Глава 44

Первые лучи утра, бледные и робкие, только начали пробиваться сквозь тяжёлые шторы в спальне, окрашивая комнату в призрачные, пыльные тона. Воздух ещё хранил прохладу ночи и густой, сладковато-терпкий аромат вчерашней страсти, смешанный с запахом её собственной кожи и дорогих духов, что теперь принадлежали и ей.

Гермиона спала глубоким, истощённым сном, её тело было тяжёлым и расслабленным, а на губах играла тень улыбки. Её сон оборвал резкий, настойчивый стук в дверь.

Она подскочила на кровати, сердце бешено заколотилось от внезапного адреналина. Инстинктивно, не вполне осознавая себя, она накинула на себя ближайшее, что нашлось — мягкое, ещё влажное от вчерашнего душа банное полотенце.

Рывком она дёрнула дверь, готовая огрызнуться на нарушителя спокойствия, но слова застряли у неё в горле.

На пороге стоял Драко. Не тот надменный, холодный слизеринец, каким она его знала, а взволнованный и растерянный молодой человек. Его обычно безупречно уложенные волосы были растрёпаны, а на бледном лице читалась неподдельная тревога.

— Грейнджер, ты не видела... — он начал тараторить, даже не поздоровавшись, его слова лились сплошным, беспокойным потоком. — Тётя Белла, она должна была приехать вчера, но её никто не видел, я обыскал каждый угол поместья, но её нигде нет, я сразу пошел к тебе и ....

Его взгляд, бегающий и неспокойный, скользнул по её лицу, спустился к ключицам, и резко остановился.

Он замолк. Так же внезапно, как и начал. Его глаза, широко распахнутые, прилипли к её шее, к линии ключиц, выступавшим из-под края полотенца. К тому месту, где на фоне смуглой кожи цвели сочные, фиолетово-синие отметины. Следы зубов. Отпечатки пальцев. Немая, но невероятно красноречивая карта вчерашней бури.

Воздух стал густым, и неловким от молчания. Тревога на лице Драко медленно уступила место пониманию, затем гримасе крайнего изумления, и, наконец, кривой, уважительной усмешке.

Он медленно выдохнул, и его поза изменилась, плечи расправились, вернулась привычная маска напускного безразличия, лишь в уголках губ играла неподдельная ирония.

— А... — протянул он, делая многозначительную паузу. Его взгляд ещё раз оценивающе скользнул по её шее. — Ну, да. Ясно. Похоже, она сама тебя нашла.

Он кивнул, больше самому себе, чем ей, разворачиваясь на каблуках.

— Встретимся на завтраке, — бросил он через плечо уже совершенно другим, светским и беззаботным тоном. — Будет о чём поболтать.

И не дожидаясь ответа, он ретировался, его шаги быстро затихли в пустом коридоре, оставив Гермиону стоять на пороге в одном полотенце, с пылающими щеками, под пристальным взглядом пробуждающегося поместья.

Гермиона медленно прикрыла дубовую дверь. Тихий щелчок замка прозвучал как точка в удивительной утренней сцене. Она обернулась, и её взгляд утонул в полумраке комнаты, где в лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь щель в шторах, танцевали пылинки.

На кровати, в хаосе сброшенных шёлковых простыней, уже проснулась Беллатрикс. Она полулежала, облокотившись на подушки, и её тёмные глаза, теперь ясные и спокойные, следили за Гермионой с ленивым, довольным интересом. Одеяло сползло, обнажая гладкую кожу плеча и изгиб ключицы, на которой алели такие же свежие отметины, как и на шее Гермионы — немые свидетели их ночной битвы и примирения.

— Не думала, что Драко так переживает за меня, — проговорила Беллатрикс. Голос её был ещё хриплым от сна, но в нём уже играла лёгкая улыбка. Она скользнула обратно под одеяло, чувствуя, как прохлада простыни ласкает разгорячённую кожу. — Или, правильнее сказать, за нас?

