не было дружбы в привычном смысле. Ни душевных бесед, ни совместных секретов. Они не делились — они соразмеряли. Говорили мало, но точно. И, как ни странно, именно это вызывало доверие. Малфой мог быть невыносимым, язвительным, непрощающим, но... он не предавал. И не спрашивал, что с ней. В этом тоже была форма заботы. Он был стабильностью — не тёплой, но знакомой. Она всегда замечала, когда Драко уходит в себя, как сжимает кулаки в кармане, когда злится. Как иногда на полсекунды стискивает челюсть, когда слышит имя отца. И даже в этом он оставался ей ближе многих.

Дафна вынырнула из мыслей и посмотрела на него вновь. Свет от факела скользнул по его щеке, выделив бледность и нервный изгиб скулы.

— Пойдём прогуляемся. Пока ты не врос в эти перила окончательно.

Он хмыкнул, но не стал возражать. Пара поворотов, лестница вверх и через какое-то время они вышли на подвесной мост, где камень сменился скрипучими досками, а под ногами зияла высота. Вдалеке шумели воды Чёрного озера, чуть поблескивающие от лунного света, за ним виднелись холмы, погружëнные в дымку. Над головами ухали совы — одна, вторая, третья, и всё это напоминало странную перекличку, как будто небо проверяло, кто ещё остался в строю.

Драко облокотился на тёмный брус, извлекая сигарету. Подкурил, прикрыв пламя на кончике палочки ладонью, и, сделав короткую затяжку, выдохнул. Дафна машинально достала свою пачку, раскрыла её не глядя... но пальцы нащупали лишь пустоту. Она хмыкнула себе под нос, почти беззвучно, с тем самым оттенком изысканной раздражённости, которым в их кругу пользовались вместо ругательств. Конечно... Астория. Её святая крестоносная миссия по «оздоровлению семьи» не знала ни границ, ни жалости. Особенно если речь шла о борьбе со «злом» в виде табака, упадка духа или спасении старшей сестры от морального разложения. Убедить не получилось — значит, надо саботировать.

— Ну надо же... — протянул Драко и в голосе мелькнуло что-то среднее между насмешкой и сочувствием. — Сколько лет прошло, а ты всё ещё не можешь обуздать собственную сестру. Очаровательная беспомощность.

— Для неё мои сигареты — смертельный яд. Практически оружие массового поражения, — отозвалась Дафна, протягивая ладонь. — Угости даму. И давай без трагических метафор — я устала, а ты недостаточно остроумен, чтобы их оправдать.

— Ты не производишь впечатления дамы в беде, — фыркнул он, но портсигар протянул. — Хотя стиль у тебя, безусловно, драматичный.

— А ты не производишь впечатления человека, способного обуздать собственный язык, — спокойно парировала она. — Но, смотри, продолжаешь им пользоваться.

— Прекрасно. Мы оба воплощение ложных ожиданий, — он усмехнулся беззлобно, и всё же с намёком. — Признаюсь, я скучал по нашим беседам. Единственные, где можно быть высокомерным без риска получить по лицу.

— Потому что я ограничиваюсь словами, — уточнила Дафна. — Хотя иногда жалею о своём пацифизме.

Она вытянула сигарету с той выученной грацией, будто принимала фамильное кольцо. Подкурила и сделала затяжку, позволяя дыму заполонить лёгкие. Несколько секунд они молчали, вглядываясь в темноту.

— Что у тебя произошло с Кэтрин? — спросила она, будто между делом, не поворачивая головы.

Драко повёл плечами — жест едва заметный, но говорящий: не хочу обсуждать, но понимаю, что не отвертеться.

— Ты удивительно ловко маскируешь допрос под светскую беседу, — пробурчал он. — Ещё пара фраз, и я почувствую себя на приёме у Риты Скитер.

— А ты удивительно наивен, если думаешь, что это не одно и то же. Особенно в нашем кругу.

— Неужели вы с ней стали настолько близки, что она соизволила поделиться своими... чувствами?

Дафна едва заметно усмехнулась. В уголках губ — намёк на превосходство, как будто за её спиной стояла сеть из дюжины шпионов и нескольких аналитиков, а не один единственный Блейз Забини с бокалом вина и привычкой слишком живописно пересказывать чужую личную драму.

— У меня свои источники, — отозвалась она буднично. Достаточно, чтобы он понял: не спрашивай, всё равно не скажу.

— Я запутался, — признался он после короткой паузы, в голосе — злость на самого себя. — Не знаю, что сделал не так. Вернее, знаю, но не считаю, что это настолько серьёзно, как она решила.

— И ты ей это объяснил?

— Нет, — он криво усмехнулся. — Четыре дня, как идиот, избегаю, молчу, жду подходящего момента. Думаю, что найду нужные слова, а каждый раз, когда её вижу... просто не могу открыть рот.

Дафна закатила глаза так выразительно, что Драко даже не понадобилось смотреть на неё, чтобы это почувствовать. Её сигарета догорела почти до фильтра.

— Великолепно, — произнесла она, затушив ту о камень. — Драко Малфой, мастер стратегии и наследник древнего рода, выбрал тактику страуса. Очень зрелый подход.

— Это не совсем так... — начал он, но осёкся, потому что Дафна уже повернулась к нему лицом. В её взгляде не было обвинения, только чёткое понимание масштаба идиотии.

— Драко, соберись, — голос стал низким и ровным, словно она и впрямь отдавала приказ. — Завтра после уроков. Класс рун. Вы сядете и поговорите. И ты скажешь всё, что должен был. Я всё устрою.

Он приподнял бровь, но возражать не стал. Слишком хорошо знал, что это бесполезно.

— Ты удивительно любишь командовать.

Дафна посмотрела прямо на него. Не высокомерно, нет. Просто как человек, который больше не хочет, чтобы ещё одна история заканчивалась молчанием.

— Кто-то же должен держать этот хаос в узде, — отозвалась она, элегантно развернувшись.

Он хмыкнул. Сигарету докуривать не стал — выбросил вниз, во тьму, и пошёл за ней, не дожидаясь приглашения. Потому что Дафна Гринграсс не уговаривала. Она просто делала шаг — и мир подстраивался.

