Глава 46

Тёплое умиротворение под пледом сменилось внезапным, холодным беспокойством. Слова Беллатрикс о её безнаказанности, произнесённые с такой лёгкостью, обожгли Гермиону неожиданной вспышкой гнева. Она приподнялась, отстраняясь от её плеча, и в полумраке под тканью её глаза сверкали.

— Не стоит оно таких жертв, — прошептала она горячо, её пальцы сжали складки пледа. — Рисковать своей свободой, своей репутацией... из-за какого-то глупого зелья! Я бы справилась, я бы...

Беллатрикс не рассердилась. Она рассмеялась. Тихим, низким, бархатным смехом, который вибрировал в груди и заставлял кожу Гермионы покрываться мурашками. В этом смехе не было насмешки, лишь бесконечная, обожающая нежность.

— О, моя милая, — её шёпот был ласковым, но непререкаемым. — Ты стоишь гораздо большего. Ты стоишь всего этого и в десятки раз больше. Твоя безопасность, твой покой... для меня это не жертва. Это привилегия.

— Но... — начала бубнить Гермиона, её протест уже терял силу, размытый этой абсолютной, обескураживающей уверенностью.

Но Беллатрикс не дала ей договорить. Её рука, до этого лежавшая на её талии, скользнула вниз. Движение было плавным, точным и невероятно смелым. Холодные пальцы нашли пояс её джинсов, а затем проскользнули ниже, в теплое пространство между ног, даже сквозь слой ткани.

Гермиона резко замолкла. Её собственное дыхание застряло в горле, вытесненное внезапным, обжигающим приливом возбуждения и шока. Все слова, все аргументы испарились, оставив лишь немое, оглушительное осознание её прикосновения.

— Чшшш, — прошептала Беллатрикс, и в её голосе слышалась хитрая, торжествующая улыбка. Её пальцы нашли пуговицу джинсов и с щелчком расстегнули её. Металл холодно коснулся кожи.

— Белла! — её протестный шёпот был скорее инстинктивным, лишённым настоящей силы. Она сразу огляделась, но их кокон из пледа был непроницаем для чужих глаз. — Кто угодно может... увидеть...

— Тем веселее, — парировала Беллатрикс, её губы коснулись её уха, а горячее дыхание обожгло кожу. Её пальцы уже стягивали молнию, и звук казался невероятно громким в их укрытии. — Они не увидят, львёнок. Нас укрывает плед. Всё, что они могут заметить... это твоё лицо. И по тому, как ты пытаешься сохранять невозмутимость, пока я делаю вот так... — её пальцы провели по тонкой ткани нижнего белья, заставив Гермиону вздрогнуть и подавить стон, — ... они могут лишь догадываться.

Её прикосновение было и пыткой. Это была игра на грани фола, рискованная, безрассудная и от этого невероятно пьянящая. Это был её способ заставить замолчать — не силой, а соблазном. Не отрицанием её заботы, а демонстрацией того, что для неё Гермиона — не обязанность, а желание. Желание настолько сильное, что оно стирало все границы приличий и все страхи.

И Гермиона, ещё секунду назад готовая спорить, сдалась. Её протест растаял в тихом, сдавленном вздохе, когда пальцы Беллатрикс нашли свою цель. Она зажмурилась, вцепившись в складки её рубашки, полностью отдаваясь на волю этой опасной, восхитительной игры, зная, что плед — это не только укрытие, но и соучастник их тайны.

Под тёплым, тяжёлым занавесом пледа разворачивалась своя, тайная вселенная. Воздух под ним был густым и сладким от прерывистого дыхания Гермионы. Пальцы Беллатрикс, точные и знающие, продолжали свою методичную, развратную работу. Мягкие, настойчивые круговые движения по тонкой ткани, прикрывавшей её клитор, сводили Гермиону с ума.

Она изо всех сил старалась сохранять хоть каплю самообладания, закусывая нижнюю губу до боли, чтобы не издать ни звука. Но тихие, предательские стоны всё же вырывались наружу — сдавленные, хриплые, больше похожие на короткие, беспомощные выдохи. Каждый из них был музыкой для ушей Беллатрикс, и она чувствовала, как под её пальцами тело Гермионы всё сильнее напрягается, всё ближе подходит к краю.

