36

Лопатки скользят по грубой поверхности парты, и Кэтрин готова поклясться, что наутро обнаружит на этих местах тонкие, рваные следы. Но это будет завтра. Сейчас — только дыхание, только пальцы, путающиеся в его волосах. Она резко притягивает его для нового поцелуя, жадного, почти болезненного. Колено сдвигается вперёд — и невольно касается его паха сквозь ткань брюк. Сознание отключается напрочь, едва она слышит его стон, переходящий в хриплый рык.

Пятнадцатью минутами ранее...

После уроков в классе царила знакомая пустота. Пыль неторопливо оседала на подоконниках, вечернее солнце ломало пространство диагональными полосами света и тени. Слишком много тишины для обычного дня, но достаточно напряжения, чтобы кожа начала зудеть от одного только ожидания. Кэтрин застыла у двери. Ладонь всё ещё лежала на металической ручке, будто запаздывала с решением. Словно молила пустоту внутри: не пускай меня. Но пустота не ответила. И потому она вошла, предусмотрительно наложив заглушающие и запирающие чары.

Драко уже ждал. Стоял у одной из парт, небрежно опираясь ладонью о край, взгляд был устремлён на выцветшую схему древнего гальдр-круга, начерченную мелом на доске. Поза — олицетворение контроля. Или равнодушия. Но ни того, ни другого в нём сейчас не было. И хоть он не двигался — пальцы на ребре стола едва заметно подрагивали. Будто внутри шёл ожесточённый спор — тихий, но неумолимый. Малфой держался из последних сил, но, похоже, проигрывал вчистую. Поэтому, когда их глаза встретились, этого оказалось достаточно, чтобы четыре дня молчания рухнули в комнату, как обвал.

Кэтрин подошла к преподавательскому столу и упёрлась ладонями в гладкую древесину, как будто ноги в один миг стали ватными.

— Мы не можем больше так продолжать, — на выдохе, не глядя в его сторону, произнесла она.

— Но пока мы оба здесь — всё ещё можно исправить.

— Ты серьёзно это сейчас говоришь? — Она не обернулась, но услышала, как он чуть резче втянул воздух. Он злился. Чёртов Малфой, привыкший к контролю, к власти, к тому, что мир подчиняется его правилам, — злился. И она продолжила, заметно повысив голос: — После того, как не счёл нужным объясниться или хотя бы поговорить со мной после этого грёбаного бала!?

— Кэт... — без обвинений, без просьб. Просто призрак её имени на губах, будто оно было паролем.

— Мне страшно, — уже тише сказала она в пустоту. — Страшно, что я больше не чувствую тебя рядом. Страшно, что ты снова стал чужим. И ещё страшнее, что не могу выкинуть тебя из головы... Почему, Драко? Я нахожу сотни доводов почему нам лучше расстаться, но при этом тысячу, почему это будет ошибкой! — она прикрыла глаза. Все формулировки, выстроенные в голове, все реплики, которые она репетировала, сидя в ту ночь на Астрономической башне, исчезли. Остался только горький ком в груди.

Он опустил взгляд. Пальцы сцепились в замок, костяшки побелели.

— Потому что ты всё ещё веришь, — выдавил он. — А я... я не умею быть тем, в кого верят. Я ломаю всё, к чему прикасаюсь. Ты — исключение. Единственное. И я не знаю, что с этим делать.

— Тогда отпусти, — голос стал жёстче. — Почему ты не отпускаешь меня, если считаешь, что всё равно всё разрушишь?

Он резко встал, стул скрипнул, едва не упав на пол. И в этом движении — подлинная злость. Почти отчаяние.

— Потому что, чёрт возьми, я не знаю, как жить без этого! — сорвался он. — Без тебя, без боли, без ожидания, что ты скажешь что-то, что снова соберёт меня из ошмётков! — Он подошёл вплотную, и вдруг стал слишком настоящим — не маской, не фамилией, не наследником, а просто мальчишкой, у которого ничего не осталось, кроме неё. — Я не могу пообещать тебе правильного финала, Кэтрин. Не могу обещать, что не сломаю тебя. Я даже себя сдержать не могу. Но я пытаюсь, понимаешь? Каждый день, каждую ночь, когда ты мне снишься, и я просыпаюсь с мыслью, что опять всё проебал.