Гермиона не ответила. Рука Беллатрикс, сильная и уверенная, молниеносно обвила талию Гермионы и втянула её в охапку своих объятий. Гермиона с лёгким, счастливым вздохом прижалась к ней, ощущая под щекой прохладу её кожи и спокойный ритм сердца.

— И тебе доброе утро, Белла, — прошептала она, уткнувшись носом в её шею, вдыхая знакомый, пьянящий аромат — смесь дорогих духов и чего-то неуловимого, что было просто её сутью.

— Доброе, — её низкий, утром особенно хриплый голос, прозвучал прямо над ухом Гермионы, заставляя её содрогнуться от приятных мурашек.

Беллатрикс повернула голову и губы её коснулись плеча Гермионы, не страстно и жадно, как ночью, а нежно. Это был лёгкий, звуковой поцелуй-«чмок», полный такой простой, непритворной нежности, что сердце Гермионы сжалось от переполнявших её чувств.

Они лежали так несколько мгновений, сплетённые воедино в лучах утреннего солнца, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Все тревоги, все условности, всё прошлое осталось за дверью. Здесь и сейчас существовали только они — две половинки, нашедшие друг друга в хаосе, и тихое, тёплое «доброе утро», которое значило куда больше, чем любые громкие слова.

Гермиона с неохотой приподнялась на локте, взгляд её упал на окно, за которым медленно разгоралось зимнее утро. Лёгкая дымка стелилась над поместьем, а на стекле мороз нарисовал причудливые серебряные узоры.

— Нам действительно надо вставать, — пробормотала она, хотя в её голосе не было ни капли убеждённости. — Скоро завтрак, все будут в сборе...

— Кому надо-то? — лениво, словно растягивая каждое слово, промурлыкала Беллатрикс, не открывая глаз. Её рука, лежавшая на талии Гермионы, мягко, но властно удерживала её на месте. — Кому надо, тот пусть и спускается. Сегодня Рождество, малышка. Весь мир может подождать. Мы можем лежать здесь сколько захотим.

Гермиона замерла, глядя на неё с неподдельным изумлением. Эта мягкость, это ленивое, почти кошачье упрямство были так несвойственны грозной и непреклонной профессор Блэк.

— И это мне говорит самый суровый и требовательный преподаватель Хогвартса? — не удержалась она, в её голосе прозвучала лёгкая, счастливая насмешка. Она провела пальцем по её обнажённому плечу. — Что с тобой? Кто ты и что сделала с моей Беллатрикс?

Тёмные глаза наконец открылись и устремились на неё. В них не было ни ярости, ни привычной насмешки — лишь глубокая, спокойная нежность и лукавый огонёк.

— Я больше не твой преподаватель, — произнесла Беллатрикс, и на её губах распустилась та самая, редкая и потому бесценная улыбка, что заставляла сердце Гермионы биться чаще.

— Ч-что? — голос Гермионы дрогнул, в нём тут же послышались нотки чистой, животной паники. Она приподнялась выше, глаза расширились. — Как это? Что случилось? Ты что, увольняешься? Из-за... меня? Из-за нас?

— Ну что ты сразу паникуешь? — Беллатрикс покачала головой, её пальцы нежно вплелись в каштановые локоны Гермионы, успокаивающе проводя по ним. — Брось, всё хорошо. Я всё расскажу тебе позже, хорошо? Обещаю. Каждую деталь.

И прежде, чем Гермиона успела возразить, задать ещё десяток вопросов, которые роились в её голове, сильные руки снова притянули её, к источнику тепла и невероятного спокойствия. Гермиона на мгновение попыталась сопротивляться, но её тело предательски расслабилось, сдаваясь знакомому, любимому весу объятий, запаху её кожи, спокойному ритму сердца под её щекой.

