Бонус: Блейз Забини

Шелест ткани заглушал неловкую тишину, зависшую в пустом классе. Зельеварения, если быть точным. Тут всегда пахло железом, пеплом и чем-то сладким, подгнившим. Интимной химией. Стены впитывали стоны лучше, чем звуки мела. Щëлкнула пряжка ремня. Брюки сидели идеально. Как, впрочем, и всегда. Они не мнутся, не сползают и не предают. В отличие от людей. Особенно от той, которая сейчас перекидывает волосы через плечо, всё ещё наполовину обнажëнная, наполовину в иллюзии.

Блейз провёл пальцами по вороту рубашки, а затем поправил манжеты. Металлический отблеск запонок мелькнул в свете факелов, как предупреждение. В этом было что-то почти театральное: ритуал ухода после связи, не тянущий за собой обязательств. Он бросил взгляд через плечо, лениво, без интереса. Просто убедиться, что всё в порядке. И, увы, не всё.

— Ты... завтра будешь на занятиях? — Падма Патил прикусила губу, глядя на него так, как будто он уже принадлежал ей.

И вот это был тот самый момент. Он не ненавидел её. Даже наоборот — она была умной, приятной, и весьма эстетичной. Но он чувствовал. Всегда чувствовал, когда взгляд перестаёт быть «ты мне интересен», и становится «я наделила тебя смыслом». И это был именно такой взгляд. Он застегнул пуговицу. Тихо выдохнул. Не раздражение — сожаление.

— Буду, конечно, — ответил он ровно.

Она слабо улыбнулась, но взгляд не оторвала. Надеялась. Падала. Ему стало неловко. Даже не из-за ситуации — из-за того, что она, возможно, спутает всё это с обещанием. Он подошёл к столу, поднял свою мантию намеренно грациозным движением. Надел. И, не глядя больше на неё, бросил:

— Падма, ты прекрасна. Ты заслуживаешь, чтобы о тебе думали дольше, чем одну ночь, — сказал он мягко, почти ласково. — Утро после — это не пролог. Это финальные титры. Не обесценивай их надеждой.

Она ничего не ответила. Только отвернулась, натягивая рубашку. Глупо было думать, что ей станет легче. Но он хотя бы был честен. Блейз улыбнулся сам себе — той самой полуулыбкой, которой он уравновешивал этот идиотский мир, и вышел, прикрыв за собой дверь. Коридор встретил его запахом пыли, холодного камня и глупых разговоров, доносящихся издалека. Всё снова встало на места. Без неловких взглядов, без ожиданий, без пафоса.

Он любил женщин. Не так, как поэты. Скорее, как коллекционер любит картины. Восхищался формами, смехом, изгибами коленей и тем, как некоторые умудрялись сделать школьную форму произведением искусства. Любил тонкие шеи, сложные взгляды, умные диалоги между поцелуями. Но не лгал. Никогда. Не обнадёживал. Не обещал. И если кто-то всё же ждал от него большего — это не его ошибка. Это их просчёт.

Ему нравился секс в первую очередь за честность тела. За язык, где не нужно подбирать выражения. За секунды, когда всё настоящее. Но он не был тем, кто остаётся. Он всегда выбирал тех, кто тоже не хочет остаться. Кто любит игру, но не требует правил. Кто приходит, зная, что это не начало, а гедонистическая пауза между главами. Падма ошиблась. И это его раздражало — не она, а собственная невнимательность. Он знал, что она смотрит дольше, чем нужно. Что улыбается мягче. Он знал. И всё равно позволил. Скука — дерьмовый советчик.

Он шёл дальше по коридору, засунув руки в карманы, лёгкой походкой человека, который точно знает, кто он, и не собирается за это извиняться. В гостиной его ждали. Или же нет. Неважно. Важно было одно: он умел быть в моменте, но никогда — в последствии. Потому что после — всегда кто-то остаётся с разбитыми ожиданиями. А он к таким вещам относился... гуманно. Никаких иллюзий. Никаких лишних слов. Он был не сердцеедом. Он был — эстетикой границ.