***

Утро пятницы наступило без предупреждения — зеленоватым светом из окон и внутренним ощущением, будто неделя длилась не пять, а все пятнадцать дней. Дафна сидела перед зеркалом, застёгивая мантию неспешно, почти механически. Мысли шли параллельно: список задач, обрывки диалогов, незаконченные домашние задания. Всё внутри гудело от усталости, и она не могла решить, что раздражает сильнее: ощущение, что всё рушится, или её ближайшее окружение, методично выносившее ей мозг всю неделю. И, как аперитив к этому меню, — факультетская вечеринка, организацией которой, по какой-то извращённой логике, теперь занималась тоже она.

Пэнси уже стояла у выхода, нервно постукивая носком туфли по полу, будто хотела этим заглушить собственные мысли. Взгляд напряжённый, чуть расфокусированный, как у человека, который дважды ошибся и теперь компенсирует это отсутствием эмоций. Астория сидела на своей кровати, неторопливо завязывая ленту в волосах, беззаботно болтала ногами и улыбалась так мягко, что Дафну на миг передёрнуло от контраста.

Младшая сестра всегда была... другой. Слишком светлой, слишком подлинной. Как будто родилась без внутреннего цензора, которому так усердно поклонялись в их семье. Тёплая, как июльский вечер, и такая непригодная для слизеринской выучки, что Дафна порой искренне не понимала, как они вообще могут быть родными. Астория будто избежала мутации, не получив ни одной из тех колючек, которыми дети их круга обрастали уже к одиннадцати. Даже во сне она будто светилась. Когда‑то Дафна уговаривала Трейси Дэвис поменяться с ней комнатами, нарушая правила ради того, чтобы быть ближе. Хотела защитить — и впустила в жизнь лавандовый чай, ночное хихиканье, разбросанные по полу книги... и постоянные кражи сигарет. Из лучших побуждений, разумеется.

— Идём уже? — поторопила Астория, глядя на неё снизу вверх. Мягкость, которой невозможно сопротивляться, словно она нажимала на совесть подушечками пальцев. — Давай, Даф, иначе опоздаем. И знаешь, если снова не останется сливового варенья, это будет на твоей совести. Хотя, конечно, всегда можно уговорить Блейза подкупить домовиков... — она выдержала многозначительную паузу и невинно добавила: — Он ведь у нас умеет быть находчивым, когда дело касается тебя.

Дафна глубоко вдохнула — не чтобы собраться с силами, а чтобы вернуть себе холодное самообладание. Кивнула и поднялась. Пэнси вышла первой, Астория последовала за ней. Дафна на мгновение задержалась перед зеркалом, бросив последний оценивающий взгляд на собственное отражение...

В гостиной, словно по злой иронии, первым делом бросился в глаза Тео, растянувшийся на диване. Лицо бледное, под глазами глубокие тени — живое напоминание об очередной ночи, которую он посвятил саморазрушению. На полу валялась его мантия, и, кажется, он даже не переодевался. Пэнси застыла на пороге. Смотрела на него, и Дафна могла бы назвать с десяток эмоций, перемешанных в её взгляде: вина, боль, стыд, беспомощность. В следующую секунду Паркинсон сорвалась с места и почти бегом вылетела за порог, не сказав ни слова. Астория проследила за ней взглядом, чуть нахмурилась, но комментировать не стала. Дафна устало качнула головой: сил вникать в чужие драмы у неё уже не было.

— Тео, — произнесла она ровно, без нажима, но с тем оттенком, при котором даже профессор Биннс иногда «оживал». — Поднимайся и иди в спальню, пока тебя никто не заметил. Пожалуйста...

Он не пошевелился. Только приоткрыл глаза, и уголок рта дрогнул.

— Не лезь в мою жизнь, Гринграсс.

Его голос был хриплым, сдавленным, и Дафна невольно сжала челюсть, но промолчала и направилась к выходу, увлекая за собой сестру. Сегодня она не собиралась спорить. Потому что, если и есть на свете предел у терпения, — то пятница в Хогвартсе была чертовски близка к нему.

Вот только этот день не спешил останавливаться, продолжая добивать её — без изысков, пауз и права на передышку. За завтраком Пэнси изображала оскорблённую принцессу, Блейз и Кэтрин устроили цирковое шествие, младшекурсницы хором всхлипывали из-за выговора МакГонагалл, а с другой стороны Дафну дёргал за рукав четверокурсник, который всё надеялся, что она «замолвит словечко», и его отработки чудесным образом испарятся. Действительно, она ведь запросто могла отменить приказ декана, просто взмахнув мантией. Где-то на горизонте маячили Уоррингтон с Флинтом, уверенные, что за каждый напоминательный кивок им кто-то начислит премию. И в эпицентре этого бедлама — Дафна Гринграсс, выжатая, но по-прежнему безупречная. Она механически кивала, отвечала, фильтровала и не позволяла себе ни намёка на срыв.

На уроках она сидела с прямой спиной и отсутствующим взглядом. Мысленно сортировала оставшиеся задачи и пыталась вникать в рассказ профессоров, параллельно делая аккуратные, чёткие записи. Время от времени её взгляд непроизвольно цеплялся за Вэберн и Забини. Те болтали, переглядывались, несли ерунду вполголоса. Кэтрин смеялась над чем-то, что шептал ей Блейз, откидывалась на спинку стула, чертила что-то в тетради — абсолютно не тревожась о последствиях. И вот эта беспечность выбивала из колеи сильнее всего. Потому что Кэтрин не была глупой: она прекрасно понимала, как устроен их мир — и всё равно делала по-своему. Жила громко, неправильно, эмоционально. Без страха упасть в грязь. Без страха быть неидеальной. Она жила так, будто небо и вправду обрушится, если её не услышат.

Ирония заключалась в том, что людей их круга такие, как Кэтрин, должны были раздражать. Вызывать пренебрежение и снисходительность. Но с Кэтрин Вэберн ничего не работало по инструкции. Она была не просто непригодной для системы — она была невозможной. А для Дафны, которая верила в порядок так отчаянно, что это само по себе граничило с безумием, появление этой девушки и вовсе стало разрушительным.

