34

Иногда перемены не гремят даже на финальных аккордах. Они не требуют аплодисментов, не выстраиваются в победные марши. Просто однажды ты идёшь по тем же коридорам, и вдруг замечаешь, что смотришь на стены иначе. Что шаги больше не отдают гулкой пустотой, а вплетаются в новый, непривычно тихий ритм. Ты всё ещё скидываешь вещи в чемодан как попало, будто это поможет не забыть прежнюю себя. Всё ещё пьёшь остывший чай из треснутой кружки, но в пальцах уже нет той судорожной хватки за прошлое. Вместо неё — странная, тревожная, почти нежная готовность жить дальше. Не с размахом, не назло, а просто — по-своему. Становление вообще редко выглядит как триумф. Чаще оно похоже на похмелье. На молчание в купе, где напротив сидит тот, кого ты любила — или хотела любить — а теперь просто не знаешь, как с ним быть и что сказать.

Поезд едва покачивается, как будто не везёт их к развязке, а укачивает в забытьи. На столике между ними небольшая деревянная шкатулка. Он не убрал её. Она не спрашивает, почему. Да и зачем? Всё, что могло быть сказано, давно потерялось где-то между полками библиотеки и стенами поместья, где они целовались украдкой, будто боялись, что их застукают. Она смотрит в окно, но не видит пейзажа. В голове — гул. Тот самый, как после слишком долгого крика. Только она не кричала. Просто держала внутри то, что теперь расползается по венам, будто ртуть. Их история была запутанной, как клубок из желания, или гордости, или попыток спасти друг друга через саморазрушение. Наверное, всё сразу. Многое было прекрасным. Многое — невыносимым. А в сумме это стало правдой, которую больше не спрячешь под школьной мантией и не прикроешь гербом факультета. Он по-прежнему рядом — колени почти соприкасаются. И всё равно далеко. В этом молчании есть пугающая близость, такая, от которой хочется сбежать, но нет сил даже встать. Отвернуться было бы проще, но Кэтрин не двигается. Она не плачет. Ведь это не про те разрывы, где рыдают. Здесь всё тихо, почти деликатно...

***

Сначала Кэтрин подумала, что ещё слишком рано. Потом — что она где-то в чужом, но странно знакомом теле. Простыни казались теплее обычного, грудь чуть ныла, и где-то глубоко под кожей, сохранялась та медленная, покалывающая тяжесть, что появляется после... После того, чего раньше не было. Секс — даже само слово в голове звучало неестественно, как будто из взрослой жизни, в которую она ещё не вписана. Это не было похоже на то, что она себе представляла: не пафосно, не идеально, не по учебнику. В какой-то момент было страшно. Потом — больно. Потом... просто ново.

Она не сразу открыла глаза. Хотелось ещё немного полежать в этом промежутке между вчера и теперь. В животе — странная лёгкость. Внутри — глухой, неловкий, почти счастливый ужас: это действительно случилось. Никакой мистики, никаких фейерверков. Просто его руки. Его дыхание. То, как он останавливался, вглядываясь в неё. Как она сама попросила продолжить. И как не заплакала, хотя могла бы. Он был красив, но не знал этого. Она видела в нём не икону, не фамилию. Юношу. Видела растерянность, осторожность, вспышку страха в его глазах, когда он впервые оказался с ней в этом пределе близости. Это был не момент «навсегда». Это был момент сейчас, с ним, и почему-то от этого он казался ещё важнее.

***

С самого утра Мэнор напоминал муравейник на взводе. Дом гудел — сдержанно, аристократично, но всё равно гудел. По мраморным лестницам и коридорам сновали эльфы с подносами, коробками, ящиками, стопками полотенец и целыми горами хрусталя. Где-то в глубине дома шипел пар, кто-то отдавал команды — на кухню прибыл чуть ли не взвод новых поваров. К ним присоединились официанты, флористы, декораторы, парочка подозрительно молчаливых людей в деловых мантиях и, кажется, даже один модист — в алом жилете и с рулеткой на шее. Мэнор готовился к балу, но Кэтрин отметила всё это лишь краем глаза, проходя через холл.

Нарцисса стояла в центре, как дирижёр перед оркестром, указывая, направляя, но не повышая голос. Строго, грациозно, без истерик. И в этой сдержанной точности, в том, как она обращалась даже к эльфам, чувствовалась женская сила. Та, что держит мир на ногах, пока мужчины играют во власть. Кэтрин поймала себя на том, что смотрит на неё слишком долго. Восхищение было неловким, почти детским — и оттого настоящим.

