Глава 41

Тяжёлая, тёмная коробочка с кольцом лежала в кармане мантии Гермионы, как талисман, как оберег. Ощущение его присутствия согревало её изнутри, придавая шага лёгкость, а сердцу — странное, почти мистическое спокойствие. Она сделала это. Она нашла то самое. И теперь предстоящая встреча казалась не бегством от тоски, а её осмыслением.

Они свернули в узкий переулок, где под вывеской «Кабанья голова» ютился тот самый паб. Воздух здесь пах старым деревом, тёмным элем и чем-то неуловимо таинственным.

Джинни толкнула дверь, и они вошли в полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом ламп и весёлым гомоном нескольких завсегдатаев. И сразу же, в углу, у самого камина, их взгляд привлёк одинокий силуэт.

Пэнси Паркинсон сидела за столиком, отгороженная от всего мира, своей аурой холодной, отстранённой элегантности. Она была облачена в тёмное платье простого кроя, но оно сидело на ней с таким шиком, что казалось произведением искусства. В её руке был бокал с чем-то тёмным, а взгляд был устремлён в пламя камина, словно она разгадывала в нём тайны мироздания.

Увидев их, она улыбнулась и сделала небольшой глоток из своего бокала.

Но Джинни не стала ждать приглашения. Вся её энергия, вся её огненная, живая сущность, сконцентрировалась в одном порыве. Она пересекла зал стремительными шагами, не обращая внимания на удивлённые взгляды, и, не говоря ни слова, схватила Пэнси за лицо.

Она наклонилась и страстно, без тени сомнения или опаски, поцеловала её прямо в губы.

Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это было заявление. Властное, пламенное, полное той самой неукротимой энергии, что всегда била из Джинни ключом. Поцелуй, который длился всего несколько секунд, но успел перечеркнуть все условности, все предрассудки, всё, что разделяло их в этом зале.

Отстранившись, Джинни посмотрела на Пэнси — на её широко распахнутые от шока глаза, на её чуть приоткрытые, влажные от поцелуя губы.

— Соскучилась, — просто сказала Джинни, её голос звучал немного хрипло, а глаза сияли победным огнём.

Пэнси медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась своих губ, словно проверяя, не привиделось ли ей. И тогда — о, чудо — на её обычно холодном, надменном лице появилось нечто поразительное. Лёгкий, едва заметный румянец. И широкая улыбка, настоящая, не притворная.

— Вульгарно, — прошептала она, но в её голосе не было осуждения, лишь лёгкая, смущённая дрожь, — все как мне нравится.

Гермиона стояла, застывшая на месте, с сердцем, бешено колотившимся в груди. Она была шокирована, смущена и в то же время невероятно тронута. Эта дерзкая, бесстрашная демонстрация чувств была таким чистым, таким настоящим проявлением жизни — той самой жизни, что продолжалась, несмотря ни на что. И в этом поцелуе было столько силы, столько надежды, что даже тень тоски по Беллатрикс на мгновение отступила, уступив место чему-то тёплому и светлому.

Шок от дерзкого поступка Джинни постепенно рассеялся, уступая место тёплому, почти домашнему уюту. Пэнси, отведя взгляд, всё ещё с лёгким румянцем на щеках, неожиданно повернулась к Гермионе и обняла её. Это было не страстное объятие, как у Джинни, а скорее сдержанное, но искреннее движение — признание своей принадлежности к этому странному, новообразованному кругу.

Гермиона замерла на мгновение, приятно удивлённая. Она привыкла к колкостям и холодной вежливости Пэнси, но не к такой простоте. Она ответила на объятие, чувствуя, как лёд между ними окончательно растаял.

Они устроились за столиком, заказали напитки — сливочное пиво для Джинни, эльфийское вино для Пэнси, и просто сидр для Гермионы. Воздух вокруг них наполнился лёгким смехом, шепотом и звоном бокалов.