Она тяжко вздохнула, зарылась лицом в её шею и сдалась. Завтрак мог и подождать. Мир мог подождать. Все вопросы откладывались до «позже». Сейчас же существовало только это — тёплая кровать, мороз за окном, запах Рождества и её Беллатрикс, нежная и улыбчивая, какую она видела впервые и надеялась видеть всегда.

Морозный зимний свет струился сквозь высокие арочные окна Малфой-Мэнор, окрашивая мраморные полы и позолоту лепнины в холодные, серебристые тона. Воздух в огромной столовой был наполнен ароматом свежесваренного кофе, жареного гуся с яблоками и сладковатым дымком смолистых рождественских поленьев, трещавших в камине. Изумительная ёлка, украшенная хрустальными сосульками и феями, отбрасывала мерцающие блики на столовое серебро.

Именно в эту идиллическую, почти театральную картину и вошли они.

Гермиона спускалась по парадной лестнице, невольно ощущая лёгкую робость под взглядами суровых портретов предков Малфоев. Но её рука была занята, пальцы её были сплетены с пальцами Беллатрикс. Та шла рядом с той же небрежной, царственной уверенностью. Её чёрное платье было простым по крою, но от него веяло такой бесспорной, дорогой элегантностью, что оно затмевало все наряды в комнате.

Их появление на пороге столовой не стало громом среди ясного неба. Скорее, это была тихая, но от того не менее сокрушительная сенсация.

За длинным, сияющим полированным красным деревом столом уже сидели собравшиеся. Нарцисса Малфой с холодно-вежливым лицом, Драко, невозмутимо разливающий кофе, Пэнси, чей взгляд тут же сузился, и даже Джинни с интересом наблюдающая за происходящим.

Разговоры не смолкли мгновенно. Они затихли постепенно, будто кто-то медленно выключал звук. Вилка, которую Нарцисса подносила ко рту, замерла в воздухе. Все взгляды, от сдержанно-шокированных до откровенно любопытных — мягко, но неумолимо переместились на переплетённые руки двух женщин.

Наступила та самая, звенящая тишина, которая бывает гуще любого шума. Нарцисса Малфой, хранительница древних устоев и безупречных манер, на мгновение совершенно растерялась. Её тонкие, безупречно подведенные брови поползли вверх, а рот приоткрылся, готовый излить вежливое, но ледяное неодобрение. Казалось, саму душу многовекового рода Малфоев оскорбила эта дерзкая, немыслимая близость.

Но годы тренировок и врождённое высокомерие взяли верх. Быстрее, чем Гермиона успела испугаться, маска безупречной светской львицы снова легла на лицо Нарциссы. Её губы изогнулись в улыбку — холодную, выверенную до миллиметра, но всё же улыбку, обращённую к сестре и к Гермионе.

— Доброе утро, — произнесла она, и её голос прозвучал немного натянуто, но безупречно вежливо.

Беллатрикс, не удостоив сестру взглядом, целиком поглощённая наблюдением за смущённой Гермионой, лишь лениво кивнула в ответ, будто принимая дань.

— Доброе утро, миссис Малфой, — вежливо, хотя и с лёгкой дрожью в голосе, ответила Гермиона, чувствуя, как её щёки пылают.

В этот момент к их группе подошла Молли Уизли, сияющая в своём праздничном свитере с вывязанными оленями. Её доброе, румяное лицо было озарено улыбкой.

— Доброе утро, дорогие! — её радостный голос прозвучал как удар колокольчика в этой напряжённой атмосфере. — Надеюсь, все...

Её взгляд скользнул вниз и застыл на руке Беллатрикс, которая с непринуждённой, почти с вызывающей собственничесностью лежала на талии Гермионы. Улыбка на лице Молли не исчезла, но застыла, превратившись в маску чистого, неподдельного изумления. Её глаза округлились, а рот открылся в безмолвном, комичном «о».