О том, что Драко с самого утра отбыл из поместья вместе с отцом, ей сообщила Тинки принеся завтрак прямо в спальню. Госпожа, мол, велела не накрывать в столовой, слишком много людей, слишком много глаз. Кэтрин по привычке предложила помощь, но эльфийка лишь смущённо пискнула, а спустя полчаса в коридоре лично появилась Нарцисса, легко коснувшись плеча:

— Отдыхай, милая. Вечер будет долгим — тебе понадобятся силы.

Но отдыхать в этом доме было невозможно. Особенно, когда каждый второй взгляд напоминал, что ты здесь как будто не совсем до конца. Потому она тихо выскользнула во двор, а затем и в сад. Туда, где можно было дышать полной грудью. Где под ногтями собиралась настоящая, живая земля. И, злорадно ухмыльнувшись, подумала, как прекрасно, что Люциус сегодня в отъезде: его бы точно хватил сердечный приступ, узнай он, что потенциальная невестка добровольно копается в грязи.

К моменту, когда солнце коснулось самых верхушек деревьев, за Кэтрин уже пришли. Пара приглашённых стилистов, чья манера передвигаться напоминала танец, и целая делегация домовых эльфов во главе с Тинки. Та, кстати, была предельно серьёзна: держала список, проверяла баночки, координировала всех — и делала это с видом, будто готовит её к личной аудиенции у Министра магии.

Шнуровку затягивали долго, посекундно сверяясь, чтобы корсет лёг идеально, будто каждый миллиметр ткани мог нарушить хрупкий баланс образа. Кудри спускались мягкими волнами, по бокам пряди были аккуратно закручены в два витка, собранные на затылке — просто, но изящно, без показной вычурности. Макияж был почти незаметным, но в этом и был смысл — лёгкий румянец, немного блеска на губах, акцент на скулах и пара взмахов кисти с тёмной тушью, чтобы подчеркнуть взгляд. Тинки, маленькая, с огромными ушами, стояла на пуфике у туалетного столика и зорко следила за каждым движением, одёргивала помощников, хлопала в ладоши, поджав губы и что-то бормотала себе под нос, будто лично отвечала за каждую мелочь.

Когда всё было готово, Кэтрин уже тянулась поблагодарить, но Тинки внезапно отослала всех взмахом крошечной ладошки — без резкости, но с авторитетом, — и подошла ближе, удерживая в руках маленькую деревянную шкатулку.

— Госпожа Нарцисса велела передать это для мисс Кэтрин. Сказала, что будет к месту, — произнесла она с почтительной торжественностью. И хоть голос дрожал от ответственности — глаза сияли.

Внутри лежал серебряный гребень. Искусная работа: изящные змейки, переплетённые с розами. Среди лепестков мерцали мелкие изумруды. Он был хрупкий на вид, но весомый, как жест. Как признание. Кэтрин взяла гребень с осторожностью, будто это не украшение, а память. Тинки повозилась ещё минуту с её прической, вставляя его на самое видное место — так, чтобы всё заиграло. Сделав шаг назад, эльфийка одобрительно пискнула.

— Очень красивая мисс. Как в сказке! — потом ещё раз обошла Кэтрин по кругу, несколько раз хлопнула ушами от восторга и, кивнув самой себе, удалилась, будто считала свою миссию выполненной.

Кэтрин окинула себя взглядом в зеркале, затем перевела глаза на часы. Время ещё было. Она приподняла подол платья, шурша юбками, и как можно тише выскользнула в коридор. Сердце отбивало чуть ускоренный ритм. В горле смешались волнение, предвкушение и стыдливый азарт от собственной смелости. Она выглянула из-за угла, точно нарушитель, и мягко скользнула к двери комнаты Драко — та была приоткрыта, будто приглашая. Она остановилась у порога, заглядывая внутрь: Драко стоял у зеркала, поправляя бабочку, затем немного повернулся вбок, чтобы проверить посадку костюма-тройки. Выглядел он чертовски хорошо, и она поймала себя на том, что залипла, прежде чем ступить внутрь. Он заметил её через зеркало — и взгляд мгновенно изменился. В нём вспыхнуло такое искреннее восхищение, что Кэтрин на секунду забыла, как дышать.

Он развернулся, пересёк комнату в два шага, забыв про бабочку, про зеркало, про всё... И прежде, чем она успела хоть что-то сказать, его губы накрыли её поцелуем — горячим, ненасытным, отчаянно живым. Как будто не видел её год. Как будто ещё немного — и поздно. Он оторвался только на секунду, тихо произнёс, почти касаясь кончиком носа её щеки:

— Ты невероятная, Кэт.

