25

Они сидели в углу кабинета Зельеварения, за последней партой, куда никто не совался без крайней необходимости. Тихий островок иронии, усталости и враждебной привязанности. Тео развалился на стуле, подложив под голову свиток с домашкой, будто это была подушка из шёлка. Кэтрин перебирала ингредиенты, игнорируя, как его палец раз за разом тянулся к банке с чернилами, угрожающе зависая над её записями.

— Нотт, если хоть капля упадет на мой пергамент, я превращу тебя в слизня, и мы устроим дегустацию на следующем практическом, — не отрывая взгляда от страницы, бросила Кэтрин.

— Признаюсь, я всегда мечтал, чтобы ты обо мне так заботилась, — лениво протянул Тео, не поднимая головы. Его кудряшки забавно разметались по пергаменту. — Превращать — значит думать. Значит чувствовать. Это уже что-то.

Блейз усмехнулся, облокотившись на край парты и бросив на них взгляд, полный изящной скуки:

— Ах, как же трогательно. Ромео и его чёрствый корень мандрагоры.

— Ты о себе, Блейз? — приподняла бровь Кэтрин, оборачиваясь. — Потому что если здесь кто и корень, так это ты — глубоко укоренившийся в своём нарциссизме.

— Корень, может быть, и нарциссичный, но очень... живучий, — театрально изогнул он брови. — Меня нельзя просто так вытянуть — нужно быть достойным садовником.

— Я бы полила тебя из котла Паркинсон, — отозвалась она. — Чистой водой ты, кажется, уже не обойдёшься.

— Вот за это я тебя и люблю, — покачал головой Забини. — Такая забота. Такое искреннее желание выжечь всё во мне до основания. Настоящая дружба.

— Мне просто лень выращивать вас с нуля, — пожала плечами Кэтрин. — Вы и так уже хорошо прижились. Как сорняки. Колючие, но милые.

— Значит, мы твои колючки, — протянул Блейз, наклонившись ближе, и его голос был странно лёгким, почти нежным. — Осталось только понять, отравлены ли наши шипы.

— Вас уже никто не проверяет, — фыркнула она. — Все знают: если Блейз улыбается — будет словесный яд. Если Тео молчит — ждите беды. Если оба рядом — я зря вышла из спальни.

— Но ты всё равно выходишь, — тихо добавил Тео. — Значит, мы тебе нужны.

— Или я просто надеюсь, что в один день вас обоих отчислят, и я наконец-то позавтракаю без цирка.

— Признай, ты бы скучала, — сказал Блейз, всё ещё мягко, но уже вернув свою фирменную ухмылку.

— Скучать — не совсем то слово, — ответила она, и на мгновение её глаза стали теплее. — Скорее, стало бы слишком... тихо.

Тео хмыкнул, потянувшись так, что хрустнули позвонки.

— И что мы тогда? Буря, ветер, стихийное бедствие?

— Вы — моё любимое бедствие, — усмехнулась она, откидываясь назад. — Только не радуйтесь. Я ещё не решила, хочу ли я его пережить... или приручить.

Тео усмехнулся, Блейз притворно приложил руку к сердцу.

— Мы явно проигрываем, — сказал Забини, похлопав Нотта по плечу. — Дорогой, боюсь, у неё сегодня слог лучше.

— У неё всегда лучше, — притворно вздохнул Тео. — Потому что она не старается казаться остроумной. Она просто враждебна по природе.

— Прекрасно, — Кэтрин улыбнулась уголком губ. — Пора выставлять счета.

— Вечером, — кивнул Блейз. — На башне. Мы принесём компенсацию. В жидком виде.

— И с закусками, — добавил Тео. — Я умею быть благодарным.

***

Астрономическая башня, как обычно, была пуста. Слизерин умел обустраивать себе уют без единой попытки выглядеть уютно. На старом столе — бутылка огневиски, шоколад в обёртке из лавки сладостей, и три свечи, расставленные театрально-торжественно. Блейз, с видом гурмана-мистика, установил их ровно в форме треугольника.

— Это что? — Кэтрин приподняла бровь, глядя на композицию. — Новый ритуал призыва здравого смысла?

— Это свечи, дорогая, — ответил Блейз с тем самым ленивым удовольствием в голосе, которое означало: сейчас будет спектакль. — Атмосфера. Поддержание интимности беседы. Мы всё-таки обсуждаем твои романтические успехи.

— Я не подписывалась на это, — мрачно заметила она, но села между ними. Тео уже развалился на подушках, закутавшись в плед, как в королевскую мантию.

— Слушай, если ты собираешься встречаться с Малфоем, — начал тот, глядя на неё через край бокала, — нам с Блейзом надо как минимум морально подготовиться. Это... как переезд. Волнительно, громоздко... И потенциально травматично.