Она не отстранилась, только стиснула челюсть до болезненного хруста.

— Думаешь, мне легче? — голос дрогнул, словно от подступающих слёз. — Думаешь, я не ломаюсь рядом с тобой? Я как будто от тебя зависима, Малфой. Я иду по коридору и ищу тебя глазами. Сижу на лекциях, считаю минуты до конца, чтобы вдруг — случайно — столкнуться с тобой на выходе. И только сейчас я начала понимать: ты не лекарство, Драко, ты яд. Но я не хочу другого...

Он медленно поднял руку, коснулся её плеча — словно не был уверен, что она не оттолкнëт — и прошептал, уткнувшись носом в её макушку:

— Это не выбор, Вэберн. Это падение.

Она резко повернулась. Их лица — на расстоянии дыхания. Его рука опустилась, сжимаясь на её талии. Но не властно — с мольбой.

— Я не могу тебе ничего пообещать, — сказал он, понизив голос до шёпота. — Кроме того, что буду пытаться. Пока ты... рядом.

А потом наклонился ближе, до смешного медленно, будто проверяя, не сорвётся ли она первой. Кэтрин не шелохнулась. Она не должна была его хотеть. Не должна была позволить этому зайти так далеко. Но, чёрт возьми, это уже происходит. И когда их губы всё-таки встретились — это был не поцелуй. Это был срыв. Секунда невозврата. Молчаливое признание: они оба уже проиграли. Жёсткий, тёплый, вгрызающийся в самое нутро. Не как страсть — как нужда. Он удерживал её за талию, вжимая в себя, будто хотел выжечь расстояние, вычеркнуть всё несказанное. Её пальцы цеплялись за ворот его мантии — не расстегивая — срывая пуговицы.

Он прижал её к стене. Пальцы — ловко, нахально, почти собственнически — скользнули под край её блузы. Кэтрин без слов подняла руки, позволяя стянуть с себя одежду, и осталась в бюстгальтере. Без стыда, без бравады. Только жажда, только внезапно возникший страх, что это — прощание. Он целовал кожу над ключицами, скользил губами вдоль рёбер, задерживался у изгиба под грудью — с трепетом, в котором было больше боли, чем желания. А она в ответ запрокинула голову, давая ему полную свободу. И в этом жесте было всё: капкан, капитуляция, беззвучный крик.

Приподняв, он усадил её на край парты. Обжигающе холодные пальцы заскользили по коже, от коленей к подолу юбки. Та задралась сама собой, и Драко пошёл дальше, едва коснувшись подушечками промежности через насквозь промокшую ткань белья. Он чуть надавил, сделав пару круговых движений — она выгнулась, стараясь прижаться ещё плотнее, и как будто потерялась в этих новых, дурманящих ощущениях. Первый короткий стон, больше похожий на всхлип, сорвался с её губ, и, чтобы скрыть следующий, она прижалась к Драко, впиваясь губами в пульсирующую вену на его шее, параллельно помогая ему избавиться от рубашки.

Её пальцы путались в его волосах, скользили по переплетению вен на его предплечьях, очерчивали косые мышцы на животе, а он провёл ладонью по её спине — вниз, вдоль позвоночника. И снова поцелуй. Обманчиво мягкий, в кончик носа, в уголок губ, подбородок. Но уже в следующую секунду грубо сжал ягодицы и резко подтянул к себе, заставив упасть спиной на деревянную поверхность парты.

Щëлкнула пряжка ремня, и он приспустил брюки. Сдвинув трусики вбок, провёл головкой члена между складок кожи, распределяя смазку, и аккуратно вошёл. Будто намеренно, будто не хотел сделать больно ещё и физически. А может, просто дразнил, видя, как распаляется она под его ласками. Затем ещё один толчок, до упора, до щемящего предела. Кэтрин судорожно вдохнула — не от боли, а от того, как остро ощущала его в себе. Каждое движение будто сдирало с неё слой памяти. Она чувствовала, как он скользит внутри. С каждой новой фрикцией тело откликалось дрожью, пронизывающей от поясницы до кончиков пальцев. Она впивалась ногтями в его плечи, пыталась не думать. Просто чувствовать, исчезнуть, раствориться. Но часть её всё ещё сидела где-то в углу комнаты и смотрела на это со стороны с ужасом, с завистью, с растерянной тишиной. Всё остальное — горело.