Хогвартс замирал, но Блейз чувствовал себя в этой тишине, как в шёлковом халате — удобно, с налётом разврата. Он свернул за угол и почти сразу уловил знакомое движение — кто-то пригнулся к нише между трофейным шкафом и старым портретом Угрюмуса Седого. Пальцы ловко провернули механизм под плиткой. Блейз даже не удивился.

— Надеюсь, ты хотя бы поцеловал его на прощание, прежде чем пойти забирать стафф, — лениво произнёс он.

Теодор Нотт выпрямился, как всегда: неспешно, будто не делает ничего противозаконного, а просто проверяет качество архитектуры.

— Он сказал, что будет ждать меня вечно. Согласись, романтичнее, чем у половины твоих интрижек.

— Ну, как знать. Одна из моих интрижек сегодня превзошла ожидания. Правда, в своих заблуждениях, но всё же, — Блейз усмехнулся, подойдя ближе. — Покажешь, ради чего ты рисковал своей чистокровной репутацией?

Нотт не ответил, вместо этого просто развернул свёрток, и воздух между ними сразу наполнился приторной горечью с примесью чего-то... более весёлого. Блейз приподнял бровь.

— Дорогая, домашняя, заботливо высушенная. Ты всё ещё лучший дилер, которого нельзя называть дилером.

— А ты всё ещё аристократ, который не умеет говорить «спасибо» без поцелуя в перстень, — лениво парировал Тео.

Они пошли в сторону башни. Ноги сами знали маршрут. Сколько раз они уже поднимались по этим лестницам в этой тишине? Где-то между традицией и зависимостью. С Тео было просто. Без вранья. Без услужливости. Без этого слизеринского театра, где каждый играет — даже когда пьеса давно отменена. Он не пытался понравиться, не просчитывал каждый шаг — просто был. И именно в этом проявлялась их дружба: в молчаливом соглашении, что оба видят сквозь маски, но не требуют их снимать.

Они не говорили о чувствах. Но Блейз знал: Нотт не предаст. Не по глупости. Не из-за страха. Потому что Тео ценил порядок — свой, странный, со скелетами и правилами, но чёткий. А ещё потому, что, как и Блейз, он видел: система трещит. Мир чистокровных рушится не от внешнего врага, а от внутренней гнили. И если уж падать — то с тем, кто не закричит. Они оба верили в чистую кровь. Но не как в религию. Как в ресурс. В силу. В то, что можно использовать. А не поклоняться, как глупые фанатики с фамильными клятвами и мозгами, забитыми портретами предков.

— Ты сегодня какой-то... задумчивый, — заметил Тео, бросая взгляд в сторону. — Неужели начинаешь чувствовать?

— Скажи это ещё раз, и я выдам тебя как главного поставщика душевных разговоров в Слизерине. Мадам Помфри проведёт с тобой курс терапии.

— Только если ты принесёшь вино, — фыркнул Тео, открывая дверь на башню. — Или хотя бы приличную закуску.

— Всегда знал, что мы с тобой — элита. Даже в самоуничтожении.

Они вышли на открытую площадку. Ветер трепал мантии, небо над головой было ясным, как если бы весь мир — хотя бы на миг — решил помолчать. Блейз закурил первым, кинув спичку вниз, в ночь.

— Слушай, — сказал он, выдыхая, — а если всё это однажды закончится, ты же не уедешь в Аргентину и не станешь выращивать тыквы?

— Нет, — отозвался Тео. — Но, возможно, стану тем, кто их контролирует. Даже в Аргентине.

— Вот за это я тебя и люблю, — усмехнулся Блейз. — Ты не добрый. Но ты свой.

И это было правдой.

На башне пахло пылью, весенним ветром и маггловским дерьмом, которое Нотт, как всегда, называл «ручной работой». Они сели на парапет — удобно, но не слишком, чтоб не залипать. Блейз расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, закатал рукава.

— Так что, — выдохнул Забини, глядя в темноту, — ты всё ещё веришь, что любовь — это патология, передающаяся половым путём?