Ухмылка не сходила с её губ. Она чувствовала каждую дрожь, каждое сокращение мышц, и пульсацию под своими пальцами. Она знала её тело лучше, чем она сама, и довела его до той самой точки, где уже не было пути назад.

Гермиона замерла на мгновение, её спину выгнула едва сдерживаемая судорога, и она сошла с тихим, сдавленным вздохом, который утонул в складках пледа. Её тело обмякло, полностью отдавшись волне короткого, но интенсивного оргазма.

Беллатрикс мягко убрала руку, её ухмылка сменилась странной, и нежной улыбкой. Она наклонилась и поймала её губы в поцелуй — медленный, влажный, полный безмолвного восхищения.

И именно в этот момент тяжёлая портьера, отделявшая их угол от остальной гостиной, отодвинулась.

На пороге застыл Рон. Его лицо, обычно такое открытое и выразительное, было маской чистого, неподдельного удивления. Его взгляд упал на них — на две фигуры, укутанные в плед, на лица, расположенные так близко друг к другу, на сам факт этого немыслимого союза. К счастью для всех, плед скрывал всё самое пикантное, оставляя на всеобщее обозрение лишь страстный поцелуй.

Рон открыл рот, закрыл, снова открыл, словно рыба на берегу.

— Э... Герми... Белла... я... э... торт? Или... — он бессвязно пробормотал, указывая большим пальцем куда-то за спину, его мозг явно отказывался обрабатывать представшую перед ним картину.

Беллатрикс медленно, невероятно спокойно оторвалась от губ Гермионы, но не отпустила её. Её взгляд скользнул на Рона — не злой, не раздражённый, а полный того самого, ледяного, аристократического высокомерия, которое могло уничтожить на месте.

— Мистер Уизли, — её голос прозвучал бархатно и насмешливо, но без настоящей язвительности. — Ваша забота тронула меня до глубины души. Но, полагаю, торт может и подождать. Мы... заняты обсуждением одной крайне увлекательной магической теории. Наедине.

Она произнесла это с такой невозмутимой уверенностью, с таким намёком на «не мешай взрослым», что Рон покраснел до корней волос, кивнул как заведённый и, бормоча извинения, пятясь, ретировался за занавес, оставив их снова одних.

Гермиона, всё ещё дрожащая от пережитого, прижалась лбом к её плечу, её тело сотрясал беззвучный смех — смех облегчения, смущения и чистой, неподдельной радости от этой абсурдной ситуации.

Беллатрикс же лишь качнула бокал с оставшимся виски в сторону удаляющегося Рона с видом королевы, великодушно прощающей придворного дурака.

День медленно угасал за высокими окнами Малфой-Мэнор, окрашивая стены в теплые, золотисто-багряные тона. Они провалялись в своей комнате большую часть дня, погруженные в ленивую негу, тихие разговоры и молчаливое понимание, которое теперь витало между ними. Лишь когда тени начали удлиняться, предвещая скорый ужин, они наконец поднялись, чтобы приготовиться.

Гардеробная Беллатрикс была похожа на сокровищницу. Она, не задумываясь, выбрала платье из тяжелого изумрудного шелка — цвет, который напоминал о её доме, о Слизерине, но в котором теперь не было былой ядовитости, лишь глубокая, благородная красота. Платье облегало её статную фигуру, подчёркивая каждую линию, словно вторая кожа.

Для Гермионы она без слов вынула другое — бархатное платье глубокого, винно-красного оттенка. Оно было облегающим, подчёркивающим все её достоинства, но в его фасоне и длине сквозила элегантная сдержанность. Оно не кричало, а заявляло. Было страстным, но не вызывающим.

Когда они, уже одетые, встретились в центре комнаты, залитой мягким светом вечерних ламп, воздух вокруг словно застыл.

Беллатрикс замерла. Её острый, всё подмечающий взгляд скользнул по фигуре Гермионы, и что-то в её собственном, обычно безупречном, выражении лица дрогнуло. Её губы приоткрылись, а в тёмных глазах вспыхнул не просто восторг, а нечто более глубокое — благоговение, смешанное с лёгкой, внезапной грустью.

— Милая... — её голос, обычно такой твёрдый и уверенный, прозвучал непривычно тихо, почти срываясь на шёпот. Она сделала шаг вперёд, её пальцы сжали складки своего изумрудного платья. — Я должна кою-что тебе сказать...

