Глава 45

Адреналин постепенно начал отступать, уступая место приятной усталости и всеобщему, сияющему чувству удовлетворения. Воздух был наполнен счастливым, прерывистым дыханием и облачками пара, вырывавшимися из разгорячённых легких.

Именно тогда Беллатрикс обернулась к Гермионе. Её движение было не резким, а плавным, почти невесомым. Она не просто обняла её, она заключила её в объятия, сильные и уверенные, словно ограждая от всего мира. Это был собственнический жест, но лишённый всякой агрессии, наполненный лишь гордостью и безмерной нежностью.

— Мы сделали это, — прошептала она прямо у её уха, и её голос, низкий и хриплый от смеха и холода, прозвучал как самая сокровенная тайна. Её губы на мгновение коснулись её виска — быстро, почти незаметно, но для Гермионы это прикосновение жгло сильнее любого заклинания.

Затем Беллатрикс отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, и на её губах играла та самая, редкая и прекрасная улыбка, что заставляла мир останавливаться.

— Пошли выпьем чего-нибудь горячего, львёнок, — предложила она, и в этом странном, нежном прозвище слышалась вся её любовь — к её храбрости, к её упрямству, к её пылающему сердцу.

Гермиона не ответила словами. Её лицо озарила такая широкая, сияющая, беззаботная улыбка, что, казалось, она могла бы растопить все сугробы в поместье Малфоев. Она просто кивнула, её карие глаза светились абсолютным, безоговорочным счастьем.

И вся орава, румяная, растрёпанная, с мокрыми от снега волосами и сияющими глазами, двинулась обратно к дому. Они шли шумной гурьбой, их голоса — от басистого смеха Рона до звонкого возбуждения Джинни и даже сдержанного, но довольного ворчания Пэнси, сливались в праздничную симфонию, нарушая вековую чопорную тишину поместья.

Они ввалились в тёплое, наполненное ароматом ели и имбирного печенья поместье, сбрасывая на ходу мокрые куртки и шапки, оставляя за собой лужицы тающего снега и следы грязи на идеальном паркете. Но даже Нарцисса, наблюдающая за этим вторжением, на сей раз не выразила ничего, кроме лёгкой, усталой улыбки.

Они были больше, чем просто компанией друзей. Они были живым, дышащим воплощением праздника, прощения и новой, хрупкой, но такой прочной связи, что родилась сегодня — под крики снежной битвы, под вспышки смеха и под тихий шёпот любви, прозвучавший за старым вязом. И каждый глоток горячего шоколада и согревающего глинтвейна, который они сейчас будут пить, будет вкушать не только сладость пряностей, но и сладость этой невероятной, выстраданной и такой прекрасной победы, не только в игре, но и над своим прошлым.

Величественные двери гостиной распахнулись, впуская шумную, разгорячённую толпу, пахнущую морозом, хвоей и счастьем. И тут же воздух, казалось, сгустился и остыл на несколько градусов.

Навстречу им, словно сошедшая с одного из фамильных портретов, выплыла Кассиопея Блэк. Она была одета не просто красиво, она была облачена с тем самым, ледяным, безупречным шиком, который годами оттачивался. Тёмное платье из тяжёлого шёлка, старинные серебряные украшения, холодная, отточенная красота, не тронутая временем. Её улыбка была выверена до миллиметра, а голос, когда она со всеми поздоровалась, звучал как перезвон хрустальных бокалов — мелодично, безупречно и абсолютно бездушно.

— Какое приятное оживление в этом обычно столь спокойном доме, — произнесла она, и её взгляд, светлый и пронзительный, скользнул по каждому, будто оценивая.

И этот взгляд упал на Беллатрикс.