Он подхватил её ладонью между лопаток, другой — под коленом, чуть приподняв, направляя, совершая всё более глубокие и резкие толчки, а затем останавливался, медленно выходил почти на всю длину и с новой силой врезался в податливое тело. Так, будто у них было всё время мира, хотя внутри каждого — отсчёт. Она задыхалась, царапалась, кусалась. Пальцы скребли по дереву, не зная, за что ещё можно зацепиться, кроме него. Влажные, хлюпающие звуки смешивались со стонами и рваными вдохами.

Они сменили позу: она развернулась, встала, оперев локти на стол, и пошире развела ноги. Поза получилась почти вызывающей, но в ней — только покорность и нужда. Он вошёл в неё сзади, обняв одной рукой за талию, другой нащупав грудь и сжав её сквозь ткань. Она выгнулась навстречу, приподнимая таз. Ощущения текли, как вино по внутренностям — сладко, с обжигающим послевкусием. Он целовал её, как в первый раз. Как в последний. Как будто каждый был спасением или казнью. Она глухо стонала, будто каждый срывающийся с губ звук был отказом от гордости. От памяти. От него самого. Они мучительно синхронизировались — будто искали друг в друге забвение. Или прощение. Они трахались, как те, кто не хочет расставаться. И всё же знали — это произойдёт. А это был последний акт. Финальные штрихи истории, так и не ставшей прекрасной сказкой.

Когда она дрожала в его руках, он не ускорился — наоборот, сделал всё, чтоб не спугнуть момент. Чтобы задержаться в нём, хоть немного. На последнем всплеске она обессилено опустилась грудью на деревянную поверхность. Слёзы брызнули не от боли, от перегруза. Тело не справлялось, психика — тем более. Он прикрыл глаза, запрокинул голову, стиснув зубы, будто пытался не закричать... И только тишина, тяжёлое дыхание, покрытая испариной кожа... И одиночество, уже стоящее у порога. Он не отстранился, только крепче прижал к себе, обнял. Она позволила.

После — они молча оделись, применив очищающие чары. Молча прошли по коридорам. Молча спустились в подземелья. И Кэтрин совершенно не понимала, как назвать это молчание... Слизеринская гостиная была почти пуста — ужин всё ещё длился, а те немногие, кто вернулся, сидели в отдалении, слишком уставшие или слишком занятые собой, чтобы обращать внимание. Пламя в камине догорало, отбрасывая длинные тени на стены, воздух был густым, неподвижным, пахнущим золой и чем-то горьким. Кэтрин сидела на диване: каблуки упирались в холодный каменный пол, руки сцеплены в замок. Драко стоял напротив.

— Это было ошибкой, — тихо сказала она.

Он чуть качнул головой — насмешливо, устало.

— Возможно.

Его рубашка была расстёгнута на несколько верхних пуговиц, воротник смят, волосы взъерошены — ни дать ни взять хрупкая иллюзия того, что всё ещё может быть как раньше. Кэтрин посмотрела на него, взгляд отстранённый, но в глубине ещё теплилось что-то не до конца угасшее.

— Мы не должны были...

— Серьёзно? — фыркнул Драко, опускаясь в кресло напротив. — После всего ты хочешь сыграть в раскаяние?

— Это не раскаяние, — она стиснула зубы. — Это... понимание.

Он усмехнулся.

— Поздновато.

Тишина, густая, как сигаретный дым, вновь заполнила пространство между ними. Кэтрин коснулась губ — кожа горела. Не от стыда, не от сожаления. От него.

— Это ничего не поменяет, — произнесла она, глядя в пол.

Малфой склонил голову набок, прищурился, разглядывая её, будто пытался понять, кто из них двоих врёт сильнее.

— Возможно, — повторил он свои же слова.

Кэтрин чуть приподняла бровь.

— Ты мог бы не повторяться.

— Ты могла бы не притворяться.