— А как ты... как ты планируешь провести каникулы, Пэнси? — спросила Гермиона, отхлебнув свой сидр. Ей было искренне интересно, что делает в праздники такая, как Пэнси Паркинсон.

Пэнси сделала глоток своего напитка, её тёмные глаза блеснули в свете камина.

— О, знаешь ли, — начала она с привычной лёгкой насмешкой в голосе, но затем её тон смягчился. — Я тоже буду гостить у Драко. Мать считает, что... нужно больше проводить время с семьей и друзьями. Особенно в свете последних событий.

Она произнесла это как нечто само собой разумеющееся, но Джинни, сидевшая напротив, буквально вспыхнула от восторга.

— Правда?! — воскликнула она, хлопая руками по столу так, что бокалы задрожали. Её лицо озарилось такой радостью, что, казалось, могло осветить весь тёмный паб. — Это же потрясающе! Мы все будем вместе! Все!

Она схватила руку Пэнси и сжала её с такой силой, что та нахмурилась, но не стала вырываться. На её губах играла та самая, редкая, застенчивая улыбка.

— Да, — подтвердила Пэнси, и в её голосе прозвучала лёгкая, но тёплая нота. — Похоже, так и будет. Надеюсь, вы все готовы к моему обществу.

Гермиона смотрела на них — на сияющую Джинни и на сдержанно улыбающуюся Пэнси, и её сердце наполнялось странным, новым чувством. Это было не просто предвкушение праздника. Это было ощущение зарождающейся семьи — странной, непредсказуемой, собранной из осколков разных миров, но от этого не менее настоящей. И впервые за долгое время мысль о Рождестве не вызывала у неё тоски, а зажигала внутри маленький, тёплый огонёк надежды.

Вечер подошёл к концу. Воздух в пабе стал ещё более густым и дымным, наполненным приглушённым смехом и шепотом последних посетителей. Они расплатились и вышли на холодный, прозрачный ночной воздух, который обжёг лёгкие после уютной духоты «Кабаньей головы».

На прощание, прямо на пороге, под свинцовым небом, усеянным редкими звёздами, Джинни снова повернулась к Пэнси. И с той же самой, ослепительной, безрассудной прямотой, что и раньше, она притянула её к себе и поцеловала. Страстно, глубоко, без оглядки на возможные взгляды. Это был поцелуй, полный жизни, огня и обещания скорой встречи.

Пэнси на мгновение замерла, а затем её руки мягко легли на талию Джинни, отвечая на поцелуй с той самой сдержанной, но жаркой интенсивностью, что была в её натуре.

Гермиона стояла в стороне, наблюдая за ними. И сначала она улыбалась — их счастье было заразительным. Но затем, как ледяная волна, накатило другое чувство.

Она смотрела на то, как пальцы Джинни впиваются в плащ Пэнси, как их тела тянутся друг к другу, как они дышат в унисон. И это зрелище — такое живое, такое осязаемое — пронзило её насквозь острой, физической болью.

Внутри всё заныло. Не метафорически, а по-настоящему. Глухая, тяжёлая пустота разверзлась где-то под рёбрами, и в эту пустоту хлынуло осознание её собственного одиночества. Она скучала по Беллатрикс. Не просто по её присутствию, не по её безумной харизме. Она скучала по её прикосновениям.

По тому, как её длинные, холодные пальцы могли с такой неожиданной нежностью касаться её кожи. По тому, как её властные руки обнимали её, прижимая к себе так крепко, что, казалось, стирали границы между ними. По тому, как её губы, обычно изогнутые в насмешке или гримасе ярости, могли быть такими мягкими и жадными в поцелуе.

Это была тоска по конкретному, физическому ощущению. По теплу другого тела, по его весу, по его запаху.

Джинни отпустила Пэнси, та кивнула на прощание и растворилась в ночи. Джинни, сияющая и счастливая, повернулась к Гермионе.