Всё произошло в мгновение ока. Та энергия, та лёгкость и почти детская радость, что секунду назад светилась на лице Беллатрикс, исчезла, словно её сдуло ледяным порывом ветра. Её черты заострились, скулы выделились, а в глазах, только что сиявших смехом, вспыхнули знакомые, леденящие душу искры былой ярости и глухой, застарелой боли. Она буквально помрачнела, съёжилась в себе, превращаясь из счастливой женщины обратно в загнанного, опасного зверя.

— Передумала, — её голос прозвучал резко, отрывисто, срываясь на лёгкую хрипотцу. Она отступила на шаг от весёлой толпы, будто от чего-то заразного. — Чая... не хватит. Мне нужно что-то покрепче.

Не удостоив сестру ни взглядом, ни словом, она резко развернулась и направилась к массивному бару в дальнем углу гостиной, где в хрустальных графинах золотился виски.

Гермиона, ещё секунду назад сиявшая, почувствовала, как её счастье натыкается на невидимую, но непреодолимую стену. Она бросила взгляд на прекрасное, холодное лицо Кассиопеи, на спину удаляющейся Беллатрикс, на слегка опешивших, но старающихся делать вид, что ничего не происходит, друзей.

Вежливость, вбитая в неё годами, сработала на автомате. Она сделала небольшой, изящный реверанс в сторону Кассиопеи, натянутая улыбка не дотягивала до её глаз.

— Прошу прощения, я ненадолго, — произнесла она тихо, и её голос прозвучал чужим.

И она пошла. Мимо смеющихся Джинни и Гарри, мимо любопытного Драко, мимо всего этого веселья, что вдруг стало казаться бутафорским и неуместным. Она шла через всю гостиную, к тому тёмному углу, где у бара, отвернувшись ото всех, стояла её Беллатрикс.

Та уже налила в бокал добрую порцию янтарной жидкости. Пальцы её, сжимавшие хрусталь, были белыми у суставов. Она не пила, а просто смотрела вглубь бокала, будто пытаясь разглядеть в виски ответы на какие-то свои старые, проклятые вопросы.

Гермиона молча подошла и встала рядом, не касаясь её, просто своим присутствием обозначая свой выбор. Она была здесь. С ней. В этом тёмном углу, подальше от посторонних глаз, где пахло дубом, дымом и болью. Она готова была пить и её виски, и её печаль, лишь бы не оставлять её одну с призраками, что вышли из тени под именем «Кассиопея».

Гермиона медленно опустилась в кресло рядом с ней, его бархатная обивка поглотила её, как трясина. Она не прикасалась к Беллатрикс, давая ей пространство, но её присутствие было ощутимым, как натянутая струна. Шум весёлой компании у камина казался теперь приглушённым, доносящимся из другого измерения.

— Беллатрикс, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо, нарушая гнетущее молчание. — Что происходит?

Беллатрикс не поворачивала головы. Её взгляд был прикован к золотистой жидкости в бокале, в которой отражались отсветы пламени из камина, словно маленькие, пойманные в ловушку адские огоньки.

— О, моя дорогая сестрица, Кассиопея, — её голос прозвучал низко, и каждая буква была пропитана ядом горькой иронии. — Безумно рада видеть её. Просто переполнена тёплыми... семейными чувствами.

Она резко опрокинула в себя половину бокала, содрогнувшись от того, как обжигающе-горький напиток прошёл по горлу, не от удовольствия, а будто пытаясь сжечь что-то внутри.

Гермиона не отступала. Она видела, как сжаты её пальцы, как напряжены плечи. Это была не просто обида — это было что-то глубже, что-то старое и болезненное.

— Перестань, — сказала Гермиона, и в её голосе впервые прозвучала не просьба, а требование. Лёгкость снежной битвы окончательно испарилась. — Я не буду сидеть здесь и слушать твои колкости. Я заслуживаю правды. Почему ты так реагируешь? Что между вами произошло?

Её вопросы висели в воздухе между ними, чёткие и неумолимые, как удары кинжала. Она смотрела на профиль Беллатрикс, на застывшую маску боли и гнева, и ждала.