— Только если заражаешься без защиты, — лениво бросил Тео, затягиваясь. — Я, в отличие от некоторых, не делаю ставку на химические реакции, которые через год станут поводом для терапии.

— А через два — поводом для литературной карьеры, — усмехнулся Блейз. — «Как я любил ведьму и выжил. Почти».

— С предисловием от Забини: «Трахайтесь с умом, дети».

Они оба фыркнули, передавая косяк друг другу по очереди.

— Ты, кстати, был прав, — протянул Тео. — О Кэтрин. Не такая, как все. Слишком настоящая и совершенно не пытается нравиться. От этого и цепляет.

Блейз кивнул. Медленно. Без показухи.

— Она как дождь в Сахаре. Не вовремя, не к месту, но после неё понимаешь, что всё остальное — пыль. И уже не хочешь обратно.

Тео на секунду замолчал.

— И что ты с этим делаешь?

— Я? — Блейз приподнял бровь. — Прячусь за остроумием. Манипулирую. Делаю вид, что я выше этого. Как и ты.

Нотт усмехнулся.

— Мы оба прекрасно притворяемся.

— Потому что если не притворяться — придётся признать, что мы не такие холодные, как нас воспитали.

Короткая пауза, Нотт затянулся и выпустил кольца дыма.

— Говоря о воспитании, — Тео взглянул на небо. — Отец прислал письмо. Опять. Новый список контактов, с кем «нужно быть ближе», и список девушек, которых «следует рассматривать как возможные союзы».

— Очаровательно, — Блейз натянуто улыбнулся. — У меня мама просто хочет, чтобы я трахал аристократок с приличным вкусом. У тебя — политическая проституция в рамках семейной стратегии.

— Он считает, что я трачу время. Что моя лояльность — это ошибка. Что дружба — слабость.

— А ты?

Тео пожал плечами.

— А я сижу здесь с тобой и не отправляю его к дементорам. Значит, пока держусь.

Блейз передал ему косяк и глубоко вдохнул.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Нотт?

— Мой сексуальный голос?

— Твоя способность молчать, когда все вокруг орут. Ты не делаешь вид, что тебе не больно. Просто не устраиваешь из этого театр.

— А ты?

— А я — артист. Но только в светской пьесе. Внутри всё то же самое. Мы оба просто не хотим быть одиноки среди своих.

Они замолчали. Ночь легла плотнее, воздух стал чуть холоднее. Где-то внизу пролетела сова.

— Она тебя спасла, — тихо сказал Тео. — Вэберн. Ты раньше тоже был холодный. Но с ней — раскрываешься.

— Она нас обоих спасла, — отозвался Блейз. — Она делает нас... не лучше. Но настоящими. Это, мать его, страшнее.

— А Малфой? — Тео щурится. — Думаешь, у него серьёзно?

— Он не знает, что такое серьёзно. Но она его... триггерит. Как шрам. Как музыка, которую не просил, но слышишь и не можешь забыть.

— И что, мы собираемся стоять и наблюдать, как он всё испортит?

— Нет, — Блейз выдохнул дым. — Мы ему поможем. Чтобы потом, когда всё развалится, было кого обвинить.

Тео рассмеялся. Глухо, устало, искренне...

— Чокнемся? — он поднял воображаемый бокал.

— За неё, — Блейз коснулся кулаком его кулака. — И за нас. За тех, кто молчит — но всегда рядом.

И ночь снова стала тише.

***

Утро для Блейза начиналось медленно. Почти чувственно. Он не вскакивал, не спешил, не делал ничего, что нарушало бы эстетику пробуждения. Протяни руку — и плед сам соскользнёт с плеч, оставляя кожу в идеальной прохладе. Потянись — и позвоночник щёлкнет с тем утолением, которое могло бы заменить даже чашку кофе. Но он всё равно его пил. Чёрный. С лёгким привкусом кардамона, как любил его дед. На прикроватной тумбе — часы с серебряным циферблатом, запонки, разложенные по цвету, и — парфюм. Самое важное. Он никогда не забывал парфюм. Сегодня — с нотами лаванды, можжевельника и горького апельсина. Свежий, но сдержанный. Такой же, как и он. Оставляющий след. Запоминающийся.