Щёки предательски вспыхнули, но Драко не дал ей спрятать смущение. Снова поцеловал — настойчиво, глубоко, скользнув ладонями по талии и увлекая за собой по комнате, пока её бёдра не упёрлись в комод. Он тяжело дышал, когда наконец позволил себе отстраниться, всё ещё удерживая её лицо в руках. В глазах — пламя, откровенное и необратимое.

— Я не могу перестать думать о вчерашней ночи, — произнёс он, уткнувшись лбом в её плечо. — О тебе. Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Насколько ты настоящая... красивая... невозможная.

Его голос вибрировал от искренности и нежности, а Кэтрин чувствовала, как внутри всё плавится от счастья и странной, почти болезненной благодарности за то, что можно испытать такое лично. Он целовал её плечи, и у неё перехватывало дыхание. Её ладони вцепились в лацканы его пиджака, и весь Мэнор, весь бал, весь мир снаружи перестали существовать. Были только они. Только это чувство — дикое, пульсирующее, страшное, как что-то слишком настоящее.

Внезапно, как по издёвке судьбы (вероятней всего носившей имя Люциуса Малфоя), с едва слышным хлопком в комнату аппарировал один из эльфов. Он смущённо кашлянул, деликатно отвернувшись и прикрыв глаза ладошками:

— Молодые господа, пора спускаться вниз! Госпожа сказала, что гостям уже не терпится посмотреть на пару вечера!

— Звучит как официальное предупреждение, — рассмеялась Кэтрин, утыкаясь лицом в грудь Драко. — Не удивлюсь, если это станет частью традиций рода Малфоев: поцелуи под надзором прислуги.

Тот шумно выдохнул и, хмуро глянув на домовика, пробормотал ей в волосы:

— Я выцарапаю эту фразу на семейном гербе.

В этот момент они оба ещё не знали, что через несколько часов всё треснет, пойдёт под откос. Но пока — они были юны, красивы, и принадлежали друг другу без остатка.

Они спускались вместе. Лестница казалась длиннее обычного. Или это просто туфли на слишком высоком каблуке. Или дыхание, которое всё никак не хотело стать ровным. Свет хрустальной люстры отражался в серебряной фурнитуре перил, и весь холл казался погружённым в мягкое вечернее золото. Ни одна деталь не выбивалась. Всё было слишком идеально — но не показное, а будто выверенное годами привычки к превосходству. Внизу уже ждали Нарцисса и Люциус — как безупречные статуи фамильного достоинства, только живые. Нарцисса первая сделала шаг навстречу. Взгляд внимательный, улыбка лёгкая, тёплая, неофициальная.

— Вы сегодня прекрасны, — сказала она, безукоризненно вежливо, но в голосе сквозило что-то большее. Что-то личное. — Ты выглядишь великолепно, Кэтрин, — произнесла она с искренним одобрением.

— Это всё благодаря вам, — тихо ответила та, невольно улыбаясь. — Здесь всё... просто потрясающе. Я даже не представляла, какой объём работы вы проделали.

Нарцисса сдержанно кивнула, но в этом было удовлетворение. Не светское, а почти материнское. Она жестом пригласила их пройти. Люциус подошёл следом, оценил Кэтрин быстрым взглядом — без снисхождения, скорее, с формальной признательностью за соответствие.

— Очень достойно, — коротко бросил он, затем перевёл взгляд на сына. — Драко, не забывай, кто ты на этом вечере.

— Разумеется, — ровно ответил тот, не убирая ладонь с талии Кэтрин.

Белый зал соответствовал названию: высокие потолки, как соборные своды, светлые колонны, мерцающие мягким жемчужным сиянием, пол, отполированный до зеркального блеска. Всё здесь сводилось к свету: тончайшие ткани, перекинутые между арками, словно туман; композиции из белых роз, магнолий и серебристого плюща; свечи в воздушных подвесах. Музыка лилась откуда-то из-за тонкой полупрозрачной ширмы: струнный квартет с чарующим, почти тёплым звучанием. Длинные столы ломились от угощений: миниатюрные пирожные, изысканные тарталетки, живые фруктовые композиции, элегантные башенки из марципана. В бокалах — шампанское с золотыми пузырьками и тёмно-вишнёвый ликёр, оставлявший на губах горько-сладкий привкус.

Официанты скользили между гостями, как тени — беззвучно, с идеальной синхронностью, разнося на серебряных подносах игристое и тарелки с миниатюрными закусками — канапе, устрицы с чарами охлаждения, маринованные лепестки сирени в золотисто-янтарном соусе. Гости, облачённые в наряды от лучших домов — мужчины в мантиях и смокингах, женщины в шёлке и драгоценностях — заполняли пространство неспешно, с той особенной манерой, в которой нет суеты, а лишь власть над временем.