Беллатрикс замерла. Её пальцы медленно разжали хрустальный бокал. Она сделала глубокий, медленный вдох, а затем — долгий, сдавленный выдох, словно выпуская из себя демона, которого долго держала в узде. Вся её бравада, всё защитное высокомерие, казалось, покинули её в этом выдохе, оставив лишь усталую, израненную уязвимость.

Она повернула голову и наконец посмотрела на Гермиону. И в её тёмных, бездонных глазах не было больше ни насмешки, ни ярости. Только бесконечная усталость и тяжёлое, мучительное принятие какого-то решения.

— Хорошо, — прошептала она, и это одно слово прозвучало с такой обречённой покорностью, что у Гермионы сжалось сердце. — Хорошо, Гермиона. Ты права. Ты заслуживаешь правды.

Она отставила бокал, и хрусталь глухо стукнул о дерево барной стойки.

— Я согласна. Спрашивай что угодно. Я расскажу тебе всё.

— Почему ты так реагируешь на Кассиопею? Вы что, постоянно соперничаете?

Вопрос Гермионы повис в воздухе между ними, острый и безжалостный, как лезвие. Беллатрикс замерла, её взгляд снова утонул в янтарной глубине виски, будто ища в ней силы или забвения. Тишина длилась так долго, что Гермиона уже начала думать, что она не ответит. Но потом она заговорила, и её голос был низким, монотонным, лишённым привычных ей язвительных ноток. Он звучал устало и горько, словно она перебирала старые, зачитанные до дыр письма, каждое из которых причиняло боль.

— Соперничество? — она горько усмехнулась, но в звуке не было веселья. — Это слишком невинное слово для того, что было, между нами. Это была... холодная гражданская война под крышей одного дома. Война за внимание, за одобрение, за место под скупым семейным солнцем.

Она сделала глоток, давая огню виски обжечь горло.

— На меня, — её голос дрогнул, — на меня всегда возлагали надежды. Не простые, а тяжёлые, а будто свинцовые. Я должна была быть самой сильной, самой блестящей, самой безупречной. Я была обязана соответствовать. Обязана доказывать, что я — настоящая Блэк. Каждый мой промах, каждое проявление слабости встречалось ледяным молчанием или колким замечанием. Я была... инвестицией. Вложением в могущество рода.

Она замолчала, её пальцы сжали бокал так, что еще немного и хрусталь вот - вот треснет.

— А её... — имя сестры она произнесла с такой ядовитой нежностью, что Гермионе стало холодно. — Её просто любили. Ей не нужно было ничего доказывать. Ей позволяли быть... просто собой. Улыбаться. Шутить. Ошибаться. Её существование не было постоянным экзаменом. Ей восхищались за её красоту, за её лёгкость. А меня... и мою силу просто принимали как должное.

Она резко подняла глаза, и в них горел огонь старой, незаживающей обиды.

— А потом... потом наступили те времена. Тёмные времена. Когда я... — она запнулась, не в силах выговорить слова, но Гермиона поняла. Когда она сделала свой выбор. Когда она больше всего нуждалась в поддержке, в понимании, в том, чтобы кто-то сказал, что она не одна. — Я искала её. Я протянула руку. А она... она просто исчезла. Испарилась. Сделала вид, что не замечает бушующего вокруг шторма. Спасла свою безупречную шкуру, свою репутацию, свой покой. Оставив меня одну в самом аду, который мы, как сестры, должны были пройти вместе.

Её голос сорвался на шёпот, хриплый и полный боли.

— Я пыталась. Клянусь, я пыталась отпустить это. Сжечь эти воспоминания, вырвать их с корнем. Но они... — она прижала ладонь к груди, — они вросли слишком глубоко. Каждый раз, когда я вижу её, я снова чувствую ту девочку, которая стояла у окна в ожидании, что хоть кто-то из родни поймёт её. И снова и снова понимала, что нет. Такого никогда не будет.