— А ещё нужно распланировать логистику, — кивнул Блейз. — Кто первый будет тебя подбирать с пола после его «вспышек характера»? Кто несёт ответственность за прикрытие, если ты решишь исчезнуть на ночь? Кто пишет твою прощальную речь, если ты запустишь в него непростительным?

Кэтрин откинулась на локти, скрестив ноги.

— Вы оба ведёте себя так, будто я начала встречаться с Салазаром Слизерином, а не с человеком, с которым вы буквально обедаете каждый день.

— Во-первых, — поднял палец Блейз, — Салазар умер. А у Малфоя слишком много потенциальных способов к этому прийти. Во-вторых, мы обедаем с ним, потому что иначе он умрёт от одиночества и гордыни.

— А ещё потому, что ты обожаешь драму, — добавила Кэтрин. — Не прикидывайся, ты уже начал писать роман в голове.

Тео прыснул.

— Итак, глава первая: «Он вошёл, как буря, в сером пальто, а она — как всегда — была неприступной, пока не увидела, как он ломает стул взглядом».

— «И это был не обычный стул. Это был трон из гордости и травмированного эго», — подхватил Блейз. — «А она, конечно, встала. Потому что ей не сиделось, когда он молчал так громко».

Они захохотали. Кэтрин закрыла лицо ладонью, качая головой.

— Вы — два самых бесполезных друга на планете.

— Мы — золотой стандарт поддержки, — возразил Тео. — Только вместо обнимашек — едкий сарказм и алкоголь.

Блейз сделав глоток, прищурился:

— А если серьёзно, ты уверена?

Кэтрин замолчала. Ветер проникая сквозь стены башни шелохнул пламя свечей. С этой высоты видно было весь Хогвартс — мерцающий, тёмный, живой.

— Нет, — сказала она. — Я просто... знаю, что иначе не смогу. Это как... падать. Не от страха. От невозможности не шагнуть.

Они замолчали. Тео отставил бокал, потянулся, будто для того, чтобы скрыть реакцию. Блейз просто кивнул. Медленно. Без драмы.

— Тогда падай красиво, — сказал он. — А мы тебя поймаем, если что.

Кэтрин усмехнулась, взяла бокал и чокнулась с каждым по очереди.

— Тогда за то, чтобы вы были подстилкой. Элитной. Бархатной. С вышивкой «мы же говорили».

— За эмоциональное самоубийство во имя истинной любви, — сказал Тео, приподнимая бокал.

— И за свечи, — торжественно закончил Блейз. — Потому что, чёрт возьми, без них не было бы этой эстетики.

И они выпили. В темноте башни, среди свечей и сарказма. Самые близкие. Самые несносные. Самые родные.

***

Большой зал. Шум, гул, запах тыквенного пирога и хронического подросткового недосыпа. Кэтрин и Блейз, сидящие вплотную, будто их тела синхронизированы, и у обоих одинаково скептичные выражения лиц. Атмосфера между ними — как у пары, которая уже прошла три развода, но до сих пор пьёт кофе по утрам вместе. Уверенная, сдержанно-интимная. Недосягаемая. Все так думают. Особенно девочки с младших курсов.

— «Забини и Вэберн... Ну, ты видела, как он на неё смотрит?»

— «Они точно спят. Или собираются. Или уже обручились втайне».

Но на деле:

— Он реально держал жабу в трусах? — Кэтрин щурится так, будто Блейз лично несёт за это ответственность.

— Я тебе говорю, Кэт. Он поклялся. Условие спора было: держишь жабу на себе полчаса — забираешь три шоколадные лягушки.

— И что, выдержал?

— Нет. Он закричал, и МакГонагалл чуть не влепила ему отчисление за «этическое насилие над амфибией».

Кэтрин захлёбывается кофе, кашляет. Блейз молча протягивает ей свой платок — темно синий, с монограммой и запахом лаванды.

— Я даже не знаю, что хуже — гриффиндорцы, или то, что я совсем не удивлена. Этот факультет — ходячая фантасмагория на тему «как выжить без мозга, но с убеждениями».

Блейз хмыкает, кидает ей в тарелку виноградину.

— Слизерин: вместо терапии — наблюдение за деградацией других факультетов, — Кэтрин качает головой.

— Ты только не начинай. У нас ещё есть наследие. Гордость. И списки факультетских проклятий по категориям.