Секунда. Другая. Она выдохнула и откинулась на спинку дивана, прикрыв глаза ладонями. В этом вечере не было правильных решений — только усталость и горечь, текущие по венам. И снова ничего не понятно. Что между ними? Как быть дальше? Она сжала губы, поморщилась и, прежде чем успеет сделать ещё одну глупость, поднялась, и, не глядя на Драко, направилась в сторону выхода.

Коридор был пуст. Тишина напоминала трещину на зеркале — тонкую, звенящую, готовую в любой момент разлететься. Кэтрин шла по направлению к библиотеке, когда за спиной раздалось ленивое:

— Вэберн, — она обернулась и увидела Тео. Руки в карманах, походка нарочито беспечная, взгляд прищурен. — Занята?

— Зависит от того, насколько скучны твои намерения.

Он усмехнулся.

— Определённо не одобрены школьным уставом, но вряд ли скучны. Иду к синей крысе за её благословением. Не желаешь составить компанию?

Кэтрин приподняла бровь, на миг задумавшись, а потом хитро улыбнулась, окинув Тео оценивающим взглядом.

— Это твой способ пригласить даму на прогулку?

— Только если дама в курсе, что прогулка может закончиться в школьном карцере.

— Меня не пугают ни карцеры, ни крысы, — она кивнула, сделав шаг к нему навстречу. — Особенно если снизойдëшь посвятить в детали.

— Прекрасно, — ответил он, разворачиваясь, и махнул рукой в приглашающем жесте. — Сегодня забираю свой ужин для души. Мистер «Я-учусь-лучше-всех» из Рейвенкло оставил посылку. Пора проверить, не решил ли он меня отравить в рамках эксперимента.

— А ты, как всегда, платишь в золотых или в своих фирменных заговорах?

— Сегодня — по классике монеты... Но с намёком на возможную войну.

— Очаровательно, — пробормотала Кэтрин. — Ты умеешь делать каждый второстепенный эпизод достойным пьесы в пяти актах.

Он бросил на неё взгляд через плечо и ухмыльнулся.

— Ты бы знала, как легко всё становится театром, когда рядом актриса с чётким пониманием драмы.

— Только не начинай. Ещё чуть-чуть — и я подумаю, что ты меня уважаешь.

— Не только уважаю, — заметил он, остановившись у каменной колонны и вытащив из внутреннего кармана мешочек. — Я тобой восхищаюсь. Настолько, что иногда боюсь, как бы это не переросло в нечто... приличное.

— Не вздумай, — прищурилась Кэтрин. — Мы же оба знаем: приличное — это скучно, а мы, вроде как, элита.

— Именно, — он по-доброму рассмеялся и запустил ладонь в волосы. — Ни любви, ни глупостей. Только высокомерие, интриги и слегка ароматизированный грех.

— Ты прекрасно подбираешь слоганы. Может, открыть лавку? «Нотт и Вэберн: стильные преступления по доступной цене».

— Только если ты будешь заниматься рекламой. В пыльно-зелёном, с запахом вишнёвого яда и адским пламенем в глазах.

Она расхохоталась, и все тревоги, все ненужные мысли и переживания будто отошли на второй план.

— Ладно, Нотт. Веди к своему алтарю греха.

— За мной, ведьма, — скомандовал он, подмигнув. — И постарайся не потеряться в собственном очаровании по пути.

Они спустились по боковой лестнице к подвальным коридорам — туда, где плесень спорила с сыростью, а стены казались слишком повидавшими жизнь, чтоб говорить о морали. Тео шагал впереди, легко, будто мог узнать каждый поворот с закрытыми глазами. Кэтрин шла чуть позади, изучая его спину.

— Это вообще законно? — спросила она с ленцой, разглядывая паутину над их головами.

— Конечно, — отозвался он. — Законно по всем пунктам моего внутреннего законодательства.

— То есть незаконно.

— Абсолютно.

Он остановился у каменной панели с трещиной посередине, присел на корточки и постучал дважды по полу. Камень отозвался глухим щелчком. Тео вытянул из-под плитки свёрток, обмотанный пергаментом и голубой атласной лентой.

— И всё? — Кэтрин, на сколько могла, постаралась изобразить досаду. — Ни ловушек, ни крыс-охранников? Разочарована...