Прошла секунда, другая. Казалось, вот-вот раздастся возмущённый крик. Но вместо этого Молли лишь медленно закрыла рот, несколько раз моргнула и, собрав всю свою недюжинную силу воли, снова заставила себя улыбнуться, хотя теперь её улыбка была немного растерянной.

— ...выспались? — закончила она фразу, сбившись. — А завтрак... завтрак уже готов, да, — пробормотала она, больше сама себе, кивая с невероятным, почти героическим оптимизмом, будто решив, что лучшая тактика — сделать вид, что всё абсолютно нормально.

И в этот самый момент в дверях столовой появился Рон, и в руке у него был поднос с тостами.

Его взгляд скользнул по столу, задержался на матери, на Гермионе и на руке Беллатрикс на её талии.

Лицо Рона стало абсолютно пустым. Его челюсть отвисла. Пальцы, сжимавшие поднос, разжались сами собой. Ломтик поджаренного идеально-золотистого хлеба, словно в немой комедии, медленно и торжественно полетел вниз, совершил в воздухе несколько элегантных кульбитов и с тихим шлепком приземлился на безупречно отполированный паркет.

Звон упавшей посуды так и не раздался. Рон просто стоял и смотрел, его мозг, казалось, издавал тихий треск, пытаясь обработать эту совершенно невозможную, сюрреалистическую картину. А Беллатрикс, тем временем, лишь подняла бокал с апельсиновым соком в его сторону с едва заметной, победоносной ухмылкой.

Беллатрикс, казалось, не замечала этого внимания, либо наслаждалась им. Её пальцы лишь крепче сжали талию Гермионы, и она повела её к столу с видом королевы, ведущей свою фаворитку на официальный приём. Она мягко подтолкнула Гермиону к стулу рядом с Драко, а сама заняла место напротив.

Перед тем как сесть, она наклонилась к самому уху Гермионы. Её губы, подкрашенные тёмным бардовым, почти коснулись её кожи, а тёплое дыхание, пахнущее мятой, и вызвало знакомый трепет.

— Ну что, — прошептала она тихо, так, чтобы слышала только она, и в её низком, бархатном голосе звенела безудержная, чуть озорная нежность, — разве не этого ты хотела, милая? Настоящее рождество в кругу... семьи.

Она произнесла последнее слово с лёгкой, узнаваемой иронией, но в нём сквозила и какая-то новая, непривычная теплота.

Гермиона, чувствуя, как заливается румянцем под пристальными взглядами, всё же встретилась глазами с Джинни — та подмигнула, — с Драко — тот едва заметно кивнул, и наконец посмотрела на свою Беллатрикс. И в её взгляде не было больше ни сомнений, ни страха. Только уверенность и тихая, сияющая радость. Да. Именно этого она и хотела.

Атмосфера за столом постепенно потеплела, словно рождественский камин растопил лёд первоначального шока. Спустившийся к завтраку Гарри, хоть и поднял брови при виде непривычно мирно сидящих рядом Гермионы и Беллатрикс, быстро влился в общее настроение. Он уселся рядом с Джинни, и вскоре за столом завязался оживлённый, по-настоящему тёплый разговор — о погоде, о подарках, о воспоминаниях прошлых лет. Даже Нарцисса снизошла до нескольких вежливых реплик, хотя её взгляд периодически застывал на сестре с немым вопросом.

Именно Гарри, с его вечной тягой к простым и весёлым развлечениям, нарушившим всеобщее благодушие, бросил в пространство неожиданное предложение:

— А что, если... выйти и поиграть в снежки? Двор выглядит идеально.

Наступила короткая пауза. Все взгляды непроизвольно устремились к Пэнси Паркинсон, ожидая её неизменно язвительного комментария о недостойности такого плебейского развлечения для благородных особ.

Но произошло невероятное. Пэнси, отхлебнув чаю с видом королевы, лишь пожала узкими плечами.