— Знаешь, Малфой, глядя на вас, начинаешь верить, что любовь действительно существует.

Кэтрин и Драко синхронно обернулись. Пэнси приближалась к ним не спеша, с аристократической лёгкостью, и выглядела так, будто только что сошла с глянцевой обложки. Чёрное платье подчёркивало фигуру, бриллианты на шее сверкали в такт шагам, а безупречный макияж и уложенные тёмные волосы превращали её в кого-то, кем она никогда не была в стенах Хогвартса. Кэтрин на миг подумала, что даже жаль, что ни одна из них не может выглядеть так всегда. Но она быстро отогнала эту мысль и улыбнулась, чуть прищурившись.

— Ты великолепна, Пэнс. Почти не узнать.

— Ты тоже ничего, Веберн, — Пэнси улыбнулась уголками губ, искренне и остро одновременно. — И платье отличное. Наконец-то ты позволила одеть себя во что-то приличное.

Драко усмехнулся, качнув головой:

— Девушки, вы когда-нибудь научитесь делать комплименты без подтекстов?

— Скучно жить, если говорить только то, что думаешь, — Пэнси скользнула взглядом по залу и снова повернулась к ним. — Кстати, мои родители хотят познакомиться с тобой лично, Драко. Если Кэтрин не возражает, я украду тебя ненадолго.

Она слегка нахмурилась, не зная, как реагировать, но тут же заметила знакомую фигуру за спиной Паркинсон. Сердце забилось быстрее, а в глазах вспыхнуло радостное узнавание. Блейз. Всего пять дней — а казалось, что прошла вечность. Пэнси мгновенно уловила её взгляд и хмыкнула с нескрываемым ехидством.

— Кажется, Веберн найдёт, чем себя занять и без тебя.

Она увела Драко, а Кэтрин, не сдержав улыбки, шагнула навстречу другу. Хотела было обнять, но в последнюю секунду спохватилась и замерла, прикусив губу.

— Неужто, тебе удалось забыть правила этикета, живя в аристократическом плену? — негромко рассмеялся Блейз, ловко перехватывая её ладонь и невесомо целуя тыльную сторону.

— Скорее наоборот, помню слишком хорошо, — со вздохом улыбнулась Кэтрин, ища его глаза. — Я очень скучала по тебе.

— Знаю, — он ухмыльнулся, внимательно разглядывая её с головы до ног. — Ну что, влилась в их хоровод ледяной безупречности? Или ещё иногда хочется укусить кого-нибудь за ложку для икры?

— Пока только мысленно. Но я уже научилась улыбаться, когда хочется проклясть, — парировала она с вызовом. — Как твои дела?

— Мать притащила сюда нового ухажёра. Кажется, уже шестого за этот год, — Блейз закатил глаза с искренним раздражением. — Если у тебя найдётся свободная минутка, обязательно представлю вас. Он француз и совершенно невыносим. Тебе понравится.

Она тихо рассмеялась, глядя на него с нежностью, которую не могла (да и не хотела) скрывать.

— Я вижу, Мэнор пошёл тебе на пользу, — продолжил Блейз с лёгкой насмешкой. — Ты стала почти похожа на настоящую леди Малфой.

— Осторожнее, Забини, — Кэтрин сощурила глаза, сдерживая рвущуюся улыбку, — не забывай, что я теперь умею пользоваться продвинутыми проклятиями и знаю, где ты спишь.

— Охотно верю, — протянул он, театрально вскинув руки в знак капитуляции. — Но выглядишь ты потрясающе. Даже жаль, что я не Малфой.

К ним тут же подошли Дафна и Астория, с одинаково заинтересованными и дружелюбными выражениями на лицах. Кэтрин радостно поприветствовала девушек, моментально погрузившись в непринуждённую болтовню о нарядах и последних новостях. Время летело незаметно, и вскоре к ним снова присоединились Драко и Пэнси, замкнув круг общения, в котором было больше тепла и близости, чем Кэтрин могла себе представить в самом начале вечера.

Зазвучала музыка — низкий, мягкий аккорд проплыл над залом, будто прикосновение пальцев к клавишам пианино, ещё не успевшим остыть. Блейз с вызовом покосился на Драко. Тот лениво вскинул бровь, словно не понял намёка, но уже в следующий миг его взгляд заметно потеплел, перетекая на Кэтрин. Он шагнул к ней, с изящной, почти хищной грацией поклонился и протянул руку:

— Позволишь?

