29

Теодор Нотт сидел, уткнувшись лбом в ладонь, второй рукой бесцельно прокручивая ложку в тарелке с остывшей овсянкой. Понедельник за слизеринским столом пах не кофе, а коллективной обречённостью...

— Я официально объявляю войну профессору Снейпу, — заявил он так мрачно, будто писал завещание.

— И снова магическая Британия содрогается от страха, — усмехнулся Забини, не поднимая взгляда от тоста с мёдом перед собой. — Надеюсь, помимо жалоб и паники, у тебя хотя бы есть стратегия.

— У меня есть эмоциональное выгорание и нож для нарезки мандрагоры, — буркнул Тео. — Вполне достаточно для начала революции.

— Профессор Снейп просто готовит нас к реальной жизни, — заметила Кэтрин, невозмутимо намазывая джем на булочку. — Или к карьере в Азкабане. Тут уж как кому повезёт.

— Реальная жизнь не заставляет тебя нарезать мандрагору идеальными прямоугольниками размером в полсантиметра, — парировал Тео. — Если только ты не подрабатываешь у зельеваров, страдающих обсессивно-компульсивным расстройством.

— Ты работаешь на звание главного нытика факультета, и, должна признать, весьма целеустремлённо, — фыркнула Пэнси, пододвигая к нему стакан с соком. — Пей. Хотя бы один из нас должен выжить, чтобы потом дать показания.

— Если я умру на уроке, похороните меня прямо в кабинете Снейпа. Лицом вниз. Пусть знает, что я не простил, — скорбно закончил Нотт.

— Я, разумеется, займусь оформлением приглашений, — вмешался Блейз, хлопнув друга по спине.

— На чёрном пергаменте с ароматом трагедии, — поддержала Дафна.

— И подписью: «Он умер, как жил — с сарказмом и на отработке», — хмыкнул Драко.

Кэтрин покачала головой, пряча улыбку за чашкой чая.

— Самый депрессивный факультет, — заключила она.

***

В классе Трансфигурации она сидела за одной партой с Симусом Финниганом — инициатива преподавателя в очередной раз смешать учеников с разных факультетов. Как будто вековая вражда растворяется в волшебстве совместно изуродованного фарфора.

— Просто следи за тем, чтобы стабилизировать форму до того, как я начну, — проговорила Кэтрин, указывая на целевой объект: фарфоровую чашку.

— Сама следи, Вэберн, — огрызнулся Финниган, не отрывая взгляда от кончиков собственных пальцев. — У меня, между прочим, тоже есть план!

— Ну да. Как тогда, когда ты поджёг котёл на Зельях? Или сжëг пергаменты на Чарах?

Он взмахнул палочкой, и в воздухе завибрировала волна магии.

— Блестяще, — сквозь зубы прошипела Кэтрин. — Теперь у неё шесть ручек и ни одного дна.

— А ты вообще ничего не сделала, — бросил Симус. — Сидишь, командуешь, как будто ты профессор МакГонагалл.

Кэтрин сжала губы. Хотела парировать, язвительно, хлёстко. Но магия под кожей ощутимо сгустилась — ещё секунда, и она сорвётся. Всё внутри бурлило, будто само тело протестовало против необходимости сдерживаться. Хотелось не сказать, а сделать. Ударить. Заколдовать. Прижать Симуса к стене не словами, а волной неконтролируемого магического потока. Но она, не без труда, взяла себя в руки. Подняла лже-палочку — и запнулась. Колебание. Взмах. Фарфор рассыпался пеплом. Пауза... И последовавший за ней равнодушный голос Минервы МакГонагалл:

— Мисс Вэберн, Мистер Финниган — пять баллов с каждого факультета. И, прошу вас, прекратите выяснять отношения... Хотя бы до тех пор, пока не научитесь работать с трансформациями хотя бы на базовом уровне.

Фарфор дымился, Кэтрин молчала и вдруг пришло осознание: сегодня она не блистает. Сегодня она — ошибка в системе. Вылетела из класса она так, будто всё вокруг служило ей личным оскорблением. Пальцы всё ещё дрожали от злости, стыда и желания стереть с лица земли ту самодовольную гриффиндорскую ухмылку.