Она умолкла, опустошённая, отдавшая часть своей самой тёмной, самой незащищённой правды. И в этой тишине, раздавленной грузом её откровения, не было места для лёгких утешений. Была только тяжёлая, несправедливая правда о семье, которая стала тюрьмой, и о сестре, которая предпочла быть смотрителем, а не союзником.

Гермиона слушала, и её сердце сжималось от боли за ту девочку, что до сих пор жила внутри этой сильной, сломанной женщины. Когда голос Беллатрикс замолк, повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и приглушённым смехом из другого конца зала.

Осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое доверие, возникшее между ними, Гермиона протянула руку и накрыла своей ладонью её сжатые, холодные пальцы.

— Я понимаю, — начала она тихо, и в её голосе не было осуждения, лишь глубокая эмпатия. — Это ужасно больно. Чувствовать себя нелюбимой, брошенной самыми близкими.

Она сделала паузу, выбирая слова.

— Но... — Гермиона посмотрела прямо на неё, её взгляд был тёплым, но твёрдым. — Может быть, стоит дать ей шанс? Не для неё. Для себя. Чтобы наконец освободиться от этого груза. Не дуться в углу, а... попробовать поговорить. Спросить. Услышать её сторону. Вдруг за эти годы что-то изменилось?

Реакция последовала мгновенно. Беллатрикс резко дёрнула руку, словно от прикосновения раскалённого железа. Её глаза, только что полые от боли, вспыхнули знакомым злым, оборонительным огнём.

— Шанс? — её голос прозвучал как хлыст, низко и ядовито. — Дать ей шанс? После всего? Ты слишком добра и наивна, Гермиона. Ты не знаешь её, как я. Она не изменилась. Она... — она искала слово, — пресная. Как вода. И так же холодна. Она не способна ни на что, кроме как поддерживать свой безупречный фасад.

Гермиона не отступила. Она не стала спорить или давить. Она просто продолжала смотреть на неё с любовью, с пониманием, но и с непоколебимой уверенностью в своей правоте. Этот спокойный, твёрдый взгляд, казалось, действовал сильнее любых слов.

Беллатрикс отвернулась, её грудь тяжело вздымалась. Она снова схватила бокал, но не стала пить, а просто сжала его, словно ища точку опоры в этом внезапно пошатнувшемся мире. Гнев отступал, сменяясь тяжёлой, утомительной борьбой внутри неё самой.

Прошло несколько долгих минут. Когда она наконец заговорила снова, её голос был тихим, усталым, лишённым прежней ярости. В нём слышалась лишь глубокая, неизменная усталость от многолетней войны.

— Я... — она замолкала, снова заставляя себя говорить. — Я не обещаю ничего. Ни прощения, ни примирения. Ничего из этой слащавой ерунды.

Она глубоко вздохнула и повернулась к Гермионе. В её глазах уже не было огня, лишь тень былой боли и крошечная, едва заметная искорка чего-то, что могло быть надеждой.

— Но я попробую, — выдохнула она, и эти слова дались ей с трудом. — Поговорить. Только поговорить. И всё.

Это была не капитуляция. Это было перемирие. С самой собой. С прошлым. И первый, крошечный шаг в сторону возможного, немыслимого будущего.

Тяжёлая атмосфера, нагнетённая рассказом о Кассиопее, немного рассеялась после её осторожного согласия. Гермиона, всё ещё чувствуя дрожь от услышанного, искала способ вернуть их в более безопасное русло. Её взгляд упал на Беллатрикс, на её строгий, отточенный профиль, и в голове всплыл вопрос, мучивший её с самого первого дня.

— Ладно, — начала она осторожно, переводя разговор. — Тогда другой вопрос. Почему ты уволилась? И... как ты вообще оказалась в роли преподавателя? Это так... не в твоём стиле.