***

— Идите, я догоню, — бросила Кэтрин и свернула в противоположную сторону.

Блейз провожает её взглядом, а потом с тем самым ленивым артистизмом, ставшим его визитной карточкой, подхватывает Дафну под локоть и, не спрашивая разрешения, утягивает к лестнице, ведущей к подземельям.

— Миледи, — протягивает с преувеличенной вежливостью, в которой, к сожалению, была масса обаяния. — Не желаете ли вы составить мне компанию в одном совершенно бессмысленном и, возможно, слегка незаконном мероприятии? Обещаю: ни одного морального выбора. Только веселье и отсутствие последствий.

— Откажусь, — отрезала Дафна, ловко высвобождая руку. — В отличие от вас двоих, я не могу позволить себе забивать на всё подряд.

Блейз будто на миг теряет привычную усмешку — не обижается, нет, просто фиксирует границу. Кивает коротко, почти сочувственно.

— Когда-нибудь ты поймёшь, что это лишает тебя удовольствия, — бросает он на прощание и исчезает в тени коридоров.

Она не смотрела ему вслед. Просто продолжила идти вперёд, будто в этом и не было никакого выбора. Лестницы послушно подстраивались, камень под ногами казался холоднее обычного, и в груди, как назло, разрасталось раздражение. Не на Блейза — на себя. Потому что Дафна умела оставаться ровной в разговоре, но не всегда — внутри. Там, в чертогах собственной дисциплины, где всё имело место и объяснение, Блейз был ещё одним сбоем в системе. Логика подсказывала: лёгкость — это ненадёжно. А интуиция, зараза, нашёптывала: ты просто завидуешь. И она действительно не раз признавалась себе: Забини ей импонирует.

Ей нравилось, как он говорил. Как шутил и попадал в точку. Как обращался с людьми — вежливо, но с той мерой цинизма, которая сразу устанавливала дистанцию. Как будто Блейз Забини никому ничего не должен. Даже себе. Дафна знала — он менял девушек, как перчатки, и при этом никто не мог на него по-настоящему злиться. Он всегда был честен в своём безразличии. Он жил, будто всё это — спектакль. Красивый, дерзкий, блистательный. А она — будто это шахматная партия, где каждая фигура должна знать своё место. Он был хаосом, в котором всё удивительным образом складывалось. Она — порядком, за который, похоже, никто, кроме неё, не держался. И, возможно, именно поэтому он раздражал. Потому что в нём было то, чего не было в ней. И потому что Дафну втайне пугала мысль, что когда она сломается — он уйдёт первым.

Она на миг остановилась у поворота и провела пальцами по виску, пытаясь унять назойливую пульсацию. Сегодня — вечеринка. Завтра — уборка последствий. А сейчас... сейчас ей просто нужно было пару минут тишины. Без чьих-то эмоций, без просьб, без жалоб, навешанных ей на плечи, как мантии с чужими инициалами. Астрономическая башня была её местом как раз для таких случаев. Не по праву, как спальня или факультетская гостиная. И не официально, как фамильная ложа на Турнире. По ощущению. Холодный, разреженный воздух здесь срывал маски сам по себе — и ей это нравилось. Каждый шаг по винтовой лестнице был почти ритуалом: неспешным, выверенным, тихим. Иногда ей казалось, что она поднимается не наверх, а внутрь себя. Туда, где всё, что невозможно сказать, лежит аккуратными слоями, как папки в семейном архиве.

Порыв ветра ударил в лицо, и Дафна прикрыла глаза, позволив волосам сорваться с плеч, испортив укладку. Подойдя к стене, она отодвинула край гобелена и достала узкую деревянную шкатулку. Запах мяты и табака мягко ударил в нос: привычный, успокаивающий. Компромисс между пафосом и зависимостью. Пачка была на месте.

— До сих пор не нашла, — она провела пальцами по краю и хмыкнула, почти ласково. Щелчок зажигалки, глубокий вдох.

Курить она начала на втором курсе. Не из желания казаться взрослой, не из стремления быть «плохой девочкой». Просто однажды поздней осенью она сидела в библиотеке, зажав между пальцами гусиное перо, и вдруг осознала — пусто. Ничего не хочется. Ни высших баллов, ни признания. Даже не хочется доказывать, что достойна фамилии. Только вязкая тишина внутри. И в этот момент кто-то в углу, у окна, прикурил. Терпкий дым скользнул по воздуху, и Дафна подумала: может, если вдохнуть это в себя — внутри станет тише? Она украла свою первую сигарету у старшекурсника. Выкурила её на балконе за библиотекой, держа осанку идеально прямой, как будто её кто-то видел. Как будто она всё ещё старается. С тех пор курение стало её тайным ритуалом. Она прятала сигареты с той же тщательностью, с какой прятала усталость. Каждая затяжка не давала покоя, не успокаивала, не вела к облегчению, но в дыму можно было делать паузы. Выдыхать тишину. И, пусть всего на пару минут, не быть собой.

Она стояла у самого края, опершись локтем о каменное ограждение. Под ногами — Хогвартс. Вылизанный солнцем, шумный, нелепый. Утомительно живой. За озером дымились очертания Запретного леса — и, как назло, сегодня там было тише, чем в её голове. Дафна сделала ещё одну затяжку и медленно выдохнула. Её пальцы больше не дрожали. Сигарета таяла между ними с равнодушием, на которое она бы хотела быть способной сама. Весь этот день был как плохой фарс: Блейз, Кэтрин, Пэнси, Тео, Маркус, факультет... Она затушила сигарету, глядя на тонкую линию дыма, ускользающую в небо. И на секунду допустила мысль: вот бы тоже — испариться. Не исчезнуть навсегда. Просто... на денёк стать кем-то другим... Кем-то вроде Блейза. Или Астории. Хоть на час.

