Глава 40

Утро после жуткой ночи было серым и безрадостным. Свет, пробивавшийся сквозь стрельчатые окна спальни Гриффиндора, казался блёклым и холодным, неспособным разогнать тени под глазами Гермионы. Она механически складывала вещи в чемодан, её движения были медленными, вялыми, лишёнными всякой энергии. Каждая вещь, попадавшая в руки, напоминала о прошедших днях — книга о ядовитых растениях, платье с бала...

Она вообще не хотела уезжать. Мысль о том, чтобы покинуть Хогвартс, сейчас, когда всё было так хрупко и неопределённо, вызывала физическую тошноту. Где-то здесь была Беллатрикс — раненая, закрывшаяся ото всех, нуждающаяся в... в чём? Гермиона не знала. Но она отчаянно надеялась, что если останется, то хоть краем глаза увидит её, получит знак, что всё если не хорошо, то хотя бы стабильно.

Джинни, уже собравшаяся и излучающая решимость, как маленький рыжий генерал, наблюдала за ней с беспокойством.

— Слушай, — наконец не выдержала она, подходя к кровати Гермионы и садясь на чемодан с таким видом, будто собиралась охранять его лично. — Я вижу, о чём ты думаешь. И нет.

Гермиона подняла на неё усталые, покрасневшие глаза.

— Джинни, я...

— Никаких "я", — перебила её подруга, ткнув пальцем в её грудь. — Ты не останешься здесь одна в этом пустом замке с призраками и своими мыслями. Ты едешь со мной. В Нору. Мама уже в курсе, она ждёт. А оттуда... — Джинни сделала драматическую паузу, — ...мы все вместе едем к Малфоям. На рождественские каникулы.

Гермиона уставилась на неё в полном недоумении, её мозг, затуманенный бессонницей, отказывался воспринимать эту информацию.

— К... к Малфоям? — повторила она, как эхо. — Джинни, ты в своём уме? Когда Драко говорил мне об этом, я думала это шутка!

— Именно поэтому! — воскликнула Джинни, её глаза вспыхнули. — Мы все пережили этот ужас. И Драко тоже. И его мать... Она нас очень ждет. Наша компания всяко лучше Пожирателей, что когда-то там тусили.

Она встала и взяла Гермиону за руки, вытаскивая её из оцепенения.

— Ты не будешь сидеть здесь и ждать, когда твоя тёмная королева соблаговолит показаться. Ты будешь жить. Ты будешь с друзьями. С нами. И мы проведём эти каникулы так, как надо — с глинтвейном, дурачествами и попытками заставить Драко улыбнуться. Это приказ, Грейнджер.

И посмотрев в решительные глаза Джинни, в её непоколебимую, почти безумную веру в то, что всё можно исправить теплом и таким способом, Гермиона почувствовала, как лёд в её груди начал таять. Это было не бегство. Это было другое сражение — за нормальность, за свет, за жизнь. И она поняла, что Джинни права. Оставаться одной было нельзя.

Долгий путь на поезде казался бесконечным и размытым, как дурной сон. Гермиона сидела, уставившись в промозглое, серое окно, почти не видя мелькающих за ним пейзажей. Её мысли были далеко — в тёмных коридорах Хогвартса, за закрытой дверью, где бушевала или, наоборот, затихала буря по имени Беллатрикс.

Но когда они наконец подошли к знакомой, чуть покосившейся калитке, ведущей к Нору, что-то в ней дрогнуло. Воздух здесь пахнет иначе — не магией и стариной, а дымом из трубы и чем-то неуловимо домашним, тёплым.

И тут дверь распахнулась, и на пороге возникла Молли Уизли. Её лицо, обычно такое суровое, когда речь заходила об опасностях, сейчас сияло тёплым, искренним светом. Увидев их, её глаза наполнились такой безудержной нежностью и облегчением, что у Гермионы комом подкатило к горлу.

— Девочки мои! — воскликнула она, и её голос, громкий и радостный, разнёсся по тихому двору. Она не стала ждать, пока они подойдут, а сама бросилась вперёд, широко раскрыв объятия.

Она обняла их обеих разом — крепко, по-матерински, без всякой осторожности, словно пытаясь защитить их от всех бед мира своим телом. От неё пахло свежеиспечённым хлебом, корицей и чем-то таким уютным — возможно, просто заботой.