Кэтрин ощутила лёгкий трепет в груди, но присела в ответном реверансе — неуклюже и искренне, с ответной улыбкой, которую не могла сдержать.

— С удовольствием.

Его ладонь коснулась её талии, тёплая и уверенная, вторая мягко обхватила её пальцы. Движение вышло плавным, почти без усилия: один вдох — и они закружились. Мир вокруг сжался до ритма, музыки и взгляда Драко, в котором больше не было ни масок, ни отстранённости. Только она. Только они.

Поворот. Платье взметнулось изумрудной волной, скользнуло по его брюкам, коснулось ног. Она ощутила, как пальцы Драко чуть сильнее сжали её ладонь — не жёстко, скорее невольно, как будто он хотел убедиться, что она здесь, не исчезнет в следующем движении.

Ещё поворот, и она успела заметить, как в танце кружатся другие пары: обворожительная Дафна в руках улыбающегося Блейза, Пэнси с каким-то незнакомцем, силуэты в роскошных платьях и строгих мантиях. Всё это было где-то за границей её мира, на периферии зрения, которое теперь принадлежало только ему. Драко смотрел, не отрываясь, и в его глазах отражалась только она — такая, какой сама себя ещё никогда не видела.

Музыка ускорилась, мелодия рассыпалась серебряными нитями. Он развернул её, перехватил ладонью, плавно вернул обратно, прижав к себе ближе, чем позволяли правила. Она вдохнула его запах — терпкий, тёплый, знакомый до боли. На секунду её дыхание сбилось, щёки загорелись, но он только улыбнулся уголком губ, будто говоря, что это нормально, что так и должно быть. Последние аккорды приближались неизбежно, и Кэтрин чувствовала, как сердце бьётся всё быстрее, будто пытаясь догнать ритм мелодии. Последний поворот — резкий, почти рискованный. Он неожиданно наклонил её назад, удерживая на краю падения. Глаза в глаза, губы почти касаются, дыхание смешивается в один сбивчивый, обжигающий поток. И в этой секунде, на самом краю музыки и реальности, он негромко произнёс:

— Ты единственное настоящее, что когда-либо было в моей жизни.

Музыка стихла. Зал взорвался аплодисментами, словно все остальные тоже чувствовали то, что происходило между ними. Но Кэтрин уже не слышала. Она была потеряна в нём, и знала: так будет теперь всегда. Даже если мир рухнет, даже если придётся платить самую высокую цену.

После танца Драко куда-то отлучился, и Кэтрин осталась стоять у высокого окна с бокалом шампанского в руках. Она смотрела на сад, где сумерки уже сплетались с гирляндами огней, когда её внимание отвлёк голос — холодный, чуть насмешливый и откровенно неприятный.

— Очаровательный танец, мисс Веберн, — произнёс высокий мужчина, возникший рядом почти неслышно. — Жаль только, что не все в этом зале разделяют ваш... оптимизм.

Кэтрин повернулась к нему и встретила уверенный взгляд тёмно-карих глаз. Лицо незнакомца было строгим, надменным — с тем самым выражением, которое так любили надевать представители старых, непоколебимых родов.

— О каком именно оптимизме вы говорите? — ровно спросила она, делая вид, что не поняла намёк.

Он улыбнулся, и в этой улыбке была снисходительность, от которой внутри неприятно похолодело.

— О том, который позволяет вам верить, будто происхождение не должно определять ценность человека, — медленно ответил он, разглядывая её с холодным интересом, будто она была не собеседником, а экспонатом в чужой коллекции. — Интересно слышать такие взгляды от девушки, связанной с домом Малфоев.

Кэтрин сдержала первый импульс резко ответить и вместо этого не спеша подняла бокал, слегка покачивая полупрозрачную жидкость внутри. Нельзя было позволить себе открыто реагировать. Не здесь, не сейчас.

— Я лишь считаю, что магия — это не герб на фамильном кольце, — осторожно произнесла она, хотя голос прозвучал чуть жёстче, чем следовало бы. — Это то, чем мы распоряжаемся. То, кем мы являемся на самом деле, а не на бумаге.

— Очаровательно, — мужчина хищно усмехнулся, явно наслаждаясь её внутренним сопротивлением. — Почти так же трогательно, как попытки убедить мир, что у слабости есть право на существование.

Она ощутила, как сердце больно ударилось о рёбра. Пальцы крепче сжали ножку бокала, но голос остался на той же равнодушной, почти ледяной высоте:

— Сила, основанная исключительно на крови, не более чем иллюзия. И вам это прекрасно известно.