Вернувшись в спальню, Дафна даже не сняла мантию. Просто прошла мимо зеркала, села за стол и вытянула перед собой чистый пергамент. Письмо матери. Очередной отчёт с фронта внешнего благополучия: тон выверен, орфография безупречна, пунктуация — как военный парад. Всё «в порядке», она «соответствует», «приглядываю за сестрой», «сдала эссе по трансфигурации раньше срока», «поддерживаю связь с нужными учениками». Конечно, в этом письме не будет ни слова о том, что Малфой больше не спускается в гостиную и курит в одиночку на балконе, что Кэтрин связалась с Уизли, а сегодня с Блейзом они весь день валяли дурака, прикрываясь очками после очередной ночной вылазки с Тео. Что сам Тео снова где-то между срывом и провалом, а Пэнси — миниатюрная драма в пятнадцати актах — окончательно слетела с катушек, опять же, благодаря тому самому Тео. Этот парень, кажется, стал её персональным проклятием: если где-то случается эмоциональный пожар — можно не сомневаться, в центре будет Нотт.

Дафна чуть не выругалась вслух. Но нет, не по статусу. Некоторые девочки рождаются с венцом на голове — у неё он был из терновника. Вырезанный по лекалам материнских ожиданий, сплетённый из сестринского долга и закреплённый перфекционизмом, который уже не лечится. Она носила его молча. С достоинством. Почти аристократическим безмолвием, от которого другим становится неловко. Перо в пальцах скрипнуло — она сжимала его так крепко, что побелели костяшки. В отражении в стекле — пустота. Вычищенная, стерильная, как музейный экспонат: «Слизеринка. Экземпляр контролирующий. Вид хрупкий, но не ломается». И от этой витринной версии себя стало невыносимо.

Дафна посмотрела на недописанную строчку: «мне нравится зельеварение...». Ну конечно. Как и быть громоотводом. Она резко скомкала пергамент, хруст бумаги прозвучал в тишине почти вызывающе. Дафна поднялась, подошла к камину и с холодной отрешённостью бросила клочья внутрь. Пламя жадно проглотило фразы вроде «я справляюсь», «у нас всё хорошо», «я держу ситуацию под контролем». Там не было ни «я устала», ни «отстаньте от меня», ни — «почему всё снова на мне?» Она села на подоконник, прикрыла глаза и прислонила голову к каменной раме. В темноте за стеклом плавали светящиеся медузы озера, чужие, неподконтрольные...

***

Дафна Гринграсс не спешила. Она выбирала платье так же, как вершила судьбы — без видимого волнения, без колебаний. Глубокий изумрудный шёлк, открытые плечи, вырез, отточенный до миллиметра — чтобы цеплял взгляд, но не давал повода. Волосы собраны намеренно небрежно, как будто спешила, хотя каждый выбившийся локон был оставлен осознанно. Макияж, чтобы лишь подчеркнуть то, что и так нельзя было не заметить. Аромат — миндальный, почти неуловимый, но точно запоминающийся. Стиль был их негласным дресс-кодом: упадочная роскошь в её лучшем виде.

Дверь распахнулась резко, с треском ударившись о стену. Пэнси стояла на пороге, пошатываясь, взгляд блуждал, словно она забыла, зачем пришла, но ненависть в глазах не оставляла сомнений.

— Конечно, — голос сочился ядом. — Наша несгибаемая Дафна Гринграсс. Всё под контролем, верно?

— Что на этот раз, Пэнс? — Дафна не обернулась, продолжив застёгивать цепочку на шее. — Очередная истерика?

Пэнси фыркнула и шагнула ближе. От неё несло алкоголем и духами, смешанными в удушливый коктейль отчаяния.

— Тебя не тошнит от собственного совершенства? Хотя нет... Ты же любишь наблюдать, как мы все ползём на коленях и ломаемся, верно? Вот уж кто всегда выходит сухой из воды.

Дафна наконец развернулась к ней лицом. Намеренно спокойно, чтобы это не задевало ещё сильнее.

— Достаточно, — спокойно сказала она, надевая вторую серёжку. — То, что вы с Тео расстались — не моя вина. И уж точно не я вливаю в тебя огневиски каждую ночь. Так что, пожалуйста, не проецируй на меня свои драмы, я и так сегодня выслушала достаточно нытья, — Пэнси открыла было рот, но Дафна вскинула указательный палец. — И не надо делать вид, что твой срыв — это какая-то форма глубины. Это просто срыв, Пэнси. Твой. Личный.

Паркинсон сделала ещё один шаг навстречу, глаза блестели, дыхание сорвалось в хриплый смешок.

— Ах вот оно что! Конечно, куда мне до тебя! Ты же всегда выше... Думаешь, ты лучше меня? Думаешь, ты лучше всех нас, потому что не даёшь себе слабину? Не смеши! Ты просто боишься позволить себе почувствовать хоть что-то.

— Я не боюсь, Пэнси, — Дафна задержала на ней взгляд, внутри что-то болезненно ёкнуло. — Я просто не позволяю себе быть такой жалкой.

— Жалкой?! — она повысила голос, руки задрожали. — Жалкой ты называешь ту, которая любила человека, а потом сама себя вынудила его бросить, потому что иначе бы всё рухнуло?! Да пошла ты, Гринграсс! Ты думаешь, что если молчишь и носишь своё хладнокровие как оберег, то тебя никто не ранит? Ты не сильная, ты пустая! И уж точно не хорошая подруга!

Дафна не отступила, лицо оставалось невозмутимым, только губы чуть сильнее сжались.

— Хочешь меня ранить, Пэнс? Вперёд. Если тебе станет легче от того, что ты обвинишь меня в своих неудачах, я готова это принять. Но не смей говорить, что я не была тебе подругой. Я прикрывала тебя, когда никто не хотел этого делать. Я не обсуждала за спиной. Я не втягивала других, когда вы с Тео сжигали всё, что можно. Я была единственной, кто собирал тебя по кускам, прикрывая от всеобщего позора. И ты сейчас здесь, потому что прекрасно знаешь, что я права. И это — бесит тебя больше всего.

Пэнси замолчала, грудь тяжело вздымалась. В её взгляде смешались ненависть, боль и бессилие. Наконец, она схватила клатч Дафны со стола и с вызовом процедила:

— Посмотрим, что останется от твоей правоты завтра, Гринграсс.

Она развернулась, громко хлопнув дверью. Дафна медленно выдохнула, снова повернувшись к зеркалу.