— Ну что, пошли? — её голос звенел от счастья.

Гермиона кивнула, пытаясь натянуть на лицо улыбку, но она получилась кривой и натянутой. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

Она пошла рядом с подругой, слушая её счастливый лепет о предстоящих каникулах, но сама она была далеко. Её мысли были в тёмной комнате в Хогвартсе, за закрытой дверью, где, возможно, так же тосковала по ней та, чьи прикосновения теперь казались ей единственным, что могло бы исцелить эту ноющую рану внутри.

Возвращение в Нору было похоже на возвращение в уютную, шумную крепость. Дом был полон жизни — доносился смех мистера Уизли, пахло имбирным печеньем, а на кухне, судя по звукам, миссис Уизли уже готовилась к завтрашнему дню. Парни, как выяснилось, не спали — они развалились в гостиной перед камином, доедая остатки пирога и о чём-то оживлённо споря.

Гермиона молча прошла мимо них, чувствуя, как усталость и странная, щемящая тоска наваливаются на неё с новой силой после ярких впечатлений вечера. Она опустилась на больное кресло у камина, в самый угол, подальше от всеобщего веселья, и уставилась на пляшущие языки пламени.

В голове крутилась одна навязчивая мысль — написать ей. Просто письмо. Короткое. Ничего особенного. Спросить, как она? Сказать... сказать, что она скучает. Рискнуть. Возможно, это станет тем самым мостом через пропасть, что разделяла их сейчас.

Она уже мысленно составляла первые фразы, когда её размышления грубо прервались.

— Ну, и как ваша девичья вечеринка? — раздался прямо у её уха громкий, весёлый голос Рона.

Он плюхнулся на широкий подлокотник её кресла, нарушив её личное пространство с той бесцеремонной непосредственностью, на которую был способен только он. Его рука тяжело и немного неловко легла на её плечи, притягивая её к себе в слишком тесном объятии.

— Надеюсь, вы там ничего не взорвали без нас? — продолжал он, его дыхание пахло сливочным пивом и тёплым пирогом.

И Гермиона почувствовала дикий, почти животный дискомфорт.

Его прикосновение, обычно такое привычное, сегодня показалось ей невыносимо грубым, чужим, неправильным. Его рука была слишком тяжёлой, его голос — слишком громким, его присутствие — слишком навязчивым. Её кожа под его пальцами буквально загоралась, но не от приятного чувства, а от желания отстраниться, отпрянуть, сбежать.

Она застыла, стараясь не дёргаться, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки. Её мысли, ещё секунду назад такие ясные и сосредоточенные на Беллатрикс, теперь метались в панике. Она слышала, как Рон что-то говорит, как Гарри с другого кресла что-то добавляет со смехом, но слова доносились до неё как сквозь толстое стекло — искажённые, лишённые смысла.

Всё её существо протестовало против этой близости. Оно тосковало по другому прикосновению — уверенному, властному, но такому, что вызывало не отторжение, а дрожь предвкушения. По тишине, что была полна смысла, а не по этому пустому веселью. По тому, кто понимал бы её без слов.

— Рон, пожалуйста, — наконец выдохнула она, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. Она слегка отстранилась, высвобождая плечо из-под его руки. — Я... я устала.

Он посмотрел на неё с лёгким недоумением, но убрал руку.

— Ладно, ладно, — пробормотал он, немного обиженно. — Просто по-дружески.

Но для Гермионы это уже не было «по-дружески». Границы её мира сдвинулись, и теперь в её центре находилась другая, тёмная звезда, притяжение которой делало все остальные связи блёклыми и незначительными.

Воздух в гостиной внезапно стал густым и тяжёлым, будто его можно было резать ножом. Весёлый гомон, доносившийся с кухни, и потрескивание поленьев в камине отступили на второй план, уступив место напряжённой тишине, повисшей между ними. Рон, всё ещё сидевший на подлокотнике её кресла, смотрел на неё с внезапной серьёзностью, его весёлое настроение испарилось без следа.