Он застегнул манжеты, поправил ворот, пробежался пальцами по волосам. Лицо в зеркале было всё тем же: сдержанно-прекрасное, ленивое, как будто ни одна эмоция не может по-настоящему задеть. Но только те, кто знал его ближе, могли бы сказать: каждое утро Блейз выстраивал себя заново. Из запахов, ткани, взгляда. Чтобы выйти в коридоры Хогвартса готовым. Готовым к встрече с ней. Кэтрин уже ждала в гостиной. Сидела на диване, перекидывая ногу на ногу. Взгляд — как у королевы, которая давно поняла, что этот дворец слишком мал для её характера.

— Доброе утро, — сказал он, появляясь в проёме. Голос мягкий, как кашемир.

— Уже? Я думала, ты ещё час будешь выбирать между «аристократичным, но не нарочитым» и «утончённым, но опасным».

— Я остановился на «греховно обаятельный». И аромат: «я знаю, что ты хочешь, чтобы я прошёл мимо, но ты будешь проклинать себя за это».

Она усмехнулась, поднялась, и они синхронно пошли к выходу. Он придержал для нее дверь, она — чуть замедлила шаг, позволив ему идти рядом. И вот он их ритуал. Совместное шествие по коридорам, как вальс, о котором никто не договаривался. Каждый взгляд, который ловил их силуэты, вызывал одну и ту же цепную реакцию: вопрос, шёпот, предположение.

— Вэберн и Забини? Да ладно...

— Думаешь, они...?

— Или они просто...?

— Слишком много «или».

Блейз улыбался уголком губ. Никакой ответности. Никакой ясности. Он обожал это состояние подвешенности. Обожал, как они с Кэтрин держат всех в этом напряжённом «а что если». Потому что это был не роман. Не просто дружба. Это их момент. И он наслаждался этим утренним спектаклем, как самой лучшей из всех своих нарциссических привычек. Она подходила ближе, чтобы что-то сказать, и запах её духов — сладкий, вишнëвый — вплетался в его. Они были как коктейль. Как сочетание вина и яда. И весь замок, весь чёртов Хогвартс, пытался догадаться, что между ними. А он просто шёл рядом. Не спеша. Наслаждаясь каждым шагом. Потому что лучший завтрак — это не еда. Это возможность идти рядом с той, кто ломает систему координат. И оставляет её на твоих плечах, как собственную метку.

— Ну что, Вэберн, устроим скандал утренней смены? — бросил он.

— Только если ты пообещаешь не отпускать пошлых шуток до третьего тоста.

— Я сдержанный. Я стильный. Я неподкупен.

— Ты фатально самовлюблён.

— А ты — моё любимое утреннее преступление.

И пока замок просыпался, они уже были на сцене. Без масок. Потому что маски — это для тех, кто не умеет быть собой в двух словах: Кэтрин и Блейз.

Он любил приходить на занятия на пару минут позже. Не настолько, чтобы вызвать раздражение у преподавателей, но достаточно, чтобы заставить всех обернуться. Манера входить — отточена: шаг уверенный, мантия чуть расстёгнута, взгляд ленивый, будто он здесь случайно, по ошибке. Аромат дорогого одеколона, как напоминание — не трогай, обожжёшься. Парфюм он выбирал долго. Как девушку. Как вино. Как оружие. Он садился за парту так, будто это был диван в салоне, а не скамья в классе Зельеварения. Писал он быстро, изящно, небрежно. Сдавал работы с таким видом, будто делает преподавателю одолжение. И, чёрт возьми, оценки получал. Он не зубрил. Он впитывал. Схватывал с полуслова, запоминал обрывки, складывал их в голове как пазлы. Блейз учился не чтобы знать — чтобы уметь использовать. В нужный момент. На дуэли. В споре. В жизни. Он не верил в систему — верил в импровизацию. С преподавателями держался уважительно, но без подчинения. Если кто-то перегибал палку — он вставлял колкость с такой элегантностью, что даже МакГонагалл временами не могла сдержать усмешку.