Гермиона, уже начавшая нервно поправлять несуществующие складки на бархате, застыла. Её глаза расширились от внезапной паники. Все её старые страхи — страх быть недостаточно хорошей, страх, что это всё ошибка, — нахлынули разом.

— Мерлин, что? — её собственный голос дрогнул. — Белла, прошу, не пугай меня так. Ты выглядишь... серьёзной.

— Прости меня, — выдохнула Беллатрикс, и эти слова, казалось, стоили ей невероятных усилий. Она не смотрела на неё, её взгляд был прикован к узору на персидском ковре, словно она читала в нем нужные слова. — Прости за то, как я поступала с тобой. За все эти колкости, за холодность, за эту... эту стену, что я выстраивала, между нами.

Она подняла на неё глаза, и в них была такая незащищённая боль, что у Гермионы перехватило дыхание.

— Мне просто нелегко вот так... взять и отдаться чувствам. Пускай и таким прекрасным. — Она горько усмехнулась, и в звуке этом не было веселья. — Я не знала любви ни в детстве, ни в юности. То, что я принимала за неё, было одержимостью, фанатизмом, жаждой власти. Моя любовь... она другая. Колючая. Жесткая. Пугающая. Она похожа на меня саму.

Она сделала ещё один шаг, и теперь они стояли совсем близко. Её рука с дрожащей ладонью коснулась бархатного рукава Гермионы.

— Мне жаль, — прошептала она, и её голос окончательно сорвался, став тихим и таким уязвимым. — Жаль, что я причиняла тебе боль. Ты не заслужила подобного отношения. Ты заслуживаешь... солнца. Лёгкости. А я принесла тебе только бурю.

На глазах Гермионы, не в силах сдержаться, навернулись слезы. Они не были слезами печали. Это были слезы облегчения, понимания и такой всепоглощающей нежности, что её сердце готово было разорваться. Она не сказала ни слова. Ни одного.

Вместо этого она просто сократила расстояние между ними и обняла её. Обняла крепко, сильно, всем сердцем, чувствуя под своими ладонями прохладный шёлк её платья и напряжённые мышцы спины под ним. Она прижалась щекой к её щеке, и тихие, горячие слезы катились по её коже, смешиваясь с её духами.

— Я знаю, — выдохнула она прямо ей в ухо. — Я всё знаю. И мне всё равно. Ты — моя буря. И я не хочу никакого солнца.

В её объятиях Беллатрикс на мгновение застыла, а затем обмякла, вся её надменная осанка, вся её броня растворились. Её руки медленно обвили талию Гермионы, и она прижалась к ней, спрятав лицо в её каштановых волосах, позволяя себе, наконец, быть просто женщиной. Просто собой. Принятой и любимой. Со всеми её бурями и всеми тёмными уголками её души.

Величественный зал Малфой-Мэнор сиял, как драгоценный камень. Огромный стол, покрытый стеганой скатертью из серебряного штофа, ломился от изысканных яств и сверкающей хрустальной посуды. Воздух был густым и тёплым, наполненным ароматом жареного фазана, пряного глинтвейна и сладкого аромата рождественского пудинга.

Все собравшиеся казались отражением этого сияния. Джинни, сияющая в своём алом платье, нежно обнимала за талию Пэнси, чьё изумрудное бархатное платье было идеально подобрано в тон — немое, но красноречивое заявление об их новом союзе. Джордж, в элегантном тёмно-зелёном костюме, а не в привычном свитере, о чём-то оживлённо жестикулировал, беседуя с мистером Уизли, чьи глаза сияли от гордости за сына. Молли, в своём лучшем кружевном платье, вела удивительно спокойную, вежливую беседу с Нарциссой — две матери, нашедшие хрупкое перемирие ради детей.

В другом углу Гарри, с напряжённым, но искренним видом, пытался найти точки соприкосновения с Драко, как и обещал. Дарко, в безупречном чёрном костюме, слушал, чуть нахмурившись, но без привычного высокомерия.

Идиллическую картину нарушил скрип массивной дубовой двери. Он прозвучал негромко, но почему-то заставил смолкнуть все разговоры разом. Все взгляды, как по команде, устремились ко входу.