— Гермиона, — начал он, и его голос, обычно такой громкий, теперь звучал неуверенно, и робко. — Нам давно нужно поговорить. О... о нас. О том, что было... и что могло бы быть. После войны мы так и не...

Он не успел договорить. Гермиона подняла на него взгляд, и в её карих глазах, обычно таких тёплых и умных, сейчас пылал холодный, обжигающий огонь. Вся её усталость, вся накопившаяся боль и разочарование вырвались наружу одним резким, отточенным движением.

— Нет, — её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной чёткостью, что Рон отшатнулся, будто её ударили. — Нет никаких «нас», Рон. И не было. И не будет.

Она выпрямилась в кресле, её поза стала жёсткой, неприступной.

— Ты... ты буквально изменил мне. С Лавандой Браун. Помнишь? — она произнесла это не со злорадством, а с горьким, усталым презрением. — Ты публично унизил меня, насмехаясь над моими чувствами, а потом, когда тебе стало удобно, решил, что всё можно просто... забыть? Вернуть как было?

Она видела, как он бледнеет, как его глаза расширяются от шока и стыда. Но она не остановилась. Слишком долго она носила это в себе.

— После войны... да, мы были рядом. Мы поддерживали друг друга. Мы... пережили ужас вместе. И за это я всегда буду тебе благодарна. Но это не значит, что между нами есть что-то, кроме этой общей боли и старой, израненной дружбы.

Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как дрожь проходит по её рукам, но принуждая себя говорить дальше.

— Ты считаешь, что раз мы выжили, то всё автоматически стало хорошо? Что все старые раны просто затянулись? Нет, Рон. Нет. Ты сделал свой выбор тогда. И я сделала свой. Теперь. И мой выбор — это не ты.

В её словах не было крика, не было истерики. Была лишь спокойная, беспощадная правда, высказанная с той самой ясностью, что всегда была её отличительной чертой. Она не оставляла места для надежд, для намёков, для ложных иллюзий.

Рон сидел, опустив голову, его плечи были ссутулены. Он не смотрел на неё.

— Я... я думал... — пробормотал он бессвязно.

— Я знаю, что ты думал, — мягче закончила она. — Но ты ошибался. Мы друзья, Рон. И, я надеюсь, всегда ими останемся. Но не более. Никогда.

Она откинулась на спинку кресла, чувствуя странное опустошение, смешанное с облегчением. Мост был сожжён. Но на его месте не образовалась пропасть — просто появилась ясность. Горькая, болезненная, но необходимая. И где-то в глубине души она знала, что это было нужно не только ей, но и ему.

Рон поднялся с подлокотника, его лицо пылало ярким румянцем смущения и обиды. Он что-то невнятно пробормотал — не то извинение, не то оправдание — и, не глядя на Гермиону, почти бегом бросился наверх, по ступенькам, скрипящим под его тяжелыми шагами.

В гостиной воцарилась тяжёлая, неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня. Гермиона сидела, сжав руки в кулаки, чувствуя, как адреналин постепенно отступает, оставляя после себя пустоту и лёгкую дрожь в коленях.

Через несколько минут к ней тихо подсел Гарри. Он не смотрел на неё, уставившись в огонь, и его присутствие было не таким навязчивым, как у Рона. Оно было спокойным. Принимающим.

— Я не буду ничего спрашивать, — сказал он тихо, его голос был низким и немного хриплым после долгого вечера. — Но... как ты?

Гермиона вздохнула. Она не могла солгать Гарри. Не ему.

— Запуталась, — прошептала она, глядя на свои пальцы. — И... грустно. От многого. От прошлого. От того, что не может быть. От того, что, возможно, могло бы быть, но я боюсь даже подумать.

Она говорила туманно, намёками, но знала, что он поймёт. Он всегда понимал.