Малфой... Драко был ему как зеркальное отражение. Только немного потусклее. У них была история, общее детство, общий язык. Но Блейз всегда видел, как в друге накапливается напряжение. Как он сжимает кулаки, когда всё выходит из-под контроля. Как будто носит в себе яд и не знает, проглотить его или выплюнуть. Блейз не вмешивался. Просто был рядом. Просто кидал фразу, если надо было вытащить.

С Пэнси — особенная нежность. Не романтическая. Скорее... как к младшей сестре, с которой тебя связывает слишком много тайн. Он видел, как она прячет неуверенность за острыми фразами, как грызёт ногти в библиотеке, когда никто не видит. Он не потакал ей, но всегда держал крышу. Кто, если не он?

Гринграсс... ну, Астория — ясное небо. Приятная, спокойная, в чём-то удивительно проницательная. Она умела видеть сквозь, но никогда не делала из этого оружие. За это он её уважал. Но Дафна. Дафна была другой. Она не играла, не подыгрывала. Могла прищуриться, когда он слишком уж расплывался в самодовольстве. Могла сказать: «Ты банален» — и это не звучало как оскорбление. Это звучало как вызов. Он уважал её. Ценил. Наслаждался её присутствием. Не потому, что хотел. А потому, что с ней рядом всё будто выравнивалось. Она была как хороший алкоголь — не бьёт в голову, а медленно разливается теплом. Он никогда не говорил об этом. Ни ей, ни себе. Потому что пока что это просто... было.

И в целом, он редко говорил о себе всерьёз. Потому что зачем? Слова портят загадку. Он и так знал, что у него хороший слог, отличный подбор костюмов и безупречная спина. Он был той частью Слизерина, которая не скрывала свою элитность — наоборот, обостряла её до абсурда. До стиля. Но за всем этим была усталость. Умение видеть дальше. Понимать, что мир — это не только кровь и статус. Что чистота рода — красивая, но устаревшая мантра. Что магия сильна там, где она передаётся с умом, а не с фамильной серебряной ложкой. Поэтому он и выбирал, с кем говорить серьёзно. Но всё равно знал: однажды всё поменяется. И когда это случится — он встретит перемены с идеально выглаженным воротником и своим фирменным «А я вас предупреждал». Потому что Блейз Забини не подстраивался под эпоху. Он её оформлял.

Он заметил перемены в Кэтрин не сразу. Сначала — как нюанс. Как будто кто-то повернул ручку громкости её смеха на понижение. Как будто взгляд задерживался не на нём, а на стене рядом. Как будто между его шуткой и её реакцией пролегала секунда... паузы. Не случайной. Он не придал значения. Списал на усталость. На гормоны. На женские циклы, в конце концов — не его дело. Он не был собственником. Он был взрослым человеком с отличной стрижкой и внушительным запасом самоуважения.

Но потом — пропущенное утро. Они не встретились в гостиной. Он стоял, как обычно, возле кресла у камина, с чашкой кофе, с тем самым лёгким выражением «жду, но не слишком», и... её не было. Позже он узнал, что она ушла раньше. Без него. Следующее утро — то же самое. И тогда он понял. Что-то сломалось. Тихо. Без щелчка. Без пафоса. Просто... перестало быть. Кэтрин, его Кэтрин — ведьма с глазами цвета затянутого облаками неба и смехом, от которого трескались маски — больше не отзеркаливала его. Не подыгрывала. Не кололась в ответ. Она была вежлива. Приветлива. Тепла. Но не с ним. Не по-настоящему. Он хотел бы сказать, что воспринял это с достоинством. Что махнул рукой, сказал себе: «ну и чёрт с ней». Но вместо этого — сидел на зельях и ловил себя на том, что смотрит в её затылок. Что ждёт, когда она повернётся. Что улавливает каждый её взгляд — и ненавидит себя за это.