Уголок губ Беллатрикс дрогнул в знакомой, язвительной ухмылке. Она отхлебнула виски, смотря на Гермиону поверх края бокала с насмешливым блеском в глазах.

— О, Грейнджер, — прохрипела она, — всё до неприличия просто. Мне нужны были деньги. А зарплата преподавателя Хогвартса, должна тебе сказать, весьма солидна. Гораздо честнее, чем грабить банки, не находишь?

Она произнесла это с такой убийственной серьёзностью, что Гермиона не выдержала и рассмеялась. Звонкий, счастливый смех вырвался наружу, нарушая мрачное настроение их угла.

— Перестань! — воскликнула она, отмахиваясь. — Я же не первокурсница, чтобы верить в такие сказки. Говори правду.

Ухмылка на лице Беллатрикс медленно сползла, сменившись странной, непроницаемой маской. Она отставила бокал, её пальцы принялись медленно обводить край, а взгляд ушёл куда-то вглубь себя, в те тёмные уголки, куда Гермиона ещё не заглядывала.

Тишина затянулась. Когда она наконец заговорила, её голос звучал иначе — без привычной насмешки, без бархатной томности. Он был низким, ровным, словно она зачитывала доклад.

— Я выполняла миссию, — произнесла она просто, и эти слова прозвучали громче любого крика.

Гермиона замерла, улыбка застыла на её губах.

— Миссию? — переспросила она, не понимая.

— Когда я стала работать на Орден, — продолжала Беллатрикс, не глядя на неё, — я выполняла их просьбы. Всё, что могло помочь выиграть войну. Рисковала, шпионила, делала грязную работу, которую не могли сделать другие. Я искупала вину. Думала, что после победы... после победы всё закончится.

Она резко подняла глаза, и в них вспыхнул тот самый, леденящий душу огонь, который Гермиона видела в самые страшные моменты своей жизни.

— Но война закончилась, а угроза — нет. Она просто сменила мишень. Она повисла над тобой, Гермиона.

Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал ледяной холод.

— Надо мной? Но... почему?

— Ты хранительница слишком многих секретов. Ты живое доказательство слишком многих преступлений. Ты — символ. И символы имеют обыкновение... ломать, — её голос стал жестче. — Остатки Пожирателей, радикалы в самом Министерстве... для них ты была бы идеальной добычей. Месть. Устранение. Предупреждение другим.

Она сделала паузу, давая этим ужасным словам повиснуть в воздухе.

— Все члены Ордена были бы очевидными защитниками. За тобой бы следили, тебя бы опекали, и это лишь сильнее разожгло бы аппетиты охотников. Нужен был кто-то... неочевидный. Кто-то, кого никто не мог бы заподозрить в желании тебя защищать. Кто-то, кого все считали бы твоим личным проклятием.

И тогда её взгляд, тяжёлый и неумолимый, наконец встретился с взглядом Гермионы.

— И тогда я вызвалась.

Гермиона сидела, не двигаясь. Мир вокруг поплыл, звуки смеха и музыки из другого конца зала превратились в отдалённый, бессмысленный гул. Она смотрела на Беллатрикс, но не видела её. Она видела её на первом уроке, холодную и язвительную. Видела её взгляды, полные ненависти. Видела каждую колкость, каждую унизительную насмешку.

И теперь каждое из этих воспоминаний переворачивалось с ног на голову, обретая новый, сокрушительный смысл.

Вся её «жестокость» была ширмой. Вся её «ненависть» — тщательно продуманной маской. Каждый её пристальный, оценивающий взгляд был не оценкой врага, а сканированием угрозы. Оценкой рисков.

— И... — голос Гермионы сорвался на шёпот. — И не зря?

Тень чего-то тёмного и удовлетворённого мелькнула в глазах Беллатрикс.