— Только верни сумку в сохранности, — сказала она в пустоту, и даже эта реплика прозвучала безупречно отстранённо.

***

В гостиной уже было людно. Астория болтала с подругами. Драко по-прежнему не соизволил вернуться из лазарета. На диване у входа, в рассеянном полумраке ламп, она заметила Кэтрин и Блейза. Дафна ненадолго задержала взгляд, а затем подошла к столу и налила себе смородиновый ром — тёмный, густой, с терпким послевкусием. Сделала небольшой глоток, наслаждаясь тем, как напиток обжигал горло и снимал напряжение. Она опустилась в кресло неподалёку, задумавшись. Отношения Пэнси и Тео изначально казались ей несерьёзными, очередной факультетской драмой. Но Дафна не могла не заметить, как Паркинсон постепенно погружается в эту историю всё глубже, и ей действительно было жаль, когда родители Пэнси настояли на разрыве. В конце концов, даже глупости бывают искренними... Когда Дафна снова обернулась, Кэтрин уже исчезла. Зато к ней стремительно приближался Блейз.

— Добрый вечер, леди Гринграсс, — голос тягучий, с легкой издёвкой. — Уж не нарочно ли вы выжидали, когда все начнут терять форму, чтобы появиться и затмить их?

— Блейз, ты же знаешь, я не нуждаюсь в эффектных приёмах. Моё присутствие — уже событие.

— Прости, забыл, с кем имею дело, — он приподнял руки, будто сдавался, но в его глазах блеснуло озорство.

Они замерли на мгновение — два филигранных персонажа одного театра, где каждый понимает язык подтекста лучше, чем прямой смысл.

— Где твоя спутница по моральному распаду? — спросила Дафна, потягивая ром.

— Ты про Кэтрин? — Блейз изогнул бровь. — Ушла куда-то. Возможно, спасать мир. Или сражаться с внутренними демонами. Или просто захотела тишины. Иногда в её голове шумнее, чем на этих вечеринках.

Дафна коротко кивнула. Что-то в тоне Блейза было неслучайным. И в лёгком блеске глаз. И в том, как он чуть подался вперёд, ближе к ней, в пределах их негласной дистанции.

— Так чем вы там развлекались прошлой ночью? — спросила она без тени любопытства. Это было не про интерес — про то, чтобы удержать его в разговоре и сбить собственный эмоциональный след после встречи с Пэнси.

Блейз чуть придвинулся, и в его глазах отразилось что-то провокационное. Он достал из кармана небольшой бархатный мешочек и чуть покрутил его в руках, словно взвешивая.

— Новинка от полутайных алхимиков Хогсмида. Название идиотское — «поцелуй Эриды», — бросил он небрежно. — Эффект: лёгкая эйфория, зрение становится чуть мягче, грани реальности — чуть податливей.

Дафна прищурилась, уловив подтекст.

— Не думала, что тебе нужно это, — спокойно произнесла она.

— Конечно нет, — Блейз улыбнулся, высыпая на ладонь несколько блестящих конфет. — Но иногда любопытство перевешивает здравый смысл.

Дафна разглядывала мерцающие кристаллы в его руке, когда рядом возник Тео — как всегда неожиданно, будто вырос из тени. Он поставил свой стакан на край стола с мягким стуком и, не глядя, налил себе джин. А потом всё-таки повернул голову, будто только сейчас заметил их.

— Гринграсс и алхимия расслабления? Даже звучит неправдоподобно. Она же предпочитает быть скованной до последнего вздоха. Или ты, Даф, наконец решила присоединиться к нам, смертным?

Она неспешно перевела на него взгляд — холодный, ровный, и только слегка блеснувший чем-то опасным.

— Осторожнее, Нотт, твоя язвительность становится однообразной.

— Может быть, — Тео пожал плечами. — Но признай, иногда скучно быть идеальной, не так ли?

Дафна задержала дыхание. В его словах была та самая грань, которую она никогда не пересекала, но... Сегодня усталость была сильнее осторожности и она уже знала, что сделает это. Знала ещё до того, как Тео открыл рот. Просто позволила ему считать, что это он её убедил.

— Хорошо, Тео, предположим, ты прав. Возможно, я действительно не понимаю, от чего отказываюсь, — сказала она вдруг, откидываясь в кресле. — Предлагаю пари. Если я ошибалась и ты победишь, я признаю это и перестану влезать в твою жизнь.

Блейз чуть нахмурился и попытался убрать руку, но Дафна уже выхватила конфету, не позволяя ему вмешаться.

— Даф, не стоит...

— Почему? Пусть хотя бы на один вечер всё катится к чёрту.

Она положила кристалл на язык и почувствовала, как сладость тает, оставляя лёгкое покалывание, будто крошечные искры разгораются у нёба. Вкус стал глубже, чуть пряным, с тонкой металлической нотой, принося лёгкое головокружение. Тео смотрел на неё не то с вызовом, не то с восхищением, словно до сих пор не верил, что она решилась.

— Уверен, ты не пожалеешь, — сказал он тихо, почти уважительно.

Спустя время Дафна почувствовала, как внутри постепенно распускается тепло, растворяя усталость и контроль. Она улыбнулась — впервые за долгое время без необходимости, без сдержанности, легко и свободно. Блейз бросил раздражённый взгляд на Тео, на что тот лишь поднял бокал в безмолвном тосте, пожал плечами и удалился. А она сделала ещё один глоток, позволяя себе погрузиться в странную, завораживающую лёгкость этого вечера. Музыка в гостиной изменилась — ритм стал пульсирующим, почти телесным. Дафна вдруг почувствовала, как тело просится в движение, словно внутри неё вскрыли резервуар с запретным весельем. Она поднялась с кресла — чуть резче, чем собиралась — и, не дожидаясь приглашения, потянула Блейза за руку.

— Потанцуй со мной, — сказала она, и хоть голос звучал беззаботно, в глазах всё ещё отражалась холодная искра разума.

Они вышли в центр, в самое пульсирующее сердце вечера. Свет от ламп ломался в боковых зеркалах, музыка отражалась в движениях, в резких разворотах и замедлениях. Она двигалась, как будто сбросила кожу, и даже смеялась, так живо, будто от этого зависела её свобода. Блейз удерживал её за талию, подстраиваясь под темп. Танец напоминал дуэль, в которой страсть была оружием, а контроль — уже не союзник.