А потом, конечно, был Малфой. О, Драко. Благородный упрямец с нервами из серебра и гордыней размером с башню Рейвенкло. Он не винил его. Он видел, как Драко смотрит. Не как охотник. Как потерявшийся. Как человек, который впервые видит свет — и боится, что ослепнет. Это было... почти трогательно. Почти. Но это не меняло того, что именно Драко стал причиной. Именно он попросил. Или сказал. Или... дал понять, что Блейз должен отступить. И Кэтрин... подчинилась? Вот это было больно. Не потому что он её терял. А потому что она себя теряла. В угоду кому-то. Потому что, чёрт возьми, его Кэтрин не шла на компромиссы. А теперь — вот. Он не устроил сцен. Не спросил: «что происходит». Он просто стал тише. Отстранился. Отдал ей пространство. И только Тео знал, почему Блейз теперь чаще молчит. Почему взгляд его стал чуть резче. Почему он курит на башне один, дольше, чем обычно.

Потому что внутри него — свербело. От бессилия. От гордости. От чувства, что он... потерял не девушку. Не объект флирта. А — зеркальную грань самого себя. Он любил её. Не как в романах. А как свои манеры. Как свой утренний ритуал. Как запах миндаля. И вот — всё это вдруг стало невозможным. Но он не винил её. Ни на секунду. Потому что видел, как она старается. Для Малфоя. Для отношений. Для будущего, в которое она поверила. А сам... сам он просто продолжал приходить на завтраки. Сидеть в кресле. Курить на башне. Потому что знал: если любишь по-настоящему — не мешаешь. Просто остаёшься на расстоянии. На случай, если однажды она снова захочет вернуться. Не к нему. К себе.

***

Она говорит: «А ты никогда не любил» — и всё будто замирает. Не потому что больно. Нет — он слишком давно выучил себя, чтобы позволить боли диктовать что-то. Но вот так — между делом, между двумя выдохами, тебя вдруг обнажают. И ты стоишь, голый, посреди урагана. Не от того, что не любил. А от того, что, возможно, просто любил не так, как ей было нужно.

Он делает то, что умеет лучше всего — ничего. Затягивается, как будто дым может вычистить то, что только что в нём треснуло. Но внутри — зреет злость. Даже не на неё. На то, как всё получилось. Он уходит не потому, что хочет. А потому, что иначе сожжёт всё, что между ними осталось. Каждый шаг по камню башни — как по лезвию. Он чувствует, как в груди что-то не отпускает. Как будто оставил её в чём-то, в чём раньше держал обеими руками.

И тут — Малфой. Как по заказу. Он стоит с этим лицом — как будто выиграл. Как будто получил то, что хотел. Блейз смотрит на него — долго, без слов. В нём бурлит. Не красиво. Не аристократично. Грязно. По-мужски. Он хочет ударить. Без прелюдий. Просто кулаком в эту глянцевую уверенность. Потому что Драко не понимает: это не игра. Не трофей. Не победа. Это девочка, которая ломает себя, чтобы понравиться. И Блейз — чёрт побери — видел каждую трещину в реальном времени. Он стискивает кулак. Настолько, что ногти впиваются в ладонь. Но... вдыхает. Разжимает. Возвращает лицо. Возвращает Блейза Забини. И говорит спокойно:

— Она на башне. Если ты не тупой мудак — поспеши. Ей херово.

Пауза. Смотрит на него, как будто ставит последнюю точку.

— Если тебе это так принципиально — я капитулирую. Не буду к ней приближаться. Считай, проиграл. Хотя, между нами, ты не выиграл ни черта.

Он уходит первым. Внутри всё ещё пульсирует гнев. Но с ним рядом — и ощущение чего-то другого. Тяжёлого. Как будто он только что сдал не девчонку — а часть себя. И понимает: даже если это правильно, легче не станет. И вот так — со стилем, достоинством, сигаретой в зубах и трещиной под рёбрами — он уходит в ночь. Потому что проигрывать с честью он тоже умеет. Хоть и ненавидит это до скрежета зубов.