— Ты привыкла к театру, Вэберн. А это скорее черновик. Стабильный, депрессивный, но работающий, — он поднялся, стряхивая пыль с ладоней, и, бросив взгляд на свёрток, сунул его за пазуху.

— И что сегодня в меню? — спросила она.

— Сон без снов или, как я это называю, — «тишина без свидетелей».

— Тео...

Он усмехнулся, но не так, как обычно. На этот раз в его усмешке не было лёгкости.

— Не волнуйся, душа моя. Я не собираюсь прыгать с Астрономической башни. У меня ещё слишком много людей, которых нужно раздражать.

Кэтрин посмотрела на него внимательнее.

— А если серьёзно? — тихо спросила она.

Он отвернулся, глядя в пол.

— Серьёзно? Иногда всё слишком шумит. Голоса, ожидания, отец. И, знаешь, в этом шуме легче всего теряешь себя. Поэтому я и хожу сюда. Забираю немного тишины. На ночь. На пару часов.

Она шагнула ближе и хотела уже коснуться его плеча, но в последний момент передумала и просто мягко улыбнулась.

— Если однажды не сможешь дойти сам — зови меня. Я не люблю тишину, но умею в ней сидеть рядом.

Он посмотрел на неё: долго, пронзительно, так, будто пытался просканировать на глубину.

— Ты точно не планируешь влюбиться в меня, Вэберн? Был бы отличный повод для твоего падения.

— Ты даже не входишь в мой топ-пять причин саморазрушения, Тео.

— И всё же ты идёшь со мной в подземелья за стаффом, — он рассмеялся. — Признай, это и есть настоящая любовь.

— Это худший квест в моей жизни. Но я оставлю его в памяти. На случай, если ты однажды станешь министром магии.

— Тогда позволь сопроводить тебя обратно на свет, — он шутливо поклонился и подал ей руку, — прежде чем мои действия добьют твою репутацию окончательно.

Она вложила ладонь, практически сразу ощутив шероховатость кожи, местами покрытой мозолями. Неожиданно для слизеринского аристократа. Но пальцы при этом — тонкие, длинные, почти музыкальные. Интересное несоответствие.

— Моя репутация уже пережила стадию агонии, похорон и посмертных сплетен. Но если и воскрешать её — то только с тобой. Хотя... можем ещё пригласить Забини. Для контраста.

***

— Ты уверен, что это хорошая идея? — Кэтрин скрестила руки, наблюдая за Тео, который раскладывал на парту крохотные полупрозрачные конфеты. Каждая — с лёгким перламутровым отливом.

— Нет, — без тени сомнений ответил он. — В этом и прелесть.

— Они хоть безопасны? — лениво уточнил Блейз, облокотившись на край стола, пока его пальцы бесцельно играли с запонками.

— Ну... если не считать того, что ты теряешь границы, ощущение тела и можешь начать разговаривать с собственным отражением... то да. Абсолютно.

Кэтрин закатила глаза, но уголок её губ приподнялся.

— Что ж, раз я уже тут, в дурной компании... — она взяла одну конфету, положила на язык. Лёгкий щелчок. Вкус — чернично-мятный, с примесью чего-то странного, чуть горчащего, но приятного.

Блейз последовал её примеру, бросив на Тео взгляд, полный иронии.

— Если я начну признаваться кому-то в любви — вы меня убьёте. Не стерплю позора.

— Мы тебя задушим шелковыми платками и похороним под родовым деревом Забини, — беззаботно заверил Тео и тоже отправил конфету в рот.

Минут через пятнадцать всё начало меняться. Не резко, скорее, как если бы кто-то незаметно подогнул саму ткань реальности, и воздух будто стал гуще, и все звуки вокруг слились в единую мелодию. Кэтрин посмотрела на потолок — он дышал. Медленно. В такт с её лёгкими.

— Это... — выдохнула она, прикасаясь к поверхности стола, который на ощупь стал будто тёплым и пульсирующим. — Мерлин...