— Ты правда решила поиграть в то, что презираешь? — спросил он, наклонившись к её уху. Голос мягкий, но в нём сквозила досада. — Никогда не думал, что доживу до этого зрелища.

— Потому что это было необходимо, — ответила Дафна, не сбавляя ритма. — Возможно, теперь я смогу понять Тео. Возможно, мне нужно было пройти через его хаос, чтобы хоть раз в жизни не быть сверху.

— Думаешь, это решение? — он прижал её к себе чуть ближе. — Что теперь он начнёт слушать тебя, потому что ты... приняла дозу?

Дафна откинула голову, встречаясь с его взглядом. Они ещё кружили несколько секунд, прежде чем она снова заговорила:

— А ты? Почему спрашиваешь? Ты же сам принёс это.

Блейз помедлил с ответом, и в его лице на мгновение проступила серьёзность.

— Я не употреблял. Тео отдал мне часть, чтобы не сорваться. Он, как бы это ни звучало, понимает последствия лучше, чем кажется.

Слова застряли в воздухе. На лице Дафны что-то дрогнуло — странная смесь уважения и горечи, как будто это признание в одно мгновение подсветило всё, что она сама только что сделала. Музыка ещё гремела, тело двигалось по инерции, но танцевать ей уже не хотелось. Что-то было не так...

— Мне нехорошо, — сказала она негромко, чуть сжав пальцы на его предплечье. — Уведи меня отсюда. Пожалуйста...

Он не ответил сразу, задержал взгляд, оценивая не слова — состояние. Видел, как на смену блеску в глазах пришла тревога, как плечи чуть осели. Выдох, короткое напряжение в челюсти, как будто хотел что-то сказать, но передумал. Потом кивнул, и сжал её запястье — не чтобы удержать, — заземлить. Он повёл её сквозь толпу, туда, где не было ни огней, ни громкой музыки — только остатки тепла и тень возвращающейся реальности. Коридоры, казалось, растянулись, превратились во что-то мягкое, текучее. Мир, как разлитое вино: запахи резкие, звуки глухие, каждый шаг будто по воде. Дафна сжимала руку Блейза, но почти не чувствовала пальцев. Только где-то в глубине осознание, что сердце выбивается из ритма, а язык во рту словно ватный. Ванная комната оказалась спасением. Блейз провёл её внутрь, запер за собой дверь и только тогда обернулся, по-настоящему посмотрев ей в лицо.

— Даф...

Она уже присела на край мраморной раковины, обхватив себя за плечи. Руки дрожали. Дыхание сбивалось — не от страха, а от внутреннего срыва, как будто все механизмы, которые столько лет держали её ровной, сломались в один момент. Её трясло. Сигналы сбоили. Пространство искажал шум воды, даже при том, что краны были закрыты.

— Мне холодно, — выдохнула она, почти не шевеля губами. — Но кожа горит.

— Это нормально, такое бывает, — тихо сказал он. — Сейчас пройдёт. Я принесу воды и отведу тебя в спальню. Или могу позвать Асторию.

Он уже сделал шаг к двери, но она резко подняла голову.

— Нет, не уходи! Просто... просто поговори со мной. Если уйдёшь — станет хуже.

Он несколько секунд колебался. Затем кивнул, медленно вернулся, опустился рядом на кафель и пододвинулся ближе, чтобы она могла опереться на него, если захочет. Но она не касалась. Только сидела, сжав зубы так крепко, что скулы побелели.

— Я удивлена, — прошептала она, — что ты не употреблял. Я думала... ты тоже.

— Вот какого ты обо мне мнения, да? — он мягко улыбнулся. — Очаровательно.

Она не ответила. Просто продолжала дрожать. Он замолчал на секунду, потом всё же добавил, почти шёпотом:

— Иногда... просто нет нужды. Я спокойно живу и без этого. Порой — да, почему бы не развлечься. Но не сегодня. И не с тобой. Тебе это не нужно...

— Это правда, — выдохнула Дафна. — Я знала, что это ошибка, ещё до того, как проглотила. Даже сейчас... всё так хорошо, а я всё равно понимаю: это не спасает. Это — иллюзия. Иллюзия, за которую платишь слишком дорого. Но я хотела понять. Хотела...

Он внимательно смотрел на неё, не перебивая.

— Я не хочу, чтобы Тори... вообще знала об этом, — вдруг сказала она, и голос дрогнул. — Я рада, что она не такая. Что она свободна от всего, что с меня не снимали с рождения. Она светлая. Живая. Настоящая. Я хочу её защитить, но иногда... я сомневаюсь. Во всём. Может, я делаю всё правильно. Может, нет. Я не жалуюсь, просто... устала.

Он потянулся и осторожно обнял её. Прижал к себе, одной рукой поглаживая по волосам — не как любовник, а как кто-то, кто умеет давать тепло без спроса. Она постепенно начала расслабляться и прижалась виском к его груди.

— Мне так хорошо от этого, — прошептала Дафна, не открывая глаз. — Когда ты прикасаешься ко мне.

Он не ответил, только продолжил гладить. И тогда она подняла голову: глаза были мутными от действующих веществ, но в них уже проступала прежняя твёрдость. Она потянулась к нему — медленно, неуверенно, и почти коснулась губами его губ, но...

— Даф, нет, — тихо сказал он, отстраняясь. — Не так.

Она застыла.

— Почему?

Он вздохнул, поднёс ладонь к её щеке, и осторожно, большим пальцем провёл по скуле.

— Потому что это неправильно. Ты не в себе, и я... Не буду пользоваться этим. Ты этого хочешь не из-за меня. Из-за химии.

— Посмотри на меня, — сказала она, и голос больше не дрожал. — Это по-прежнему я. И, как и всегда, я уверена в своём решении.

— Я знаю, — прошептал он, — и ты для меня очень важна. Поэтому я не хочу, чтобы ты проснулась утром с желанием исчезнуть. Хотя бы из-за этого — не сегодня.