— И не зря, — подтвердила она тихо. — Пока ты думала, что я твой мучитель, я отвадила от тебя как минимум трёх наёмников, подсыпала усыпляющее зелье в напиток одному чересчур любопытному репортёру и сорвала одну... очень изощрённую попытку похищения. Всё это время, Грейнджер, пока ты меня ненавидела, я была тенью у тебя за спиной. Твоим верным и незаметным щитом.

Гермиона сидела в абсолютном, оглушительном шоке. Её мир, её реальность, всё, что она думала, что знала об их отношениях, рухнуло в одно мгновение, рассыпалось в прах и возродилось в новой, немыслимой, потрясающей до глубины души форме.

Гермиона сидела, совершенно ошеломлённая, её разум отчаянно пытался переработать лавину обрушившейся на неё информации. Слова Беллатрикс эхом отдавались в её сознании, перекраивая прошлое, придавая новый, невероятный смысл каждому взгляду, каждой колкости, каждому напряжённому моменту в классе.

— Ты... — её голос сорвался, едва слышный, полный чистого, немого изумления. — Ты всё это время... защищала меня?

Беллатрикс отвела взгляд, её гордая голова склонилась. На её губах играла не её обычная язвительная ухмылка, а грустная, усталая тень улыбки, в которой было больше сожаления, чем торжества.

— Не так хорошо, как могла бы, — поправила она тихо, её пальцы снова сжали бокал, но теперь в этом жесте читалась не злоба, а досада. — Раз на горизонте появилась Касси... — она выдохнула, и в её голосе прозвучала знакомая, застарелая горечь, смешанная на этот раз с чем-то похожим на признательность. — И решила помочь. Вечная заноза в моей заднице.

Гермиона, движимая внезапным порывом, снова протянула руку и накрыла её холодные, сжатые пальцы своими. Её прикосновение было тёплым, твёрдым, полным понимания и той нежности, которую она больше не пыталась скрывать.

— Боже, Белла, — прошептала она, и в этих двух словах была вся боль, всё сострадание и всё прощение, на которое было способно её большое сердце.

Беллатрикс не отняла руку. Она позволила этому теплу проникнуть в свою ледяную кожу.

— Всё в порядке, Гермиона, — сказала она, и на этот раз её голос звучал почти мягко. — Она ведь и правда помогла. Спасла тебя.

Глаза Гермионы расширились, в них мелькнуло новое понимание, сложив последний пазл в этой головоломке.

— Я знаю, — выдохнула она. — Я всё знаю.

И тогда Беллатрикс подняла на неё взгляд. Он был тёплым, глубоким и многозначительным. В нём не было ни ревности, ни гнева — лишь спокойное, горьковато-сладкое принятие.

— Но всё в порядке, — повторила она, и на этот раз эти слова значили нечто иное. — Ты имеешь право быть с тем, с кем желает твоё сердце.

Это было освобождение. Последний, самый великодушный дар, который она могла ей предложить — свободу выбора, даже если этот выбор причинял бы боль ей самой.

Но Гермиона покачала головой. Её пальцы сжали её руку сильнее, а в карих глазах вспыхнула та самая, непоколебимая гриффиндорская решимость.

— Больше нет, — заявила она твёрдо, без тени сомнения. — Оно теперь только твоё.

Беллатрикс замерла на мгновение, а затем её губы дрогнули в той самой, старой, хищной ухмылке, но на этот раз в ней читалась лишь счастливая, почти что поражённая нежность.

— Какие громкие слова, львёнок, — прошептала она, и её голос снова обрёл бархатную, насмешливую нотку.

Гермиона насупилась, готовясь возразить, защитить свою искренность, но Беллатрикс не дала ей сказать ни слова.

Вместо этого она двинулась вперёд — не резко, а уверенно и неотвратимо. Её руки обвили талию Гермионы, и она притянула её к себе, в свои объятия. Это было не объятие защиты или утешения. Это было объятие притязания. Объятие, в котором смешались все их прошлые битвы, все боли, все невысказанные слова и, наконец, обретённая, выстраданная правда.