Гарри кивнул, не поворачивая головы.

— Много плохого позади, — произнёс он, и в его голосе звучала та усталая мудрость, что давалась только ценой огромных потерь. — Слишком много. Но впереди... Рождество. И, кажется, наконец-то... мир. Настоящий. И Молли сделала свой знаменитый пудинг. И Джинни уже украсила всё в доме этим... ужасным блестящим дождиком.

Он замолчал, а потом добавил, уже почти шёпотом:

— Всё наладится, Гермиона. Может быть, не так, как мы ожидали. Может быть, даже не так, как мы хотели. Но... наладится. Должно.

Он не предлагал пустых утешений. Он просто констатировал факт, в который сам отчаянно верил. И в этой простой, безыскусной вере была странная сила. Он не обещал ей счастья с Беллатрикс или разрешения всех проблем. Он просто напоминал, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. И что в ней всегда есть место для пудинга, блёсток и тихого вечера у камина с друзьями, которые, пусть и не всё понимают, но всегда будут рядом.

Слова Гарри повисли в воздухе, наполненном тяжёлыми, невысказанными мыслями. Он сидел, сгорбившись, его взгляд был устремлён в пламя, но видел он, казалось, не огонь, а призраков прошлого.

— Просто не могу представить это Рождество, — произнёс он тихо, почти про себя. — В поместье Малфоев. За одним столом. Драко... — он запнулся, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки на коленях.

Он не договорил, но Гермиона знала, о чём он думает. О высокомерии, о насмешках, о том, как Драко стоял на той стороне, что принесла им столько боли.

— Я знаю, что вы... сдружились, — наконец выдохнул Гарри, и в его голосе не было осуждения, лишь лёгкое, недоумённое изумление перед невероятностью этого факта.

Гермиона повернулась к нему, её лицо было серьёзным.

— Гарри, — начала она осторожно, подбирая слова. — Дай ему шанс. Пожалуйста. Просто... посмотри на него не как на того мальчишку из прошлого. Посмотри на него сейчас.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в его сознание.

— Он... он хороший человек. Глубоко внутри. Он просто... запутался. Тогда. Его растили в определённых убеждениях, в страхе, в долге перед семьёй, который был ему не по силам. У него не было такого выбора, как у нас. Не было таких друзей, которые могли бы его поддержать.

В её голосе звучала не жалость, а понимание. Глубокое, выстраданное понимание того, как сложно бывает сломать оковы, надетые с детства.

— Он боролся. Со своей семьёй, с собой, со всем этим... наследием. И он проигрывал. Часто. Но он боролся. И сейчас... он пытается стать лучше. Найти свой путь. Без отца, без былой уверенности. Это трудно. Ему нужен... нужен шанс. Хотя бы на одну рождественскую ночь.

Она смотрела на Гарри, умоляя его не словами, а взглядом — увидеть в Драко не врага, а ещё одного человека, израненного войной и пытающегося собрать свои осколки в нечто новое. Она просила его о милосердии, которое всегда было его сильной стороной, даже если сейчас оно было запрятано глубоко под слоями боли и усталости.

Слова Гермионы, тихие, но полные убеждённости, повисли в тёплом воздухе гостиной, смешавшись с запахом хвои и печеного яблока. Гарри слушал её, не перебивая, его взгляд был прикован к огню, но, казалось, видел уже не прошлое, а возможное будущее — странное, немыслимое, но уже не пугающее.

Он медленно выдохнул, и напряжение в его плечах немного ослабло.

— Хорошо, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Хорошо, Гермиона. Я дам ему шанс. Обещаю. Не буду предвзятым.

Он повернулся к ней, и в его изумрудных глазах, обычно таких серьёзных, мелькнула тень его старой, мальчишеской улыбки. — Но если он хоть слово скажет про твои зубы или про мою мать...