— Салазар, Вэберн, ты едва не трансфигурировала сервиз в персональный кошмар Финнигана, — донеслось откуда-то сзади, и этого было достаточно, чтобы её рука дёрнулась в сторону палочки. Но вместо проклятия — резкий рывок: чужая ладонь схватила её за локоть и без предупреждения втянула в боковой коридор.

— Ты что... — начала она, но тут увидела знакомый изгиб бровей и ещё более знакомую наглость во взгляде.

— Отвратительно, — прошептал Драко, утягивая её внутрь и прижимая к обратной стороне двери ближайшего пустого класса. — Даже для стандартов трансфигурации у Гриффиндора.

— Пошёл ты, — огрызнулась Кэтрин, но не отстранилась. Её пальцы уже легли на его грудь, ощутив привычное биение под тканью мантии. Резкое, синхронное с её собственным.

— Они вызывают у меня физическую боль, — продолжил он. — Особенно, когда делают вид, будто знают разницу между формой и функцией.

— Или между заклинанием и собственным эго, — хмыкнула Кэтрин.

— Прекрасно. Ты выздоравливаешь.

Он придвинулся ближе. Плотнее. Теплее. Между ними не было больше воздуха, только напряжение, отдающее раздражением, привязанностью и чем-то таким, что подростки ещё не научились называть.

— Ты злишься, — сказал Драко, и это был не вопрос.

— Я... облажалась, — признала она сквозь сжатые зубы.

— А я всё равно тобой восхищаюсь. Это... раздражает, да?

Он провёл пальцем вдоль её челюсти, мягко, чуть насмешливо. Она дëрнулась было в попытке отмахнуться, но сдержалась. Потому что знала: он снова играет — как всегда, на грани между поддержкой и провокацией. Малфой хотел, чтобы она взорвалась. Или расслабилась. Она выбрала второе и потянулась вперёд, вцепившись в лацкан его мантии. Поцелуй был почти агрессивным: в нём не было медленного приближения, только отчаянное «сейчас». Губы встретились с невероятной страстью, руки — с жадным рывком. Он прижал её к стене, и Кэтрин почувствовала, как внутри медленно оседает вся злость, как пульс синхронизируется с его дыханием.

— Это... — выдохнул он, отстранившись на секунду, — терапия.

— Это зависимость, — прошептала она, не открывая глаз.

— Тогда я безнадёжен, — усмехнулся Драко, скользнув носом по её виску, будто невзначай. — Потому что хочу больше.

Она тихо засмеялась, всё ещё тяжело дыша, и провела пальцем по его щеке.

— Тогда пообещай, что никогда не научишься лечиться.

Он поймал её пальцы губами. Целовал их по одному. Медленно, почти благоговейно, а потом резко отпустил.

— Обещаю. Но только если ты пообещаешь не превращать крýжки в чужой кошмар.

— Сволочь, — ответила она с искренним обожанием. Драко без слов прижался ближе. И в этот момент ей стало необычайно спокойно. Не из-за поцелуев. А потому что где-то среди безумия Хогвартса у неё всё-таки был кто-то, кто вытягивал её из себя. Даже если при этом прижимал к стене. Признаться честно, так ей нравилось даже больше.

***

Кэтрин смотрела в зеркало с той самой сосредоточенной неприязнью, с которой наблюдают не за собой, а за попыткой себя изобразить. И всё же что-то не клеилось. Взгляд цеплялся за отражение, как за чужое лицо на слишком знакомом фото. Что-то не то. Не сегодня. Не она. Астория за её спиной монотонно бормотала, заклинанием разглаживая складки на мантии; Дафна стояла у шкафа, с педантичной сосредоточенностью перебирая украшения. Это был их привычный ритуал — точность, вкус, фокус. Паркинсон стояла, прислонившись к дверному косяку. Её молчание было наполнено контекстом, как архивный документ сносками. В зеркале их взгляды встретились: Кэтрин и Пэнси, две военные фракции в кратком перемирии. И следующая атака — вопрос принципа, не времени.

— Малфой оценит, — она произносит это голосом, в котором ирония была обёрнута в шёлк. — У него, похоже, фетиш на ведьм, которые выглядят так, будто могут проклясть без предупреждения. Или отравить. Или, что вероятнее, оба варианта сразу — элегантно и с послевкусием.