Он приподнял бровь, явно собираясь сказать что-то более резкое, но рядом возник Драко — сдержанно, спокойно, как всегда появляющийся вовремя и уместно.

— Прошу прощения, мистер Селвин, вы не возражаете, если я ненадолго вмешаюсь в ваш разговор?

Ах вот как... Селвин. Теперь всё становилось на свои места. Его сын — Томас Селвин, пятикурсник с вечной ухмылкой и болезненной тягой к доминированию в дискуссиях. Как-то раз он особенно живо обсуждал с однокурсниками, что «грязнокровки» не должны сидеть с ним за одной партой. А Кэтрин не смогла промолчать. Видимо, споры в факультетской гостиной дошли до родительских ушей.

— Разумеется, нет, — мужчина заинтересовано прищурился, переводя взгляд на наследника Малфоев, но в его голосе продолжала звучать откровенная издёвка. — Мы всего лишь беседовали о том, каким очаровательным новшеством являются идеи вашей спутницы.

Кэтрин обернулась к Драко, и в этот миг мир вокруг будто прекратил существовать. Она ждала его слов, его поддержки, той негласной уверенности, которую он ей всегда давал. Но вместо этого его взгляд скользнул в сторону, и он почти незаметно перевёл его на отца, стоявшего в другом конце зала. В глазах Драко промелькнуло что-то знакомое — страх, осторожность... То, чего она видеть не хотела и откровенно боялась.

— Вопросы происхождения... всегда были сложными, — произнёс он тихо, будто обращался не к кому-то из собеседников, а к самому себе.

Кэтрин ощутила, как внутри что-то треснуло. Не резко, не с грохотом — а тихо и непоправимо. Он не встал между ней и этим человеком. Он ушёл в тень. А она осталась на свету одна. Медленно подняла бокал, сделала небольшой глоток и почти незаметно кивнула. Как принцесса, играющая в шахматы с королём на чужом поле. Только это были уже не просто шахматы. Это была битва, в которой она только что проиграла первый раунд. Драко смотрел на неё, и она понимала: он тоже это осознал. Только он, в отличие от неё, ещё надеялся, что это ничего не значит.

Спустя пару минут к ним подошёл Люциус, и мужчины обменялись короткими приветствиями: кивок, рукопожатие, всё по протоколу.

— Нарцисса, как всегда, превзошла себя, — с оттенком почти дружеского уважения заметил Селвин. — Великолепная работа. Всё безупречно. Вкус, организация, атмосфера.

Малфой-старший слегка склонил голову, принимая похвалу как должное. Селвин продолжил:

— И ваш наследник выглядит достойно. В нём читается воспитание. Стойкость, — а затем, будто между прочим, с полуулыбкой, адресованной Кэтрин, добавил: — А спутница вашего сына — впечатляющая девушка. Настоящее украшение вечера... несмотря на, скажем так, опасную склонность к упрямству и идеологическим... смещениям.

Драко слегка вздрогнул. Плечи напряглись, взгляд остался прикован к бокалу в руке. Он не посмотрел ни на отца, ни на неё. Кэтрин, в свою очередь, смотрела прямо на Люциуса. И увидела улыбку, нет, скорее холодный, хищный оскал. Как будто он наслаждался не самим разговором, а тем, что она всё понимает, но не может ответить.

— Благодарю вас, Эверард, — отозвался Люциус, уже намереваясь развернуться. — Такие девушки требуют тонкой работы. Но всё поддаётся формированию, если подойти... с терпением.

Он ушёл, увлекая за собой Драко. Селвин вежливо кивнул, затем, как по команде, направился в другую сторону — будто Кэтрин и не было вовсе. Она осталась стоять одна. Вокруг снова звучала музыка, кто-то смеялся, бокалы со звоном касались друг друга, обмениваясь пустыми тостами. Но всё это было как за стеклянным куполом. Она стояла неподвижно, словно статуя. Не от шока — от осознания. Голос Люциуса, усиленный заклинанием, прорезал зал безупречно поставленным тембром:

— Дамы и господа, позвольте поблагодарить вас за присутствие. Сегодня особенный вечер. Вечер, когда я имею честь представить вам моего сына — наследника и будущего хранителя семьи Малфой.

Он сделал паузу, и Драко шагнул вперёд. Глаза — пустые. На лице — маска. Он говорил без запинки, с отточенной интонацией, но не своим голосом:

— Сегодня я хочу поблагодарить свою семью за поддержку. Для меня честь быть частью рода Малфоев и продолжать его традиции. Мы — не просто фамилия. Мы — история. И ответственность перед этой историей для меня всегда будет выше личных желаний.