Он не договорил, но угроза повисла в воздухе, заставив Гермиону неуверенно улыбнуться.

— Спасибо, — прошептала она, и это было всё, что она могла сказать.

И тогда Гарри, с той внезапной, немного неуклюжей нежностью, что была ему свойственна, притянул её к себе. Его объятие было крепким, дружеским, но в нём была вся глубина их многолетней дружбы, всех пережитых вместе бурь.

— А теперь — хватит грустить, — приказал он, но в его голосе не было приказа, а была просьба, смешанная с заботой. — Приказ. От меня. Нашего официального героя войны. Всё плохое позади.

Гермиона не сопротивлялась. Она позволила себе обмякнуть, опустить голову ему на плечо, чувствуя грубую ткань его свитера под щекой. Она закрыла глаза, и постепенно дрожь внутри стала утихать. Его уверенность, его непоколебимая вера в то, что «всё наладится», действовала на неё лучше любого успокоительного зелья.

В этой тишине, под мерный треск камина, в безопасном кругу света, она наконец почувствовала, как тяжёлый камень тревоги на её сердце начинает понемногу сдвигаться. Завтра... завтра будет всё иначе. Не идеально. Не просто. Но иначе. Новое место, новые лица, новые возможности. И, возможно, именно там, среди призраков прошлого и неловкости настоящего, начнётся что-то новое. Что-то хорошее.

Один за другим огни в Норе погасли, уступая место тихой, глубокой ночи. Весёлые голоса сменились мерным дыханием спящего дома. Даже камин начал угасать, его пламя сменилось тлеющими углями, отбрасывающими на стены длинные, пляшущие тени.

Гермиона осталась сидеть в своём кресле, закутавшись в плед, подаренный миссис Уизли. В руках она всё ещё сжимала свою кружку с феечками, но чай в ней давно остыл, превратившись в тёмную, горькую жидкость.

Её мысли, уставшие от дневных бурь, теперь текли медленно и тягуче, как смола. Нужно идти спать, — твердил ей внутренний голос. Завтра много дел. Нужны силы.

Но другая часть её, та, что глубже и упрямее, отказывалась подчиняться. Она была прикована к этому месту, к этому полумраку, к этому чувству, что разрывало её грудь изнутри.

Что она делает сейчас? — проносилось в голове. Сидит ли она в своей тёмной комнате в Хогвартсе, уставившись в стену? Или, быть может, она тоже не спит, глядя на луну из своего окна?

Самым мучительным был следующий вопрос: Скучает ли она?

Скучает ли она так же сильно, так же физически, до боли? Или для неё всё это было лишь игрой, мимолётным увлечением, которое закончилось так же внезапно, как и началось? Могла ли Беллатрикс Блэк вообще по ком-то скучать? Или её душа была слишком тёмной и опустошённой для таких простых, человеческих чувств?

Гермиона чувствовала, как эти вопросы съедают её изнутри, как яд. Они не давали ей покоя и ужасно мучали. Она понимала, что это безумие — сидеть здесь, в одиночестве, и терзать себя догадками о том, что она не может знать наверняка.

С глубоким, решительным вздохом она отставила кружку. Плед упал с её плеч на пол бесшумным облаком.

— Хватит, — прошептала она себе, и её голос прозвучал громко в звенящей тишине. — Хватит.

Она поднялась на ноги, чувствуя, как затекли мышцы. Она посмотрела на потухающие угли, на тени в углах комнаты, как будто прощаясь с ними и с своими тяжёлыми мыслями.

Она решила взять себя в руки. Не для того, чтобы забыть. А для того, чтобы выжить. Чтобы завтра, каким бы странным и пугающим оно ни было, встретить его с открытыми глазами и хоть каплей надежды в сердце. И если уж суждено скучать, то делать это с достоинством, а не с отчаянием.

И, погасив последнюю лампу, она твёрдыми шагами направилась наверх, оставляя темноту и тишину гостиной позади.