Кэтрин едва заметно дёрнулась — не от слов, от внезапности. Голос Пэнси, до этого растворённый в фоновом шуме, вдруг прорезал воздух. Но она промолчала, встряхнула волосами, собирая их в низкий, нарочито небрежный хвост — жест почти рефлекторный, как защита. В голове коротко кольнуло: вот так просто? Без подначек, без фирменной язвительности? Они ведь месяцами враждовали в полутонах, подменяя неприязнь сарказмом, а конкуренцию холодом. Она знала, что у Пэнси был свой счёт к Драко. Знала, и всё же не ожидала услышать это так: буднично, но тем самым отточенным почерком, в котором у Паркинсон всегда пряталась истина. И теперь Кэтрин не понимала, что тревожит её больше — это почти дружелюбие, или то, как непривычно легко оно скользнуло под кожу.

— Стильно. Деструктивно. И, к сожалению, работает, — Пэнси выпрямилась, продолжая монолог, будто это был финал её экспертного заключения. — Но если кто-то из вас рассчитывал на сцену — разочарую. Я не ревную. Этот спектакль уже отыгран. Финальный акт, занавес, аплодисментов не будет.

— Как благородно, — фыркнула старшая Гринграсс, застёгивая любимые серьги-кольца в ушах. Она не обернулась, но взгляд всё же скользнул в сторону Паркинсон — мимолётный, прищуренный, с полуулыбкой, в которой сплелись лёгкое раздражение и уважение к выдержке. — Даже хочется выдать тебе Орден за психоэмоциональное великодушие.

— Выдайте шоколадку, и будет достаточно, — отозвалась Пэнси, и в её интонации было то самое, нетипичное для неё спокойствие. — Просто... они не разыгрывают чувства. Они в них живут. Не дерутся за внимание, не торгуются за эмоции. Просто действуют. Молча. И от этого, признаться, слегка подташнивает.

Кэтрин усмехнулась, убирая выбившуюся прядь за ухо.

— Хочешь, я буду устраивать сцену раз в неделю? В строго отведённые часы.

— Пожалуйста, не надо, — заскулила Астория, картинно прикрыв глаза тыльной стороной ладони. — Мне ещё жить с вами в одной спальне.

Пэнси уже разворачивалась к двери, откинув волосы назад:

— Если не выдвинемся сейчас, «топтание чувств Хаффлпаффа» пройдёт без нас. А я не могу упустить возможность увидеть, как наш факультет превращает сочувствие в удобрение.

***

Гостиная дышала привычной суетой перед матчем. Первокурсники пытались зачаровать шарфы так, чтобы они светились зелёным, кто-то спорил о счёте, а ближе к камину стояли Блейз, Тео и Миллисент. Нотт держал кубок, из которого поднимался лёгкий дым — запах подозрительно напоминал что-то запрещённое.

— Выглядишь как человек, готовый болеть до потери самообладания, — задорно протянул Забини, окидывая подругу пронзительным взглядом.

— Ты даже не представляешь, — отозвалась Кэтрин, без тени кокетства.

— Победа очевидна. Это не спорт, это культурное унижение, — бросила Пэнси, проходя мимо и подхватывая Миллисент под локоть.

— Моё любимое, — согласилась Буллстроуд и кивнула девочкам. — Пойдём, пока ещё есть места с хорошим обзором.

Все семеро вышли из подземелий, точно организованная процессия — медленно, уверенно, как прилив, который не остановить. В шагах не было спешки — только спокойствие, какое бывает у тех, кто знает: трибуны ждут не зрелища, а подтверждения неизбежного.

Матч был не столько игрой, сколько демонстрацией стратегии, выучки и хищного инстинкта. Слизерин гнул поле под себя с первых минут: в каждом пасе — расчёт, в каждом финте — издёвка. Комментаторы пытались сохранять нейтралитет, но даже их голос вздрагивал, когда Монтегю с подачи Уоррингтона вбил пятый гол подряд. Драко всё это время летал выше остальных — выискивал снитч с той же сосредоточенной холодностью, с какой его отец читал политические статьи за завтраком. Но снитч так и не дался. И всё же, когда финальный свисток огласил счёт 280:160 в пользу Слизерина, трибуна взорвалась: зелёные флаги, заклинания, крики — смесь торжества и привычки побеждать. Команда спускалась на землю с видом богов, сошедших с неба исключительно для того, чтобы принять овации смертных.