— Но что если я больше никогда не рискну?..

— Значит так будет лучше.

— Лучше для кого? — Дафна невесело улыбнулась и качнула головой. — Для тебя, чтобы остаться благородным? Или для меня — чтобы потом жалеть, что единственный раз, когда я решилась по-настоящему, ты ушёл?

Он нахмурился, будто взвешивая каждое слово.

— Я хочу тебя, Блейз, — продолжила она, глядя ему в глаза. — Не завтра, не через год, не в какой-то «правильный момент». Сейчас. Позволь мне почувствовать...

***

Они влетают в спальню — дверь захлопывается за спинами с глухим ударом, и в ту же секунду по дереву пробегает едва ощутимая вибрация запирающих чар. Пульс грохочет в висках, а Блейз, чёрт бы его побрал, выглядит так, будто мир сузился до её плеч, губ и запястий. Дафна не успевает толком вдохнуть — он уже вжимает её в холодную стену, ладонь скользит от поясницы к лопаткам, собирая ткань платья в складки, и притягивает к себе так, что между ними не остаётся ни воздуха, ни путей к отступлению. Другая рука утопает в её волосах, захватывая у основания, вынуждая слегка запрокинуть голову. Он впивается в её губы — поцелуем не резким, а вязким, медленно выжигающим остатки самообладания. Но оставляет пару коротких пауз, будто хочет услышать, как меняется её дыхание.

— Даже не пытайся сейчас думать, — усмехается он, перехватывая её взгляд. — Ты же хотела чувствовать? Так вот — наслаждайся.

Пальцы находят молнию, но он не спешит. Лёгкое движение — и замок поддаётся, однако ткань не падает сразу. Блейз медленно стягивает её вниз, наблюдая, как на щеках Дафны вспыхивает румянец, и вместо того, чтобы сразу освободить её, проводит костяшками пальцев по голой коже вдоль позвоночника. Лишь тогда платье соскальзывает к её ногам. Он отступает на шаг, взглядом обводит изгибы тела. Не хищно — как художник, который видел сотни картин, но всегда знал: именно эта заслуживает отдельного места в его памяти.

— Что? — бросает она, чуть приподняв подбородок. Руки дрожат, но она позволяет себе эту слабость, ощущая в ней странное, пугающее освобождение.

— Я просто решаю, с чего начну, — в его голосе звучит веселье, но взгляд по-прежнему цепкий.

Он опускается на колени, не сводя с неё взгляда, и скользит ладонями по её бёдрам, задерживаясь там, где кожа особенно чувствительна. Каждое прикосновение оставляет след, и Дафна выгибается, чувствуя, как внизу живота нарастает пульсирующее предвкушение. Ткань белья отодвинута в сторону, и спустя секунду горячий выдох касается самой уязвимой точки. Первое движение языка — медленное, почти ленивое, как проба редкого вина; он словно изучает её вкус, отмечая каждую реакцию. Постепенно смещается выше и целенаправленно находит клитор, двигаясь в мерном, гипнотическом ритме. Один палец легко входит внутрь, но не спешит углубляться — сначала мягко растягивает, давая привыкнуть. Второй присоединяется чуть позже, и его другая рука ложится ей на живот, фиксируя и направляя, чтобы движения стали глубже. Её бёдра дрогнули; она застонала и опустила ладонь на его затылок, притянув ближе, совершенно не думая о сдержанности или приличиях. Блейз усилил нажим и поменял темп, но по-прежнему не спешил — наслаждаясь тем, как она откликается.

Она потянула его вверх — их губы встретились, и она ощутила свой вкус на его языке. Короткий смешок вырвался сквозь поцелуй, и этот звук отзывается в нём вибрацией тока. Два шага до кровати — она садится на край и протягивает к нему руку. Блейз подходит без промедления, снова опускаясь на колени. Его губы скользят по животу, поднимаются выше, задерживаются на груди; он обводит языком сосок, слегка прикусывает, а пальцы второй руки опускаются вниз, невесомо касаясь её бархатной кожи. Когда он поднял взгляд, это было не просто любование — он смотрел на неё, как на божество, к которому наконец осмелился прикоснуться. Изгиб бёдер, приподнятая грудь, дыхание, сбившееся от его близости — он впитывал каждую деталь, будто вырезал их в памяти раскалённым лезвием, а жажда и благоговение смешивались в хмельной, обволакивающий разум коктейль. И всё же за этим взглядом пряталось внимание к каждой её реакции — он отслеживал, не теряет ли она контроль над телом из-за того, что в её венах всё ещё гулял дурман.

— Блейз... — начала она, но он тут же уловил её интонацию и, не дожидаясь продолжения, осторожно стянул с неё бельё, склонившись ниже. Язык двигался медленно, методично, вычерчивая на её коже узоры, от которых мышцы сводило в сладкой истоме. Пальцы внутри работали в другом темпе — быстрее, с резкими, точными толчками, словно он знал её ритм лучше, чем она сама. Дафна застонала, опустившись на локти и запрокинув голову. Простыня под пальцами сминалась в судорожных хватках, взгляд расплывался, фокус исчезал. Она прикусила губу, пытаясь удержать себя от крика, но выдох всё равно сорвался — низкий и сдавленный:

— Блейз... пожалуйста...

Он чуть приподнял голову, скользнул взглядом по её лицу, задержавшись на дрожащих ресницах и приоткрытых губах, и уголки его рта изогнулись в почти невидимой усмешке.

— Пожалуйста что? — тихо, растягивая слова, будто давая ей время утонуть в ощущениях ещё глубже. Пальцы внутри сменили ритм — медленнее, глубже, с паузами, которые сводили с ума сильнее любого ускорения. Язык вновь вернулся к клитору, но теперь он чередовал короткие, точные касания с томительными задержками, в которые просто выдыхал ей на кожу. Он знал, что делает, и она это понимала — так же, как понимала, что он не отпустит её, пока не услышит то, что хочет.

— Блейз... — голос сорвался на полувздох, в котором не осталось и тени контроля. — Я... хочу... тебя.