Рядом послышался короткий смешок. Тео лежал спиной на парте, раскинув руки, как будто подставлял себя под несуществующие лучи солнца. Услышав её голос, он приподнял голову, опираясь на локти, и посмотрел на неё. Его глаза — чёрные, блестящие, как разлитые чернила. Или как ночь с редкими, живыми звёздами. Он выглядел расслабленным, почти невесомым. Но в этом покое было что-то тревожное, как будто всё внутри него держалось на тонком, дрожащем каркасе. Красиво. Опасно. И слишком знакомо.

— Я люблю этот момент: когда ты уже контролируешь себя — но ещё не видишь границ.

— Ты звучишь как манифест из запрещённой книги, — пробормотал Блейз, подходя ближе к Кэтрин. Его пальцы коснулись её руки — невинно, как будто случайно. Но ощущение от прикосновения было будто электрическим. — Всё в порядке? — спросил он, всматриваясь в её расширенные до предела зрачки. Голос низкий, бархатистый, вибрирующий. Такой чарующий и манящий, что на миг захотелось облачить его в нечто физическое, только бы прикоснуться.

— Я чувствую... что люблю вас обоих, — честно ответила Кэтрин, запрокинув голову и растягивая губы в блаженной улыбке. — Но не романтически. А как двух безумных спутников моей запутанной жизни.

— Романтика переоценена, — отозвался Тео, снова откинувшись на парту и прикрыв веки, — особенно когда ты не знаешь, где заканчиваешься ты и начинается реальность.

Блейз коротко хмыкнул, будто хотел отшутиться — и не смог.

— Слишком честно для конфеты, — пробормотал он.

И в этот момент между ними возникло странное понимание, почти согласие. Такие разные, но нашедшие друг в друге тихую, выверенную точку опоры. Их дыхание стало синхронным, как будто само пространство подстроилось под ритм троих, временно забывших, кем они были до этого момента.

— Представьте, — протянул Блейз, — мы бы устроили бал. Только для нас. С драконами под потолком и дымом, поднимающимся из рубиновых кубков.

— И музыка звучала бы как мысли, — подхватил Тео, — тревожные, нелогичные... но чертовски красивые.

— А трон у нас был бы из книг, пустых бутылок и сарказма, — добавила Кэтрин. — И я бы сидела на нём и читала лекции о том, почему ирония — это высшая форма аристократического неповиновения.

— Ты прекрасна в любом нарративе, Вэберн, — Тео посмотрел на неё с лёгкой улыбкой. — Но в нашем: ты — исключительная королева бардака.

Она рассмеялась — звонко, свободно, искренне. Блейз встал за её спиной, обвил плечи руками и опустил подбородок на макушку. Она ощутила табун мурашек, поднявшихся от позвоночника и разбежавшихся по всему телу, и ей непременно хотелось поделиться своими впечатлениями, только вот слова наотрез отказывались складываться в предложения. Мысли растекались, подобно акварели. Кто она? Кэтрин? Язвительная девочка с разбитым сердцем? Заботливая подруга? Борец? Или просто существо из ощущений, прикосновений и чужого тепла? Она не знала. Но в этом моменте она просто была безгранично счастлива, и хотелось просто оставаться в нём как можно дольше. И вдруг пришло понимание: Тео не искал кайф — он пытался найти выключатель. В этом мире действительно было проще. Чёрт, если бы она могла, то в лепешку бы разбилась, но подарила бы ему тишину без этих веществ... Без боли. Но мысль внезапно ускользнула, растворилась в потоке, и тогда она, опустив голову, потёрлась щекой о предплечье Блейза, едва сдерживаясь, чтоб не замурчать. Он лишь с умилением наблюдал за её действиями и невесомо коснулся волос кончиком носа.

Может, прошла вечность. А может, всего пара минут. Но в этом времени не было ни грусти, ни ревности, ни опрометчивых желаний. Только странное, элитное, почти эфемерное родство. Так они и сидели в старом классе зельеварения, полном обострённых чувств и призрачной надежды, что завтрашний день не принесёт ещё больше разочарований. И вдруг Тео вздохнул.

— Давайте пообещаем, что даже когда всё это закончится... мы будем помнить.

— Конечно, — отозвалась Кэтрин.

— Всегда, — подтвердил Блейз.

И в этот момент реальность, пусть даже искривлённая, стала казаться безопасней.