Кэтрин поспешила к полю, лавируя между учениками младших факультетов, хлопающими шестикурсниками и восторженно пищащими девушками. Ветер трепал её локоны, щеки горели от возбуждения, и где-то внутри — всё пело. Она видела, как Драко снимает перчатки, как сжимает метлу, как откидывает с лица прядь. Он был самоуверен, взлохмачен и идеален и, что главное, её. Но когда она подошла ближе — невольно остановилась. Что-то в его лице, в слишком прямой осанке, в том, как он отвернулся на звук чьего-то голоса, сбило ритм. Команда Слизерина собиралась в центре поля — в победном кругу, где каждый жест был громче и резче, чем нужно. Они кричали, хлопали друг друга по плечу, обсуждали ключевые моменты с той самоуверенностью, которую могло подарить только чувство полной безнаказанности.

— Ты видел, как этот тупоголовый хаффлпаффец влетел в трибуну гриффов? — голос Драко был громким, расчётливо насмешливым. — Я думал, он сейчас поцелует того беднягу в лоб и попросит прощения за то, что вообще родился.

Смех. Флинт громко отбил ему «пять». И Малфой почти светился — как человек, которому ничего не стоит давить других, если это делает шоу интереснее.

— А этот вратарь... как его? — он повернулся к Майлзу Блетчли. — Флит. Да. У него, кажется, руки растут из жопы, а ориентация в пространстве — на уровне заплутавшего тролля.

Кэтрин вздрогнула. Ей не нужно было оборачиваться, она знала, что Герберт Флит стоит где-то рядом. Угловато, в пыльной форме, с потупленным взглядом. Это не было простым обсуждением победы — это была истинно показательная порка. И Драко наслаждался каждым словом, каждым уколом, будто пел старую, выученную песню, где он главный солист, а все остальные — не более чем массовка. Она хотела отвернуться или подойти и сказать что-то острое, но не ядовитое. Что-то, что встряхнёт его. Но он и без того уже заметил её, и всё в нём — лицо, осанка, тон — поменялось. Драко сделал пару шагов, пересёк пространство, как будто это был пустой холл, а не центр поля, окутанный вниманием. Подошёл вплотную, наклонился.

— Знаешь, — произносит, будто никого больше и нет, — ты с трибуны выглядела так, будто сама управляешь игрой. Я мог бы проиграть — всё равно смотрел только на тебя.

Кэтрин застыла. Почувствовала, как он касается её талии: легко, знакомо. И голос — уже не язвительный — тёплый, притягивающий.

— Эти идиоты... — он кивнул на остатки хаффлпаффской команды. — Они даже не заметили, что весь матч был о тебе.

Она не ответила. Потому что не могла. Потому что внутри всё смешалось — горечь, досада, и как всегда: вот он, рядом, и всё остальное исчезает. Она знала, каким он бывает на публике. И всё равно, каждый раз, когда Драко так говорил, так смотрел — сердце не просто билось, оно трескалось по старой, едва зажившей линии.

А Герберт, всё ещё стоявший в нескольких шагах, поднял взгляд. Увидел их... И отвернулся. Пошёл прочь — быстро, но с таким видом, как будто шёл по собственным осколкам. Кэтрин заметила это, но не остановила. Не потому что не хотела, а потому что... уже было поздно. Она натянула улыбку, ту, которая должна была означать «я рада за вас», но на вкус она была солоноватой, как рана на языке. Заставила себя подойти к остальным игрокам команды, выдавить: «Поздравляю. Вы были лучшими», — и почти незаметно кивнуть кому-то в знак одобрения. Но внутри — всё вибрировало в диссонансе. Она любила Драко, да, несомненно. Но этот ледяной блеск в глазах, это высокомерное торжество, как будто чужая боль — просто декорация для триумфа... Только она, кажется, это замечала.