Именно в этот момент в Большой зал входит Драко. Останавливается, не сразу это осознавая. Просто смотрит. На фоне мерцающих свечей и беспечно болтающих студентов они — будто в отдельном кадре. Блейз подаётся чуть ближе, пальцем касается её щеки — небрежно, почти лениво, но в этом жесте есть что-то слишком интимное. Лёгкий наклон головы, полувзгляд, тишина между ними. Кэтрин улыбается. И эта улыбка отражается в глазах. Они даже не замечают, что на них смотрят. А он — стоит. И это выражение на лице — не злость. Даже не ревность. Это — секундное оцепенение, как если бы кто-то ненароком вывернул его реальность наизнанку.

— У тебя тут пятно. Похоже на жабу, кстати.

Кэтрин хлопает его по руке.

— Иди к чёрту, — но в голосе — тепло.

И он — всё ещё стоит. У входа. Один. И вдруг понимает: ревность — это не про поцелуи. Не про чьи-то руки на чьей-то талии. Ревность — это осознание, что у тебя никогда не будет этого. Не близости. А их особой реальности. Их кода, к которому у тебя нет ключа. Ты можешь владеть фамильными реликвиями, магией, властью. Но никогда тем, что происходит между этими двумя, пока они, смеясь, спорят о чепухе и кидаются виноградом. И это разбивает тишину внутри него куда болезненнее, чем любое заклятие.

***

Коридоры Хогвартса после заката начинали звучать по-другому. Каменные стены глушили звук шагов, свет факелов падал пятнами, а в воздухе стояла усталость вперемешку с запахом чернил и пыльных пергаментов. Слизеринцы вышли из класса Флитвика шумной, но сдержанной толпой. Кэтрин не торопилась. Шла сзади, чуть замедлив шаг. И почти сразу почувствовала: он рядом.

— Пойдёшь со мной на тренировку? — тихо спросил Драко, будто между прочим, но с явным ожиданием.

Она повернулась, прищуриваясь:

— Это попытка впечатлить меня?

— Это шанс увидеть, как выглядит настоящая командная работа. До того, как ты решишь, что мы просто группа тщеславных идиотов на мётлах.

— Разве это не точное определение?

— Придёшь — узнаешь, — загадочно усмехнулся он.

***

Стадион был залит мягким светом — солнце уже почти спряталось за башни, и небо окрасилось в оттенки остывающего золота. Пахло травой и деревом. Флинт вёл разогрев с таким выражением лица, будто готовил их к штурму Азкабана.

— Пьюси, я сказал «вверх» — значит, ты летишь ВВЕРХ, а не в сторону условной свободы, придурок! Уоррингтон, это не чайная вечеринка — это квиддич! Кто ещё хочет поспорить?

— Мы вообще-то просто делаем круги, — пробормотал кто-то в воздухе.

— А ты хочешь делать их без ног?

Драко, в отличие от остальных, был спокоен. На метле он двигался легко, почти беззвучно. Не командовал — управлял. Не давил — вовлекал. Несколько точных замечаний, короткие сигналы. Он ловко разворачивался в воздухе, облетая снаряды, будто высота была для него домом. Кэтрин сидела на трибуне, облокотившись локтями на колени. Смотрела. В глазах отражались отблески заходящего солнца. Она почти не моргала.

— Ну как? — Драко подошёл к ней, смахивая волосы со лба. Лицо раскраснелось от ветра, взгляд всё ещё напряжённый — с остатком адреналина и азарта в зрачках.

— Ты неплох, — выдала она.

— «Неплох»? — он приподнял бровь. — Это всё, что я заслужил?

— Для начала. У тебя есть шанс улучшить свои показатели.

Он усмехнулся и резко сменил тон:

— Полетаем?

Она застыла.

— Я... никогда не летала.

— Никогда? — он округлил глаза.

Кэтрин покачала головой, чуть смущённо.

— Меня... как-то не привлекала мысль мчаться на безумной скорости, рассекая ветер.

Драко медленно выдохнул. Потом — протянул ей руку.

— Сейчас не обязательно мчаться. Просто... поднимемся. Я с тобой.

— Драко...

— Только до башен. Чуть выше озера и обратно. Я обещаю, ты будешь в безопасности.

Он смотрел на неё так, как будто больше ничего не предлагал — кроме честности. Она почувствовала, как её ладонь дрожит, когда вложила её в его руку.

— Хорошо, — прошептала на выдохе.

Метла оторвалась от земли мягко. Сначала она держала глаза закрытыми, но его руки были надёжно расположены по бокам от её талии, дыхание было ровным и близким.

— Открой глаза, — прошептал он. — Только на секунду.

Она послушалась. И сразу затаила дыхание. Хогвартс под ними сиял: башни уходили вверх, будто прорезая небо, окна отражали свет, как зеркала. Лес казался бархатным, озеро — зеркальным, а мир — далёким от тревог.

— Это... — она не закончила. Слова не находились.