На пороге, озарённый светом люстр, стоял человек. Его поза была прямой, но не горделивой, а скорее неуверенной. Плащ был простым, тёмным, без намёка на былую роскошь. Лицо — бледным и уставшим, с глубокими тенями под глазами, но чистым и ухоженным. Это был Люциус Малфой.

В зале воцарилась оглушительная тишина. Даже треск поленьев в гигантском камине казался неприлично громким. Никто не дышал.

Первым пришёл в себя Драко. Его лицо, обычно такое замкнутое и надменное, исказилось гримасой чистого, детского изумления, а затем — сокрушительного, безудержного облегчения.

— Отец! — его голос сорвался на крик, полный такой нахлынувшей эмоции, что она сломала все барьеры.

Он не пошёл, а бросился через весь зал, не обращая внимания на смотрящих гостей, на хруст под ногами упавшей с подноса оливки. Он врезался в отца, обхватив его так сильно, словно боялся, что это мираж, что он вот-вот исчезнет.

Люциус на мгновение застыл, его руки повисли в воздухе, а затем медленно, нерешительно, поднялись и сомкнулись на спине сына. Он склонил голову, прижавшись щекой к его белокурым волосам, и его веки сомкнулись в немом, бесконечном облегчении.

И тогда двинулась Нарцисса. Её безупречное, холодное лицо дрогнуло. Одна-единственная слеза, чистая и совершенная, как алмаз, скатилась по её щеке, не испортив макияж. Не говоря ни слова, она плавно подошла к ним и присоединилась к объятиям, обвив руками обоих — мужа и сына. Её жест был полон той самой, ледяной, но безоговорочной грации, что отличала её всегда, но теперь в нём читалась и глубокая, давно сдерживаемая нежность.

Они стояли так — семья Малфоев, распавшаяся и вновь соединившаяся посреди зала, под взглядами ошеломлённых гостей, и в этой тишине было больше красноречия, чем в любых словах. Это было зрелище одновременно шокирующее и бесконечно трогательное — свидетельство того, что даже самые тёмные ночи когда-нибудь заканчиваются, и даже в самых холодных сердцах может оттаять лёд.

Тишина в зале была густой, как смоль, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине и сдержанным дыханием гостей. Все ещё находились под впечатлением от трогательного воссоединения семьи Малфоев. Люциус, казалось, на мгновение растворился в этом объятии, его строгое лицо смягчилось редким выражением безграничного облегчения и любви.

Но это длилось недолго. Он медленно и неохотно отпустил жену и сына, его осанка вновь стала прямой, как у военного. Затем он сделал шаг вперёд, а потом ещё один, его бледные глаза, острые и пронзительные, отыскали в толпе гостей одну-единственную фигуру.

Он шагнул к Гермионе.

Все застыли. Улыбки замерли на лицах. Даже Джинни перестала перешёптываться с Пэнси. Воздух снова наэлектризовался, но на этот раз не радостным ожиданием, а напряжённым недоумением.

Люциус остановился перед ней. Его взгляд, холодный и тяжёлый, как свинец, впился в её глаза, будто ища в них что-то.

— Мисс Грейнджер, — его голос, привыкший командовать и осуждать, прозвучал тихо, но с невероятной чёткостью, заставляя каждое слово звучать как признание.

Гермиона, застигнутая врасплох, могла лишь смотреть на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как по её спине пробегают мурашки. Она инстинктивно съёжилась под этим пронзительным взглядом.

И тогда Люциус Малфой сделал нечто, что заставило весь зал ахнуть. Он не просто поклонился. Он распахнул руки и обнял её. Объятие было недолгим и неловким, но в нём была невероятная, оглушающая сила искренности.

— Спасибо, Гермиона, — произнёс он прямо у неё уха, и его голос дрогнул от сдерживаемой эмоции.

Все застыли в абсолютном, ошеломлённом шоке. Рон, неся бокал, замер как вкопанный, и пунш чуть не расплескался. Нарцисса прикрыла рот изящной длинной рукой, а в глазах Драко читалась полная неразбериха.

Гермиона отшатнулась, её щёки пылали от смущения. Она чувствовала на себе вес всех взглядов.

— Не стоило, — прошептала она, опуская глаза, её голос был тихим.