***

Они шли по коридору — медленно, как будто шаги могли отсрочить неизбежное возвращение в шумную гостиную. Кэтрин держалась чуть позади: руки в карманах жакета, плечи напряжены, взгляд скользил по плитке под ногами, не задерживаясь ни на чём конкретном. Драко говорил. Про хаффлпаффского защитника, про неуклюжую атаку, про то, как тот едва не сбил собственного загонщика. Его голос звучал как сквозь толщу вод: разбивался о её слух, не доходя до сердца. Внутри всё ещё звенели его прежние фразы — не те, что он нашёптывал ей, а те холодные, отточенные реплики, которыми он разил сегодня в толпе. Те, в которых она слышала то, что пыталась изо всех сил игнорировать.

— Драко, — вырвалось у неё, раньше, чем она успела подумать.

Он остановился. Повернул к ней голову, чуть нахмурившись, как человек, которого отвлекли от чего-то важного. Или как будто не был уверен, что правильно расслышал. Кэтрин стояла, упрямо удерживая взгляд на его лице. Потому что знала: если опустит глаза — всё снова станет «как раньше». Как будто не было этой горечи, подступающей к горлу.

— Почему ты... так ко всем? — продолжила она чуть тише, будто уже пожалев о вопросе.

— Так — это как? — он наклонил голову набок — едва заметный жест, в котором читалась усталость человека, слишком хорошо знающего ответ, но не спешившего его произносить.

— Как будто все они... заведомо ниже. Как будто никто не заслуживает твоего уважения, если не родился с правильной фамилией. Даже быть просто приличным человеком — недостаточно.

Он усмехнулся. Грустно, почти по-взрослому. Брови чуть сошлись на переносице, а в серых, отливающих серебром глазах — короткая, неосознанная настороженность.

— Потому что слишком часто оказывалось, что это правда.

Кэтрин старалась уловить в нём мельчайшие перемены: короткий, сдержанный выдох, едва заметное движение — будто он собирался спрятать руки в карманы, но передумал. Плечи оставались нарочито расслабленными, голос ровным, но в этом показном спокойствии чувствовалась усталость — тяжёлая, вязкая, как затхлый воздух в запертой комнате. Они свернули к балюстраде. Ни одного слова между ними, только этот сдвиг воздуха, густой, как перед грозой.

— Ну, взгляни на них, — голос стал ниже. Он не показывал пальцем — только кивнул в сторону фонтана, где гриффиндорцы шумно переговаривались, толкая друг друга в бок. — Гриффиндор в сборе: громкие, самоуверенные, вечно смеются, как будто победа — это просто вопрос децибелов. Финниган... бомба с запалом на десять секунд. Лонгботтом — добряк, пока от него не требуется ничего сложнее, чем полить растение. А Поттер... — он слегка наклонился вперёд, чтобы увидеть того за спинами других. — Поттер всегда герой. Даже когда жуёт. Синдром мессианства, передающийся воздушно-капельным путём.

Кэтрин не ответила, только чуть плотнее сжала кулаки. Она смотрела на гриффиндорцев и пыталась понять — когда она перестала видеть их такими, какими видела вначале? Когда их смех стал казаться фальшью?

— Самое ужасное, — Драко продолжал почти шёпотом, — что даже если ты спасёшь их... они не вспомнят. Они просто сойдутся на том, что ты — не из их круга.

Он посмотрел на неё. Не пристально, не требовательно, просто так, как смотрят на человека, который всё поймёт без слов. Кэтрин чувствовала, как воздух вокруг густеет. Как будто сама тишина становилась зыбкой, натянутой.

— Я не прошу тебя соглашаться. Просто будь честна: ты ведь знаешь, они бы тебя не приняли. Даже с твоей силой. Даже с тем, что ты... ты.

И снова — тишина. Только их дыхание, не синхронное, сбивчивое. Кэтрин опустила взгляд на свои туфли. Невнятная горечь скребла под сердцем. Это было... неправильно. И грубо. И подло. И, чёрт возьми, ей всё равно хотелось его поцеловать.

— Иногда ты бываешь слишком... — начала она, но фраза оборвалась на полуслове.

— Что? Прямолинеен? — спросил он, сделав шаг навстречу. Она почувствовала запах — древесный, терпкий, с нотами цитруса и тонкой прохлады. Такой запах остаётся на коже, даже когда прикосновение давно исчезло.

— Не извиняйся за них, Кэтрин, — тихо сказал он. — Они бы не сделали того же для тебя.