— Полагаю, немного физической активности после столь обильной трапезы не повредит фигуре, — произнесла она без обычного снобизма.

Со стороны Джинни раздался не сдержанный, а самый что ни на есть дикий, ликующий возглас:

— УРА! Пэнси, ты просто чудо! — Она чуть не опрокинула стул, вскакивая и хватая девушку за руку.

Гермиона, всё ещё чувствуя себя немного не в своей тарелке среди всей этой новой, сюрреалистичной реальности, инстинктивно обернулась к Беллатрикс. В её взгляде читался немой вопрос, смешанный с лёгкой растерянностью: «Мы тоже?»

Беллатрикс встретила её взгляд. И то, что последовало дальше, заставило замолчать даже Молли, несшую на стол новое блюдо с пудингом.

Уголки её губ дрогнули, а затем расплылись в самой что ни на есть азартной, почти волчьей ухмылке. В её тёмных глазах вспыхнули знакомые искорки безумия, но на этот раз — светлого, без тени былой жестокости.

— А что ты на меня смотришь? — она звонко щёлкнула пальцами прямо перед носом ошеломлённой Гермионы. — Готовься, Грейнджер. Я надеру тебе задницу так, что ты забудешь, как выглядит твоя библиотека.

В столовой на секунду повисла абсолютная тишина. Даже портреты на стенах, казалось, затаили дыхание. Рон, как раз поднимавший упавший тост, снова выронил его.

А затем грянул взрыв смеха. Не шокированного, а радостного, очищающего.

— Боже правый! — фыркнула Нарцисса, поднося к глазам салфетку, но в её голосе слышались скорее удивление и даже некая доля восхищения.

— С нами будет играть Гроза всего Хогвартса! — залилась счастливым смехом Джинни, уже таща за собой всё ещё немного ошарашенную, но улыбающуюся Пэнси к выходу. — Я в полнейшем восторге!

Гермиона же просто смотрела на Беллатрикс, на эту новую, незнакомую и такую прекрасную версию женщины, которую она любила. И её собственный смех, лёгкий и счастливый, наконец вырвался наружу, сливаясь с общим весельем. Завтрак был окончен. Начиналась настоящая рождественская битва.

Морозный воздух усадьбы Малфоев, обычно наполненный тишиной и высокомерием, взорвался криками, смехом и весёлым хаосом. Величественный фасад поместья с его строгими колоннами и холодными статуями стал свидетелем самой неожиданной из битв.

Они разделились на команды с шумом и спорами, которые тут же утихли перед лицом общего азарта. Команды определились почти сами собой: Гарри, Драко, Джинни и вошедшая в раж Пэнси против Рона, Гермионы и Беллатрикс, и Джорджа.

Игра началась с неловких, неточных бросков, но очень скоро переросла в нечто эпическое. Снежные комья, словно снаряды, прорезали морозный воздух, оставляя за собой сверкающие хвосты искрящегося на солнце снега.

И именно Беллатрикс стала главной грозой этого поля боя.

Она не просто играла. Она вела войну. Её движения были не просто резкими, они были смертоносными, отточенными и невероятно точными. Она не лепила снежки — она создавала идеальные, обледеневшие сферы с такой же концентрацией, с какой варила сложнейшие зелья.

— Пригнись, Грейнджер! — её команда прозвучала хрипло и властно, и Гермиона инстинктивно присела за импровизированной крепостью из снега, как раз в тот момент, когда снежок от Гарри со свистом пролетел над её головой.

Беллатрикс метала снаряды с удивительной силой и невероятной меткостью. Один снежок со звонким шлепком угодил прямо в руку Драко, заставив его выронить только что слепленный шар. Другой, пущенный по высокой дуге, сбил очки с носа совершенно ошалевшего от такой прыти Гарри.

— Мерлин! — простонал он, сгребая снег с лица. — Она же настоящий снайпер!