— Вы не заслужили... — она запнулась, не в силах договорить мысль о том, через что ей пришлось пройти из-за его семьи.

Драко, оправившись от ступора, шагнул вперёд, его брови были сведены в глубоком недоумении.

— Отец? Что это значит? — спросил он, его взгляд метнулся от отца к смущённой Гермионе и обратно.

Люциус отступил на шаг, выпрямился и обвёл взглядом всех собравшихся. Его голос, когда он заговорил снова, приобрёл прежнюю силу и звучность, но в нем теперь не было надменности. Была лишь тяжело давшаяся ему благодарность.

— Если бы не мисс Грейнджер, — произнёс он громко и чётко, чтобы слышали все, — я бы не стоял здесь сегодня. Своей свободой я обязан её... её вере.

Он посмотрел прямо на Гермиону, и в его взгляде уже не было прежнего презрения.

— Она поверила, что даже я могу заслужить второй шанс. Она замолвила за меня пару слов перед министром, когда все остальные требовали моего пожизненного заключения. — Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание каждого. — Я прошёл не через один суд. Моё прошлое... никуда не делось. Но судьба, — он снова бросил взгляд на жену и сына, — и усилия мисс Грейнджер распорядились так, что это Рождество я встречу с семьёй.

Он снова повернулся к Гермионе, и его лицо смягчилось.

— Спасибо тебе, Гермиона. За шанс. За то, что увидела во мне не только монстра, но и человека.

В зале повисла гробовая тишина, а затем её нарушил один-единственный, ясный звук — Молли Уизли тихо, но отчётливо хлопнула в ладоши. За ней, после мгновения колебаний, присоединился Артур. Потом Джинни. И скоро весь зал, пусть и с разной степенью энтузиазма, аплодировал не Люциусу Малфою, а Гермионе Грейнджер и той невероятной, исцеляющей силе милосердия, которую она явила.

Слова отца повисли в воздухе, наполненные такой невероятной, немыслимой правдой, что Драко на мгновение показалось, будто земля уходит у него из-под ног. Он смотрел на Гермиону — не на «грязнокровку», не на заклятого врага, не на объект для насмешек, а на девушку, которая, вопреки всему, протянула руку его семье. Его отцу и ему самому.

И тогда что-то в нём надломилось. Все годы высокомерия, вся напускная холодность, вся боль и злоба — всё это рухнуло под тяжестью одной-единственной, всепоглощающей благодарности.

На его глазах, тех самых, что обычно смотрели на мир с насмешливой холодностью, навернулись слезы. Они блестели в свете люстр, как чистейшие алмазы, и он даже не пытался их смахнуть.

— Ты... — его голос сорвался, стал хриплым и сдавленным. Он не закончил фразу. Слова были бессильны.

Вместо них он сделал шаг вперёд и крепко, по-настоящему, прижал к себе Гермиону. Это было не просто объятие — это было падение стен. Он обнял её так сильно, будто боялся, что она исчезнет, будто пытался передать через это прикосновение всё, что не мог высказать. Впервые в жизни он не смущался и не стеснялся своих эмоций. Они текли через край, чистые и искренние.

Гермиона, сначала ошеломлённая, постепенно расслабилась в его объятиях, её рука легла ему на спину в тихом, понимающем жесте.

А через весь зал, над смятением и тихими разговорами, парил гордый, пронзительный взгляд Беллатрикс. Она смотрела на Гермиону не просто как на свою возлюбленную в эту минуту, а как на равную. Как на девушку, чья сила заключалась не в магии или безумной храбрости, а в чём-то гораздо более редком и могущественном — в способности прощать. И в её глазах читалось безмерное, безоговорочное уважение.

Напряжение постепенно сменилось тёплым, общим чувством единения. Рон первым двинулся к сияющему праздничному столу, и все, как по незримому сигналу, последовали за ним.

Когда бокалы были наполнены искрящимся шампанским и огненным виски, Люциус Малфой поднялся. В его руке хрустальный бокал поймал свет и заиграл всеми цветами радуги. Он обвёл взглядом собравшихся — бывших врагов, неожиданных союзников и семью.

— Я предлагаю тост, — его голос, окрепший и обретший новую, странную твердость, прозвучал под сводами зала. — За достойнейшую девушку. За милосердие, которое сильнее любой мести. За Гермиону Грейнджер.