Она опустила взгляд. Он ведь прав. Он всегда был прав, когда говорил это тоном уверенного в своей правоте принца. Но почему тогда всё внутри сжималось, будто от удара? Внизу Поттер поднял голову. Драко бросил ему ледяной, презрительный взгляд. И в этом взгляде было всё: насмешка, превосходство, укоренённая ненависть.

— Ты ведь ненавидишь их, да? — вырвалось у неё.

Он пожал плечами.

— Я просто умею видеть, кто передо мной. Они всегда будут выбирать доблесть там, где нужна осторожность. Будут сгорать за идею, даже не понимая, кому она принадлежала.

Она кивнула, будто соглашаясь, но внутри что-то крошилось. Маленький, самый упрямый кусок её — тот, что верил в честь и справедливость, — болезненно сжался. Но это был Драко. Она знала это с самого начала. И всё равно стояла рядом. Всё равно хотела остаться.

— Может, и не приняли бы, — тихо признала она. — Но... я всё равно не хочу быть как они. И... не хочу быть как ты. Я хочу... хотя бы попытаться быть собой.

Фраза вышла неловкой и на секунду ей захотелось забрать её обратно. Но он просто кивнул. Без привычной усмешки. Без укола. Как человек, который знает цену попытке, даже если шансов нет. Он взял её за руку. Тепло его ладони было странно настоящим. Таким живым, что отозвалось где-то под рёбрами.

— Тогда будь собой, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Но не забывай... кто останется возле тебя, если посередине окажется пустота.

Она сжала его пальцы в ответ. И пошла рядом. Не потому, что простила всё, что он сказал ранее. И не потому, что забыла, каким он бывает. А потому что иногда — между любовью и горечью — не так уж и много разницы.

До гостиной они шли в тишине, и каждый шаг отдавался чем-то тяжёлым в грудной клетке. Каменные плиты под ногами казались чересчур правильными, как будто весь этот замок был построен, чтобы не оставлять места сомнениям. Кэтрин сжимала его руку, но ощущала, что пальцы откровенно дрожат. Не от страха. От столкновения с чем-то острым — тем, что нельзя ни проглотить, ни выговорить. «Если посередине не окажется никого»... Фраза застряла в голове, как заноза. Она не была угрозой — он сказал это почти с лаской. Почти с опаской. Но именно «почти» и било сильнее всего. Он держал её, как якорь. Как будто понимал, что она может сорваться — не от него, а в себя. Он ведь разгадал, какой она была, прежде чем кто-то стал звать её по имени, а не просто воспринимать местной экзотикой и диковинкой. А Кэтрин... она хотела быть добрее, чем он. Увереннее, чем Гриффиндор. Мудрее, чем этот замок. Но пока всё, что у неё получалось — смиренно шагать рядом. С тем, кто видел мир через прицел. С тем, кого она любила и от кого всё чаще хотелось отвернуться. «Главное — не забыть, кем я была до него». Эта мысль пришла внезапно. И осталась.

***

Слизеринская гостиная к вечеру, как водится, напоминала аристократическую оргию на грани истерики: кто-то спорил о распределении баллов, парочка второкурсниц затеяли дуэль подушками, кто-то громко доказывал, что не откажется от поездки домой даже под угрозой отчисления. Кэтрин сидела на диване, подогнув одну ногу и нервно обмахиваясь пером. Астория устроилась у её ног на ковре, заворожённо глядя на огонь в камине.

— Всё ещё не верю, что ты поедешь в Малфой-Мэнор, — протянула она, будто говорила о добровольной прогулке в логово василиска.

— Это звучит... как минимум тревожно, — добавила Дафна, облокотившись на подлокотник. — Хотя лично я бы поехала.

— Это просто дом, — отозвалась Кэтрин, стараясь звучать спокойно, но пальцы всё-таки дрогнули на чашке с чаем.

— Дом, где стены слышат, а картины не стесняются обсуждать тебя за спиной, — вставил Блейз, развалившись в кресле, — Очаровательное место. Для тех, кто не планирует лишний раз дышать без разрешения.

Кэтрин бросила на него взгляд, полный обречённой благодарности и сарказма.

— Спасибо, Забини. Ты — моё любимое тревожное расстройство.