Слова падали как капли — ровно, без следа. Кэтрин не двигалась. Она знала: это не просто речь. Это — присяга. И её в ней не было. Но вдруг — почти неощутимое прикосновение к запястью. Едва уловимое. Тёплое. Она повернула голову. Блейз. Взгляд без слов, но в нём было всё. Я здесь. Я вижу. Я понимаю. И этого было достаточно, чтобы не упасть. Пока.

***

Кэтрин стояла у колонны, когда рядом возник Люциус. Не навис — появился, как это умели только такие мужчины: бесшумно, точно, без шанса на отступление.

— Позвольте пригласить вас на танец, — сказал он ровно, с вежливостью, в которой не было ни грамма выбора.

Она кивнула. Конечно. Отказа в этой партии просто не существовало. Он повёл её в центр зала — плавно, уверенно. Его рука на её пояснице была безупречно корректной, и всё же — стальной хваткой. Движения отточены до идеала, как у человека, который привык вести, не спрашивая.

— Вам стоит быть осторожнее в высказываниях, — произнёс он тихо, едва шевеля губами. Взгляд скользил мимо, будто она лишь временная фигура в отработанном вальсе. — Особенно после того, чему было суждено произойти вчерашним вечером.

Кэтрин не ответила. Сделала нужный шаг, поворот, позволила себя вести. Молчание — её единственная защита.

— Род, кровь, долг... Всё это — не абстракции, мисс Веберн, — голос оставался мягким, и тем страшнее было его спокойствие. — Я полагал, что вы уже это поняли.

Они сделали последний оборот. Люциус отпустил её руку. Кивок. Поклон. Как положено.

***

Кэтрин сидела на краю кровати, тупо глядя в одну точку на противоположной стене. Внутри было не пусто. Было хуже — там будто выжгло всё до золы. Ни злости, ни слёз, ни отчаяния. Только серое, болезненное отсутствие хоть какой-то опоры. Она потянулась за пачкой сигарет, стащенных у Блейза на прощание. Закурила. Втянула дым, но вкуса не почувствовала — будто все чувства притупились, превратились в пустые, бессмысленные жесты. Сколько времени они потратили на то, чтобы наконец-то перестать бегать друг от друга? Тысячи взглядов, которые не значили то, что должны были значить. Слова, брошенные вскользь — циничные, высокомерные, жестокие, но всегда — к кому-то другому. Грейнджер, Уизли, Поттер, Лонгботтом — все они в его устах были никем, пустым местом, чем-то, что не заслуживало его уважения. Она слышала это десятки раз. Она всегда знала, кто он. Но... с ней всё было иначе. Она в это верила — не потому, что глупая, а потому, что хотела верить. Слишком хотела.

Теперь получалось, что всё это были розовые очки, просто стекло, подкрашенное её собственной слабостью. А сегодня это стекло треснуло, и теперь трещина мешала видеть что-либо, кроме правды. Она ведь всегда была такой — она никогда не скрывалась. Но тогда он что, всё это время надеялся, что сможет её переделать под себя? Она снова затянулась. Табак горчил где-то глубоко в горле, но ничего не будил. Ни чувства, ни понимание. Только беспросветную, упрямую тоску и страх. Да, она любит его — это не вопрос. Но сможет ли она остаться с ним? Быть с Драко теперь означало стать той, кем она не могла и не хотела быть. Предать всё, во что верила. Предать себя.

Кэтрин закрыла глаза. Вспомнила, как однажды чуть не потеряла Блейза из-за его ревности. Тогда ведь тоже было больно. Но тогда Драко пришёл, признал, что ошибся, признал её право быть собой. Может быть, и сейчас ещё есть шанс всё исправить? Или это иллюзия, очередная фантазия, в которую ей просто хочется верить? Она выдохнула дым и почувствовала, как под рёбрами снова начинает ныть от этой проклятой, безысходной запутанности. Если сейчас была правда, значит, всё, что было раньше, — ложь. Если то было правдой — тогда она просто больше ничего не понимает.

«Чёрт... как же я устала», — подумала она, и эта усталость была глубже любой боли. А затем веки непроизвольно сомкнулись.

***

Она резко оттягивает шторы, нечаянно срывая несколько петелек. Чертыхается про себя и уже вскидывает ладонь, чтоб наложить Репаро, как за спиной возникает Тинки с широко распахнутыми глазами, явно застигнутая врасплох этим беспорядком.