И зал взорвался единодушным, искренним возгласом:

— ЗА ГЕРМИОНУ!

Звон хрусталя слился в единый аккорд, когда бокалы встретились в центре стола. В этом звуке был не просто формальный жест — это было признание. Принятие. И начало чего-то нового.

А Гермиона, стоявшая среди них, с пылающими щеками и сияющими глазами, чувствовала, как её сердце готово разорваться от переполнявших её чувств. Она поймала взгляд Беллатрикс, полный огня и гордости, потом — счастливое лицо Драко, а затем — улыбку Люциуса, в которой читалась настоящая, неподдельная благодарность.

В этот миг она поняла, что это Рождество стало не просто праздником. Оно стало вратами в новую жизнь.

Давление всеобщего внимания, звон бокалов и восхищённые взгляды стали для Гермионы слишком плотными, слишком громкими. Ей, всегда предпочитавшей тишину библиотеки шумным сборищам, нужно было сделать паузу. Словно угадав её потребность, Беллатрикс мягко кивнула в сторону выхода, давая безмолвное разрешение отступить.

Гермиона выскользнула из зала и очутилась на огромной, сияющей медью и чистотой кухне Малфоев. Здесь было тихо и прохладно. Она прислонилась к массивной мраморной столешнице, закрыв глаза и пытаясь унять бешеный стук сердца.

— Непривычно, да? — раздался спокойный, мелодичный голос.

Гермиона вздрогнула и открыла глаза. В дверном проёме, освещённая мягким светом магических светильников, стояла Кассиопея. Она держала в руках два хрустальных бокала с шампанским.

— Они там все такие... громкие, — с лёгкой улыбкой добавила она, протягивая один бокал Гермионе. — Думаю, тебе нужно это больше, чем мне.

Гермиона молча взяла бокал, её пальцы чуть дрожали.

Кассиопея отпила глоток, её взгляд стал серьёзнее.

— Ты молодец, — сказала она просто, но в этих словах не было светской любезности. Была искренность, от которой стало ещё теснее в груди. — То, что ты сделала для Люциуса... это потребовало невероятной силы духа. Я горда тобой.

Прежде чем Гермиона успела найти слова для ответа, воздух на кухне снова сдвинулся. В проёме появилась Беллатрикс. Её появление было не просто физическим — оно было энергетическим. Всё пространство мгновенно наполнилось напряжённым, почти осязаемым электричеством. Её взгляд, тёмный и нечитаемый, скользнул с сестры на Гермиону и обратно. Страсти накалились до предела за долю секунды.

Но вместо колкости, вместо ледяной насмешки и своего привычного поведения, Беллатрикс сделала нечто иное. Она выдохнула, и Гермиона увидела, как её пальцы на мгновение сжимаются в кулаки, а затем разжимаются — сознательное, волевое усилие взять себя в руки.

Она шагнула вперёд, минуя Кассиопею, и подошла к Гермионе. Её движение было плавным и властным, но лишённым агрессии. Она мягко притянула её к себе, обвив рукой её талию, и наклонилась, чтобы их лбы соприкоснулись.

— Всё в порядке, львёнок? — её шёпот был тихим, предназначенным только для неё, полным неподдельной заботы. — Слишком много всего?

Гермиона, всё ещё потрясённая и смущённая, лишь кивнула, чувствуя, как под этим взглядом и прикосновением дрожь в руках понемногу утихает.

— Я... я просто не привыкла к такому вниманию, — прошептала она в ответ. — Мне не по себе от всех этих взглядов, от этих тостов...

Беллатрикс не стала говорить пустых утешений. Она просто подняла руку и провела ладонью по её волосам — жест на удивление нежный и успокаивающий. Этот простой жест говорил громче любых слов: «Я здесь. Я с тобой. Ты в безопасности».

Кассиопея наблюдала за этой сценой, и на её утончённом лице появилась лёгкая, но искренняя улыбка.

— Вы прекрасная пара, — произнесла она тихо, и в её голосе не было яда или насмешки. — Не буду вам мешать.

И с этими словами она плавно развернулась и вышла с кухни, оставив их одних.

Гермиона, всё ещё прижатая к Беллатрикс, подняла на неё удивлённые глаза.