— Я же говорила! — завопила Джинни, прыгая от восторга и одновременно уворачиваясь от очередного ледяного «снаряда». — Гроза Хогвартса! Смотрите все!

Но самым неожиданным было не её мастерство, а её веселье. На её лице, обычно искажённом гримасой презрения или холодной ярости, теперь сияла самая настоящая, безудержная улыбка. Её глаза сверкали не безумием, а азартом, и когда её меткий снежок сбил шапку с зазевавшейся Пэнси, с её губ сорвался низкий, раскатистый, совершенно искренний смех.

Этот звук был настолько неожиданным, что все на мгновение замерли, просто глядя на неё. Даже Нарцисса, наблюдавшая за всем из окна с чашкой чая в руках, позволила себе лёгкую улыбку.

Гермиона, прячась за спиной у своей могучей защитницы, лепила снежки и подавала их Беллатрикс, как оруженосец подаёт стрелы своей госпоже. И каждый раз, когда их пальцы случайно соприкасались на холодном снегу, по её спине пробегали уже знакомые мурашки, но на этот раз не от страха, а от восторга.

Они были не просто командой. Они были единым механизмом, сплочёнными общим порывом, смехом и тем диким, прекрасным безумием, что может подарить только снежная битва в ясный рождественский день. И в этот миг, под крики друзей и звонкий смех Беллатрикс, все былые обиды, войны и предрассудки казались просто растаявшим снегом.

Адреналин битвы ещё пульсировал в их крови, смешиваясь с частым, дыханием, от которого шли облачка пара. Они отступали под напором неожиданно азартной и разошедшейся Пэнси, выкрикивающей что-то вызывающее про их «жалкие укрытия». Спиной к груди, они метнулись за спасительный ствол старого, могучего вяза, его кора была шершавой и холодной даже сквозь ткань одежды.

Тишина за деревом была обманчивой. Она была наполнена отзвуками их собственного тяжёлого дыхания, далёкими возгласами и смехом остальных, и бешеным стуком двух сердец, отбивающих один ритм. Гермиона прислонилась к дереву, пытаясь отдышаться, её щёки пылали от мороза и волнения.

И тогда всё вокруг будто замерло.

Беллатрикс повернулась к ней. Её тёмные глаза, ещё секунду назад сверкавшие азартом охоты, теперь стали глубокими, бездонными, как ночное зимнее небо. В них не осталось и следа былой ярости или насмешки — лишь тихая, сосредоточенная нежность, такая непривычная и от того ещё более завораживающая.

Она медленно, почти с благоговением, подняла руку. Кожа её пальцев была холодной от снега, но прикосновение к щеке Гермионы оказалось на удивление тёплым и невероятно мягким. Она прикоснулась так, будто боялась повредить хрупкий фарфор, будто прикасалась к чему-то бесконечно ценному и хрупкому.

— Ты такая красивая, — прошептала Беллатрикс, и её голос, обычно острый как лезвие, теперь звучал низко, бархатисто, с лёгкой хрипотцой. Он был тише шелеста заснеженных ветвей над их головами.

Её большой палец медленно, с непередаваемой нежностью, провёл по нижней губе Гермионы, смахнув с неё кристаллик инея. Это простое движение было настолько интимным, настолько полным скрытого смысла и обожания, что у Гермионы перехватило дыхание. Она застыла, не в силах пошевелиться, полностью захваченная моментом и глубиной чувства в глазах этой удивительной женщины.

Мир сузился до пространства между ними, до точки соприкосновения её пальца и её губ, до тёплого облачка пара, вырывавшегося из их уст и сливавшегося воедино в морозном воздухе.

И тогда Беллатрикс закрыла глаза на мгновение, словно набираясь смелости, и выдохнула то, что, вероятно, копилось в ней долгие недели, а может, и всю жизнь.

— Я люблю тебя.