— Всегда к вашим услугам, — без тени смущения откликнулся он, качнув бокалом.

Драко сидел чуть в стороне, в тени стеллажей, словно нарочно выбрал угол с наилучшим драматическим освещением, и покачивал бокал огненного виски, преломлявший отблески пламени. На лице — выражение притворной незаинтересованности в происходящем диалоге.

— Если тебя так беспокоит Мэнор, Вэберн, — сказал он, нарочито растягивая слова, — могу нарисовать тебе карту: потайные коридоры, заколдованные двери. Места, где хранится всё то, что лучше не видеть дважды.

Кэтрин приподняла бровь.

— Благородно с твоей стороны. Особенно заманчиво звучит перспектива заблудиться между семейными реликвиями и личными фобиями.

— Не забывай — у Малфоев даже библиотека может вцепиться в горло, если открываешь книги не с той стороны, — ухмыльнулся Блейз, не отводя глаз от пламени в камине.

— Кто ищет проблемы, тот их находит. Остальные просто вежливо здороваются и проходят мимо, — фыркнул Драко, отпивая из бокала.

Кэтрин не отвела взгляда. На миг между ними повисло напряжение, настолько ощутимое, что воздух в гостиной словно сгустился. Он смотрел на неё так, будто видел сразу всё: и страх, и дерзость, и то, что она пыталась скрыть за насмешкой.

— Я не собираюсь сбегать, — спокойно сказала она, поднося чашку к губам. — Даже если портреты начнут шептать на мёртвых языках.

— Значит, ты смелее, чем большинство моих родственников, — ухмыльнулся он. — Посмотрим, кто кого.

И в этот момент, среди шума, разговоров, смеха, что-то в их взглядах — в этом напряжённом «не прикасайся, если не готов» — заставило Дафну многозначительно скосить глаза на Блейза.

— Ну вот, — сказала она с усмешкой. — Началось.

— Да разве это началось? Это они ещё притворяются, что умеют себя контролировать.

***

В гостиной наконец стихло веселье. Последние огоньки магических светильников лениво трепетали над книжными полками, будто засыпая вместе со всем факультетом. Кэтрин лежала на диване, уткнувшись лбом в его шею, а Драко обнимал её так, будто пытался закрыть собой от всего мира. Его пальцы чертили круги на её пояснице — без цели, без спешки, просто чтобы не отпускать ни на дюйм.

— Как ты думаешь, — тихо спросила она, чуть сместившись, чтобы лучше его видеть, — если бы я была другой...

Он накрыл её руку своей, не дав договорить.

— Я всё равно нашёл бы тебя, — шепнул Драко так близко, что его дыхание щекотало её висок.

Кэтрин усмехнулась, обвивая его плечо. Не потому что не верила, а потому что так легче было скрыть, как сильно внутри что-то сжималось от этих слов. Он коснулся губами её лба — нежно, почти призрачно. Как обещание. Или как прощение за что-то, о чём они оба молчали.

— Ты упрямая, — прошептал он. — Гордая. Ужасно упрямая. И всё-таки лучшая часть всего, что есть в этом замке.

— Даже лучше твоих колкостей и снобизма? — пробормотала она, зарываясь носом в его рубашку.

— Намного, — выдохнул он со смешком, и в этом жесте было всё: усталость, нежность, та редкая для него лёгкость, которую он позволял себе только рядом с ней. Их тела словно подстраивались друг под друга: её ладонь на его груди, его рука в её волосах, их дыхания — сбитые, но уже почти синхронные. Время растворялось, вытекало сквозь пальцы, как вода сквозь трещины в стекле.

— Сегодня был хороший день, — прошептала она.

Он только кивнул, уткнувшись носом в её макушку. Тишина между ними не была глухой. Она дышала, пульсировала, принимала их в себя. Тишина близости, в которой слова были лишними. Глаза слипались сами собой. Движения становились всё медленнее, небрежнее — как будто мир утекал куда-то за стены подземелий, оставляя их в мягкой, золотистой полутьме. Последнее, что Кэтрин успела ощутить — его рука, обнимающая её крепче. Последнее, что он почувствовал — её тихий, еле слышный выдох у своей шеи. И потом пришел сон. Только два человека, уставших от мира, нашедших на миг свой тихий островок друг в друге.