— Белла, ты... — она начала, имея в виду её сдержанность, её неожиданное самообладание.

— Да, — мягко, но твёрдо перебила её Беллатрикс, её пальцы продолжали медленно перебирать её каштановые локоны. — Я поговорю с ней позже. Сейчас не время. Сейчас... — она посмотрела на Гермиону, и в её глазах было что-то новое – терпение, — ... время только для тебя.

Ужин продолжился, наполненных смехом, историями и лёгким, праздничным опьянением от прекрасного вина и общего счастья. Стол ломился от яств, но главным блюдом было ощущение невероятного, пусь и хрупкого мира, воцарившегося между бывшими врагами.

Когда часы на каминной полке пробили двенадцать, возвещая наступление Рождества, в зале воцарилась торжественная тишина. Даже самые разговорчивые замолчали, зажмурившись и загадывая самые сокровенные желания, веря, что в эту волшебную ночь они обязательно сбудутся. В воздухе, казалось, витала сама магия — тёплая, добрая и всеобъемлющая.

Затем начался обмен подарками. Бумага шелестела, банты разлетались в стороны, и зал наполнился возгласами радости и благодарности. Гермиона, с бьющимся сердцем, дождалась, когда основная суета утихнет. Она поймала взгляд Беллатрикс, сидевшей напротив с томно-довольным видом кошки, проглотившей канарейку, и жестом подозвала её в более уединённый угол, под сень высокой рождественской ели.

Её пальцы слегка дрожали, когда она протянула небольшую, но изящную коробочку, обёрнутую в тёмно-зелёный бархат и перевязанную серебряной лентой.

— Это... для тебя, — прошептала Гермиона, внезапно охваченная сомнениями.

А вдруг не понравится? Вдруг покажется слишком простым?

Беллатрикс приняла коробку с лёгкой, любопытной улыбкой. Её длинные пальцы, обычно такие стремительные и резкие, на этот раз двигались медленно и благоговейно. Она развязала ленту, откинула крышку и замерла.

Вложенный в бархат подарок будто поймал отсвет тысячи огней и отразил их обратно, но уже холодным, чистым, ослепительным сиянием. Это было кольцо. Но не простое.

Это был огромный, идеально огранённый камень, будто поглощающий свет. Он был обрамлён витиеватым серебром, узор на котором напоминал то ли сплетение ветвей, то ли древние руны. Оно было одновременно массивным и невероятно изящным, диким и утончённым — точным отражением самой Беллатрикс.

Она смотрела на него, не двигаясь, не дыша. Все её самообладание, вся её маска холодности куда-то испарились, оставив на лице лишь чистое, ничем не прикрытое изумление. Она, видевшая сокровища древнейших родов, была потрясена.

— Гермиона... — её голос сорвался на шёпот. Она осторожно, словно боясь разбить, коснулась камня кончиком пальца. — Это...

— Оно... должно быть в пору, примерь — тревожно спросила Гермиона, всё ещё не веря в успех.

Беллатрикс молча надела кольцо на безымянный палец. Оно пришлось идеально, будто было создано именно для неё. Камень заиграл на её бледной коже, и это зрелище было настолько прекрасным, что у Гермионы перехватило дыхание.

— Это самое прекрасное, что у меня когда-либо было, — наконец выдохнула Беллатрикс, и в её глазах стояли блестящие слёзы. Она подняла на Гермиону взгляд, полный такой безмерной нежности, что сердце девушки готово было разорваться. — Спасибо.

Затем её выражение сменилось на знакомое, хищное и довольное.

— А теперь моя очередь.

Она протянула ей плоскую, продолговатую коробку из тёмного, полированного дерева, на котором был выжжен изящный герб Дома Блэков.

Гермиона с замиранием сердца открыла защёлку. Внутри, на чёрном шёлке, лежала не драгоценность. Это была старая, потрёпанная временем книга в кожаном переплёте с потускневшим серебряным тиснением. Но название заставило её кровь остановиться: «Тайны Дома Блэк».

— Это... это же... — прошептала Гермиона, не смея дотронуться.

— Наша семейная реликвия, — кивнула Беллатрикс, и в её голосе звучала странная смесь гордости и уязвимости. — Тот самый оригинал. Не копия. В нём... всё. Все секреты, все открытия, все тёмные и светлые тайны моего рода. Всё, что мы копили веками. Всё, что я знаю.