— ...стоит того, — тихо дополнил он.

Они не разговаривали. Просто летели. Просто были. И в этой тишине было больше признаний, чем в любом поцелуе. Потом он замедлился, осторожно опуская метлу ближе к земле.

— Всё в порядке? — спросил он, не спеша отпускать её.

Она обернулась через плечо. Глаза светились.

— Да. Спасибо, что... показал. Это невероятное ощущение.

Он кивнул, мягко улыбаясь. Ветер всё ещё трепал её волосы, и он снова — как в прошлый раз — убрал прядь ей за ухо. И снова ничего не произнëс. Потому что тишина уже сказала за них всё.

***

Драко сидел на диване, облокотившись о спинку, с вытянутыми ногами, учебник по истории магии зажат в левой руке. Правой он лениво перебирал её кудри: раз за разом, будто нащупывал ритм, которого в ней было слишком много. Кэтрин лежала, голова — у него на бедре, в руках — книга-дневник.

«Сокол летал над домом трижды. Это всегда предвестник. Нужно быть внимательней к Зое. Она всё ещё спит среди лилий, хотя её цветок — не тот. А у меня астры. Упрямые. Не хотят умирать. Значит, ещё не моё время.»

— Из дневника Астры Эльхард, — пробормотала Кэтрин, скользя глазами по тексту. — «Шестнадцатое бриза. Год разлива. Сегодня черёмуха рассказала, что в западной роще охотились. Ветер шепнул — кровь пролилась зря...» — она запнулась, хмыкнув, потом села, откинулась на спинку дивана и прикрыв глаза, произнесла будто в пустоту. — Что за бред...

— Что ты читаешь? — спросил Драко, не отрывая взгляда от строк учебника, но чуть замедлившись.

— Люпин даёт мне эти книги, — Кэтрин демонстративно приподняла дневник. — Думает, они могут быть связаны с моей родословной. Есть теория, что я — часть рода Эльхард. Знаешь, такие полу-легендарные маги хранители дара «Матери природы», которые слышали лес и разговаривали с корнями. Астра — одна из них.

Он всё-таки закрыл томик «Истории гоблинских войн», отложил его на стол и посмотрел на неё внимательнее.

— Подожди. То есть ты, по версии Люпина, способна... разговаривать с флорой?

— Не сейчас, но может быть — когда-нибудь... А может — это всё его мягкий способ намекнуть, что я странная и он просто ждёт, когда я сама догадаюсь.

— Ты странная, — отозвался Драко, не без нежности. — Но ты и так разговариваешь с живностью. Чего только Нотт и Забини стоят. А еще ты переодически выращиваешь розы. Так что да, картина сходится.

— Очень смешно, — фыркнула она, переворачивая страницу. — Вот, слушай.

Кэтрин прочистила горло, и зачитала отрывок, выделяя интонацией некоторые слова, как будто это было что-то древнее, и важное:

«Лес говорит, что война началась далеко, но идёт сюда. Корни дрожат от звуков, которые я не слышу». «Луна сегодня молчалива. Она боится меня. Я тоже боюсь себя». «Девочка с глазами пепельной росы спросила у клёна, кого он потерял. Клён ответил: тебя. Но девочка этого не поняла».

Пауза. Драко медленно повёл бровью.

— Это... натуральный бред.

— Возможно, — согласилась Кэтрин. — А возможно, просто язык, который мы разучились понимать.

Он ухмыльнулся. И прежде чем она успела перевернуть страницу — выдернул у неё дневник и поднял вверх, держа на вытянутой руке.

— Малфой! — Кэтрин приподнялась, глаза сузились. — Верни.

— Только если признаешь, что это всё — галлюциногенная поэзия под зельем сна.

— Никогда, — она потянулась за книгой, почти нависая над ним. Драко не убрал руку, но другой — быстро и аккуратно — обвил её талию, притянув ближе.

Кэтрин замерла, балансируя на грани. Она чувствовала, как его пальцы скользнули по её спине, как тёплое дыхание коснулось её щеки. Он смотрел на неё с той самой улыбкой — с оттенком чего-то, что не произносится вслух.

— Ты сказала, что хочешь научиться чувствовать, — прошептал он. — Так вот.

Он поцеловал её мягко, но уверенно. Никакой игры. Только тепло, только дыхание, запах её волос, приглушённый свет камина и лёгкая дрожь в груди, как у птицы, готовой взлететь. Она не отстранилась. Не пошутила. Не спорила. Просто осталась рядом. Губы к губам. Сердце к сердцу. И в этот момент между ними не было ни дневников, ни тайн, ни проклятых родов. Только они. И искренность, наконец нашедшая путь внутрь.