— Я пришла помочь юной мисс подготовиться к завтраку, — с почтительным поклоном сообщила эльфийка.

Кэтрин выпрямилась, пряча слабость и раздражение в голосе.

— Я сегодня нехорошо себя чувствую, Тинки. Могу я остаться у себя?

Домовой эльф испуганно дёргает ушами.

— О, Тинки немедленно приведёт госпожу и позовёт лекаря! Это...

— Нет! — поспешно перебила Кэтрин. — Это просто... женское. Всё нормально.

Тинки тут же понимающе закивала и исчезла, а уже через несколько минут вернулась с подносом, уставленным едой, сладостями и свежезаваренным жасминовым чаем.

— Госпожа велела принести юной мисс завтрак в постель, — важно сказала она, прежде чем вновь исчезнуть.

Весь день прошёл в густом, давящем одиночестве. Кэтрин листала книги, не читая, и раз за разом ловила себя на ожидании шагов в коридоре. Но шагов не было. Драко не заходил, не послал записки, даже не попробовал сделать вид, будто ничего не случилось. К вечеру сомнения уже стали отравляющей тяжестью под рёбрами. Когда стемнело, она вышла в сад, долго стояла, глядя на витражные окна Мэнора — святые молчаливо смотрели на неё сверху вниз, почти с укором. И от этой безмолвной святости становилось только смешнее. Всё было абсурдно и чертовски иронично. Ночь принесла лишь очередную порцию усталости — не той, что снимается сном, а той, что заползает под кожу и остаётся.

Утро следующего дня началось с раннего подъёма. Каникулы официально закончились. Нарцисса и Люциус прощались с ними у вагона поезда. На перроне было немноголюдно и тихо, воздух пропитался влажным холодом и ощущением неизбежности. Женщина тепло, почти матерински обняла Кэтрин, осторожно коснулась её волос и тихо сказала:

— Береги себя, дорогая. И помни, что двери нашего дома всегда для тебя открыты, — затем повернулась к сыну — взгляд её мгновенно стал ещё мягче, светлее, болезненно любящим. Она поправила воротник его пальто, словно он всё ещё был маленьким мальчиком. — Драко, милый, прошу, будь осторожен и пиши чаще. Ты знаешь, как я волнуюсь.

Люциус держался в стороне, сухо и сдержанно кивнув обоим на прощание. Он глядел на сына с почти деловой серьёзностью, без эмоций, но с неукоснительным требованием.

— Желаю тебе благоразумия. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.

Уже перед самым уходом Нарцисса вдруг спохватилась и вложила в руки Драко небольшой свёрток, аккуратно завёрнутый в серебристую бумагу.

— Это подарок для Кэтрин, — негромко пояснила она, улыбнувшись.

***

Поезд остановился. За дверью купе загудели голоса, посыпались чемоданы, знакомая суета Хогвартса раскрывала объятия. Кэтрин встала, поправила ворот мантии, откинула прядь со лба и на секунду прикрыла глаза, прежде чем потянуться за багажом. Но чёрт её дёрнул в этот миг обернуться. Драко сидел, не шелохнувшись, глядя в одну точку перед собой. Как будто поезд ещё не остановился. Или он не собирался выходить. Словно всё уже закончилось — только он этого не принял. Кэтрин поджала губы, и хмурый залом возник меж бровей. Она развернулась и снова села напротив.

— Так будет лучше, — произнесла тихо, без претензии, без надлома. Просто факт. — Я не смогу жить по правилам твоей семьи. По правилам... твоего отца. Не смогу стать той, кого они примут. И, честно... — она на мгновение задержала взгляд на его лице, — я не посмею просить тебя от них отречься.

Она перевела взгляд на шкатулку. Та самая. Вишнёвая древесина, гладкие углы, замысловатая застёжка...

— Возьми её, — отречëнно произнес он. Как будто репетировал эту фразу заранее. — Мама будет расстроена, если ты откажешься.

Кэтрин почти незаметно качнула головой. Не резко. Просто как будто уже не хватало сил даже на сопротивление.

— Если я приму — всё снова пойдёт по кругу, — сказала она. — И я снова начну верить в то, чего больше нет.

Она поднялась, намереваясь наконец выйти из чёртового купе. Но пальцы не успели дотянуться до двери — он перехватил её запястье неожиданно крепко.

— Я не готов закончить всё вот так...

И на секунду — всего на одну — весна будто замерла на пороге вагона. Да, она всё же наступила. Но принесла не только цветение. Она принесла расплату. И может, никто не увидит этого сдвига снаружи, но стало ясно: это было нечто большее, чем просто весенние каникулы.