Эти слова повисли в воздухе между ними — тихие, простые и от этого самые сильные из всех, что она когда-либо произносила. В них не было пафоса или театральности. Была лишь неприкрытая, оголённая правда, дрожащая на холодном воздухе, как единственная нить, связывающая два мира, две вселенные, две души, нашедшие друг друга посреди хаоса.

Гермиона не ответила. Она не могла. Она лишь смотрела на неё широко распахнутыми глазами, в которых отражалось и небо, и снег, и вся безмерность этого неожиданного, ошеломляющего признания.

Слова висели в морозном воздухе, хрупкие и оглушительные, как разбитый хрусталь. Гермиона стояла, совершенно парализованная, её разум пытался осмыслить простую, невозможную фразу, что только что перевернула всю её вселенную с ног на голову. Она не видела больше ни снега, ни деревьев, ни поместья — только её лицо, её тёмные глаза, полные такой уязвимой надежды, что сердце готово было разорваться.

Но Беллатрикс уже приходила в себя. Азарт битвы, пульсирующий в крови, взял верх над минутной слабостью. Её взгляд снова стал острым, собранным, в нём вновь заплясали знакомые искорки озорного вызова.

— Если ты сейчас не придёшь в себя, Грейнджер, мы точно проиграем, — её голос прозвучал уже твёрже, с привычной властной ноткой, но в нём теперь чувствовалась и тёплая, сокровенная нежность, обращённая только к ней.

Она не стала ждать ответа. Её пальцы, сильные и уверенные, обвили запястье Гермионы. Холодная кожа коснулась такой же холодной кожи, но в точке соприкосновения вспыхнул жар, куда более мощный, чем любое заклинание огня. И она рванула её за собой.

И они побежали.

Не прочь, не отступая, а вперёд, в самую гущу снежного хаоса. Ветер свистел в ушах, снег хрустел под ногами, а с губ Гермионы, наконец, сорвался счастливый, беззаботный смех. Он звенел, как колокольчик, смешиваясь с её прерывистым дыханием. Она не пыталась больше анализировать, сомневаться, бояться. Она просто бежала, чувствуя, как её рука сжата в её руке, и была настолько счастлива, что, казалось, вот-вот взлетит над этим сверкающим полем.

Беллатрикс вела их, как полководец, рождённый для побед. Её команды были краткими и точными:

— Влево! Укрытие за сугробом!

— Грейнджер, кидай! Я прикрою!

— Рон, не зевай! Бросок по Паркинсон, сейчас!

Она не просто метала снежки. Она творила искусство. Каждый её бросок был молниеносным и неотразимым. Она предугадывала движения противника, заходила с флангов, организовывала атаки. И Гермиона следовала за ней, как её тень, её правая рука, подчиняясь каждому её жесту, каждому взгляду. Они двигались в идеальном, красивом синхронном танце, где не нужны были слова.

И когда последний, идеально слепленный снежок, посланный рукой Беллатрикс, со звонким шлепком угодил в спину Гарри, заставив его с комичным удивлением рухнуть в сугроб, битва была окончена.

Повисла тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, победоносным дыханием. А затем двор огласили возгласы — возмущённые, восхищённые, смеющиеся.

— Да это же читерство! — завопил Гарри, выбираясь из снега и отряхиваясь, но на его лице играла улыбка.

— У нас была Беллатрикс Блэк! — с гордостью провозгласил Рон, размахивая руками, как будто это он лично организовал всю победу.

Но Беллатрикс не смотрела на них. Она смотрела на Гермиону. Её грудь вздымалась, на щеках играл румянец, а в глазах светился триумф, не только от выигранной игры, но и от чего-то большего.

Она медленно подошла к ней, отряхивая с ворота снег. И просто протянула руку. Для того, чтобы снова занять своё место, переплетаясь пальцами с ней.

И в этом молчаливом жесте, в этой тихой улыбке, которую они делили только вдвоём, была их настоящая, главная победа.