Он улыбнулся едва заметно, так, как улыбаются те, кто уже выиграл, и пальцы внутри сделали ещё одно дразнящее движение. Она застонала, подавшись вперёд, и он, наконец, поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Вот теперь я тебя слышу, — сказал он, глухо, но с той самой мягкой насмешкой, от которой у неё перехватывало дыхание.

Он поднимается, стягивая с себя брюки и бельё одним движением. Член упруго ударяется о живот, и Дафна смотрит — будто зачарованая. Язык невольно скользнул по губам; она сжала бёдра, будто пытаясь удержать в себе это нетерпение. Блейз подошёл ближе, раздвинул её колени, провёл головкой вдоль половых губ. Дафна застонала уже от этого невинного скольжения, а когда он вошёл — медленно, но до конца, — выгнулась и закусила губу, подавляя крик. Он замер внутри, ладонями крепко удерживая её бёдра, и только после этого тихо, почти шёпотом, сказал:

— Смотри на меня.

Она открыла глаза. Во взгляде смешались жажда, обожание и почти хищная сосредоточенность. Он начал двигаться, каждым толчком заставляя её выгибаться навстречу, и это сводило с ума сильнее, чем сам факт близости.

— Быстрее, — выдохнула она, и он подчинился. Темп стал жёстче, толчки — глубже; бёдра Блейза с глухими хлопками встречались с её телом, влажные звуки смешивались со сбивчивыми стонами. Дафна вцепилась в его спину, ногти оставляли ярко-красные полосы, и это распаляло его только сильнее.

Он перевернул её, заранее подложив подушку ей под живот. Вошёл снова, и, прежде чем двинуться, задержался, позволяя ей почувствовать себя в его власти. Дафна выдохнула, упëрлась ладонями в матрас, но почти сразу подалась назад, выгибая спину в точности под его движения. Резкий шлепок по ягодице заставил вскрикнуть, но вместо смущения, как предательство собственной гордости, её накрыло новой волной удовольствия. Он склонился, скользя губами по линии позвоночника, задерживаясь на лопатках, выдыхая тепло на кожу.

— Блейз... — её голос дрожал, но он не сбавлял темпа, одной рукой сжимал грудь, другой — массировал клитор, синхронизируя движения. Дафна сорвалась. Оргазм накрыл внезапно, заставив сжаться вокруг него так туго, что Блейз сам едва не потерял контроль.

— Чёрт, Даф... — он вышел почти до конца и вошёл снова, до упора, с упоением наблюдая, как её тело дрожит под ним. — Ещё хочешь?

Она кивает и прижимается к нему, позволяя себе расслабиться полностью.

Позже — у туалетного столика зеркало запотевает от их дыхания. Он прижимает её, так крепко, будто хочет стереть само понятие расстояния между ними. Её спина упирается в прохладную поверхность стекла, ноги обвивают его торс, и Дафна смеётся, прерывисто, как человек, которому вдруг стало слишком хорошо, чтобы поверить в это до конца. Она выгибается, цепляясь за него, будто боится потерять опору, а он поддерживает, направляет, меняет темп и угол проникновения, заставляя её терять контроль снова и снова. Они двигаются в ритме, который диктует не разум — первобытное знание тел. Каждая новая фрикция как вспышка, как горько-сладкий вкус свободы.

Блейз поднимает её с такой лёгкостью, будто она весит меньше воздуха, и несёт обратно на кровать. Теперь он укладывает её так, чтобы видеть каждую эмоцию на лице: растерянность, восторг, огонь, который распаляет его сильнее любого заклинания. Он покрывает её тело новыми поцелуями, словно молится ей кожей и дыханием. Каждое касание губ оставляет отпечаток — не просто след на теле, а зарубку в памяти. Дафна садится на него сверху, волосы падают на лицо, касаясь его щёк, и Блейз замирает, потому что сейчас она — сама стихия. Грациозная, беззастенчивая, как хищница, которая знает свою силу. Он обхватывает её талию, направляет, помогает найти верный угол, но в этом нет власти — только безмолвная мольба: не останавливайся. Не исчезай.

— Блейз... я... — она не смогла закончить фразу, потому что он снова уложил её на спину, поднял ноги на свои плечи и вошёл. Двигался рваными, выверенными толчками, то выходя на полную длину, то резко углубляясь. Его взгляд цеплял каждое изменение на её лице: губы, чуть приоткрытые в сбивчивом дыхании; в уголках глаз — влага от напряжения и удовольствия; то, как она зажмуривается на секунду и снова ищет его взгляд, будто боится потерять этот контакт.

Он опустился и поцеловал её, ускоряя движение бёдер, и Дафна задыхалась в этом ритме, ощущая, как снова близится разрядка. Кожа была влажной от пота, волосы прилипли к вискам. Оргазм накрыл не взрывом, а как накатывающая волна, вырывая из неё крик и заставляя выгнуться так, что она едва не потеряла опору. Приятные ощущения расползались по всему телу от центра живота до макушки и кончиков пальцев. Блейз держался ещё пару секунд, потом выдохнул хрипло, почти с рычанием, и вышел, доведя себя ладонью, так что вязкие белые капли упали на простыню между ними. Он уткнулся лбом в изгиб её шеи, дыхание постепенно восстанавливалось. Дафна повернула голову, коснулась губами его ключицы. Он ответил, целуя её висок, и пробормотал низко, почти неслышно:

— Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел.

Дафна прижалась щекой к его груди и позволила себе полностью раствориться в тепле его тела. Слушала, как медленно выравнивается его пульс. Ощущала, как пальцы продолжают рисовать узоры на её коже, как будто Блейз всё ещё верил, что она может исчезнуть, если он перестанет её касаться. Она ощущала солоноватый вкус на губах, влажную прохладу простыни под спиной, медленно остывающий жар кожи. Он ещё несколько секунд водил ладонью по её рёбрам, потом неохотно потянулся за палочкой, бросил короткое очищающее заклинание, мягко снявшее липкость и естественные выделения с их тел, а ткань простыни стала сухой и чистой. Но даже после этого он не отпустил — снова притянул к себе, уткнулся носом в её волосы и выдохнул так, будто наконец позволил себе расслабиться.

...и Блейз думает: если она грех — он не хочет быть спасённым.