Гермиона на мгновение застыла, а затем обмякла, полностью отдавшись этому внезапному, сильному притяжению. Она уткнулась лицом в её шею, вдыхая знакомый, тёмный аромат, который теперь пах не опасностью, а домом.

И они так и лежали, подальше от шумного праздника, в своём тихом углу, сплетённые воедино, как два одиноких шторма, нашедшие, наконец, свой покой в центре друг друга. Все тайны были раскрыты, все стены пали.

Тишина в их углу была тёплой и плотной, как старый бархат. Под плавные, глухие удары сердца Беллатрикс Гермиона начала постепенно расслабляться, пока её собственные мысли неспешно уплывали в сторону грёз. Но пальцы Беллатрикс, всё так же переплетённые с её пальцами, вдруг ощутили ледяной холод её кожи.

— Ты вся продрогла, — её шёпот прозвучал прямо у уха Гермионы, ласково и властно одновременно. Она даже не пошевелилась, лишь чуть отвела голову. — Акцио, плед.

Воздух чуть дрогнул, и через мгновение с противоположного кресла, словно призванный самой магией уюта, к ним примчался большой, невероятно мягкий плед из тяжёлой шерсти бежевого цвета. Одним ловким движением Беллатрикс накинула его на них обоих, укутав их с головой в тёплую, пахнущую лавандой и домашним очагом крепость.

Гермиона с тихим, блаженным вздохом уткнулась носом в её плечо, окончательно растворяясь в тепле и её присутствии. Под укрытием пледа её рука нашла её руку и снова сцепилась с ней пальцами.

— Я почти раскрыла этого придурка, Нотта, — тихо, задумчиво произнесла Беллатрикс, её пальцы рассеянно перебирали прядь волос Гермионы. — Чёртов ублюдок. Подкинул чертово растение. Чуть не убил тебя... и моё терпение.

Гермиона поморщилась, припоминая тот унизительный и пугающий эпизод.

— Зачем ты так рисковала? — прошептала она, прижимаясь к ней ближе. — Тебя могли посадить, могли...

— Думаешь, я могла поступить иначе? — в голосе Беллатрикс не было и тени сомнения, лишь плоская, холодная уверенность. — Я не могла оставить тебя в таком состоянии. Разбитой, беспомощной... Ты была так уязвима. — Её рука сжала пальцы Гермионы чуть сильнее. — Я бы любила тебя любой, бесспорно. С шрамами или без. Но дети нынче очень злые и скверные. А я... я не собиралась позволить им позорить тебя.

— Но тебя могли посадить! — настаивала Гермиона, приподнимаясь на локте и глядя на неё из под пледа. — Из-за меня!

В темноте она уловила лишь очертания её ухмылки — медленной, опасной и абсолютно самоуверенной.

— Не могли, — её ответ прозвучал тихо, но с такой непоколебимой силой, что не оставалось сомнений. — Я — Беллатрикс Блэк. Я не последний человек в магическом мире, как бы некоторые ни старались это забыть. — Она лениво провела пальцем по тыльной стороне ладони Гермионы. — Какой-то мелкий чиновник, решил насолить мне, воспользовавшись ситуацией. Но как только мои каблуки стукнули по мрамору Министерства... — она издала короткий, презрительный звук, — ... эти идиоты моментально обосрались от страха. Допрос длился ровно до того момента, как я потребовала позвать его начальника. Меня выпустили с извинениями быстрее, чем ты успела бы сказать: «Веритасерум».

Она снова притянула Гермиону к себе, и та сдалась, с лёгким смешком позволяя укутать себя в плед и в её уверенность.

— Так что не волнуйся из-за этого, львёнок, — прошептала Беллатрикс, её губы коснулись её виска. — Никто и никогда не посмеет тебя тронуть. Пока я дышу, твоя репутация в большей безопасности, чем сокровища Гринготтс.