Она посмотрела прямо в глаза Гермионе, и её взгляд был серьёзен.

— Я доверяю это тебе. Потому что ты — моё будущее. И теперь твои корни будут такими же глубокими, как и мои.

Гермиона не смогла сдержаться. Горячие слёзы покатились по её щекам, но это были слёзы не печали, а величайшего, оглушительного счастья и чувства полного, абсолютного доверия. Этот подарок был дороже всех сокровищ мира. Это было признание. Это было посвящение. Это была любовь.

Она не стала говорить. Она просто бросилась в её объятия, прижимая бесценный фолиант к груди, а Беллатрикс обняла её, прижимая к себе, и её новое кольцо холодно сверкало в свете огней. Они стояли так, под рождественской елкой, две половинки одной души, нашедшие друг друга в хаосе войны и нашедшие свой мир в объятиях друг друга. И вокруг них звенел счастливый смех их странной, новой семьи, а в воздухе витал запах хвои и безграничного счастья.

Морозный ночной воздух звенел от восторженных возгласов и треска волшебных огней. Небо над Малфой-Мэнор разрывали ослепительные вспышки фейерверков, подаренных Джорджем. Золотые фениксы взмывали ввысь и рассыпались дождём из искр, алые драконы извивались в причудливых танцах, а серебряные павлины распускали хвосты из миллиона сияющих блёсток. Это было завораживающее, поистине волшебное зрелище.

Гермиона, закинув голову, смотрела на это буйство красок, чувствуя, как лёгкая дрожь восторга бежит по её коже. И тогда сзади её обняли. Сильные, уверенные руки обвили её талию, а знакомый, тёмный аромат смешался с запахом мороза и дыма. Она не обернулась — ей не нужно было. Она просто откинула голову на плечо Беллатрикс, полностью доверяя ей своё тело и свой восторг.

Но через мгновение она всё же медленно повернулась в её объятиях, чтобы видеть её лицо, озарённое отблесками салюта. Искры неба отражались в её тёмных глазах, делая их бездонными и таинственными.

— Белла, — начала Гермиона, её голос прозвучал тихо, но чётко, заглушая хлопки и возгласы. — Я могу тебя кое о чём попросить?

Беллатрикс смотрела на неё, и в её взгляде читалась бездна нежности и полной, абсолютной готовности.

— Всё, что пожелаешь, — ответила она просто, и в этих словах не было ни тени сомнения или игры.

Гермиона сделала небольшой вдох, собираясь с духом.

— Пожалуйста... доучи нас этот год. — Она посмотрела ей прямо в глаза, вкладывая в свою просьбу всю силу желания. — Я хочу, чтобы ты была моим преподавателем, пока я не закончу Хогвартс.

Просьба повисла в морозном воздухе, и на губах Беллатрикс медленно, как рассвет, распустилась тёплая, по-настоящему счастливая улыбка. Это была не её обычная язвительная усмешка — это было выражение глубокой, безмерной радости и гордости. Гордости за ту уверенность, которую в ней видели, за то доверие, которое ей оказывали.

— Ну, — прошептала она, её пальцы нежно сжали её бока. — И как я могу тебе отказать, львёнок?

Но затем в её глазах вспыхнул знакомый, озорной и опасный блеск. Она наклонилась чуть ближе, и её голос приобрёл низкие, бархатные, полные притворной-серьёзности нотки.

— Но знай, — предупредила она, и её губы изогнулись в той самой, хитрой ухмылке, что заставляла трепетать первокурсников. — Спрашивать я тебя буду как обычно. Жёстко. Без поблажек. Никаких скидок на то, что ты делишь со мной постель.

Гермиона рассмеялась — звонко, счастливо, её дыхание превратилось в белое облачко на морозном воздухе. Она поднялась на цыпочки и легонько коснулась её носа своим.

— Я и не могла надеяться на нечто иное, профессор Блэк, — парировала она, и в её голосе звучала не только любовь, но и вызов. Тот самый вызов, что когда-то зажёг между ними первую искру.

И тогда в небе с грохотом разорвался самый большой фейерверк — гигантский светящийся гриффиндорский лев, который с рычанием обернулся в слизеринскую змею. Это было идеальное завершение их вечера.