— Заходите, заходите, скорее! — засуетилась она, наконец отпуская их, но тут же принялась поправлять им волосы и воротники, как будто они были ещё маленькими девочками, вернувшимися с прогулки. — Мерлин, как же я за вас волновалась! Как только Артур передал... ну, вы понимаете... я чуть с ума не сошла!

Она втолкнула их в дом, и Гермиону окутал знакомый, до боли родной хаос — громкий тиканье часов и доносящиеся с кухни божественные ароматы жареной курицы, лукового супа и только что снятых с огня имбирных пряников.

— Раздевайтесь пока! — скомандовала Молли, её лицо снова озарилось счастливой улыбкой. — Скоро будут ещё гости! Гарри и Рон уже в пути! Думаю, через пару часов будут здесь!

Эти слова, такие простые и обыденные, стали для Гермионы последним камешком, который обрушил плотину внутри. Гарри. Рон. Её мальчики. Её семья. Они ехали сюда. Сейчас. В этот тёплый, пахнущий пирогами дом, где не было места тёмным оранжереям и призракам прошлого. И впервые за долгие часы она почувствовала, как по-настоящему расслабляется. Она была дома. И она была в безопасности.

Девочки, наконец согревшись и начав оттаивать от ледяного онемения последних часов, сидели на кухне Норы. Печь весело потрескивала, наполняя комнату живым теплом, а в воздухе витал густой, сладковатый пар от только что заваренного чая с мятой и имбирём. Гермиона держала свою кружку обеими руками, словно черпая из неё не просто тепло, а саму жизненную силу.

У Гермионы была своя маленькая, священная традиция. Свой островок личного пространства в этом море гостеприимного семейного уюта.

И этим островком была кружка. Непростительно дурацкая, с наивной, слегка потрескавшейся от времени росписью: пухленькие феечки в розовых платьицах с неумело нарисованными крылышками порхали среди гигантских цветов, рассыпая блёстки, которые навсегда впитались в глазурь. Это был подарок от Джинни на её первое Рождество в Норе, сделанный — как знак принятия в их безумную, тёплую семью.

И Гермиона её обожала. Искренне, до слёз.

Каждый раз, переступая порог кухни, её взгляд сначала искал именно её — на своей особой полке, рядом с кружкой Артура с летающими автомобилями. Она брала её в руки с почти ритуальной нежностью, чувствуя под пальцами шероховатость глазури и знакомую, уютную форму.

И каждый раз, бывая в Норе, она пила только из неё. Чай с мятой после долгой дороги, горячий шоколад с зефиром после игры в снежки, просто тёплую воду вечером — всё имело свой особый, неповторимый вкус, если это было налито в кружку с феечками.

Это был её маленький, никому не видимый якорь. Символ того, что здесь, в этом шумном, непредсказуемом доме, для неё всегда есть своё, особое место. Что её любят не за ум, не за магические способности, а просто так. За то, что она — это она. И даже её тихую, странную тоску по кому-то другому, тёмному и опасному, эта дурацкая кружка принимала без вопросов, просто даря ей своё безмолвное, тёплое понимание.

Джинни что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, пытаясь развеять мрачное настроение подруги. Гермиона лишь изредка кивала, её мысли всё ещё были где-то далеко.

И вдруг на пороге кухни возникла тень. Высокая, знакомая, чуть сутулящаяся. За ней — вторая, более коренастая, с взъерошенными рыжими волосами.

Секунда тишины и затем радостный крик:

— Гермиона!

Это был Рон. Его голос, обычно такой громкий и немного гнусавый, сейчас прозвучал сдавленно, полным такого безграничного облегчения, что у Гермионы снова предательски задрожали губы. Он стоял, замерший в дверях, его глаза были широко распахнуты, а на щеках горел румянец от мороза и волнения.

А потом вперёд шагнул Гарри. Он не сказал ни слова. Он просто пересёк кухню двумя большими шагами и обнял её. Крепко, почти до боли, прижимая её голову к своему плечу. От него пахло холодным зимним воздухом и деревом.

— Мы только что узнали... — прошептал он ей в волосы, его голос был хриплым. — МакГонагалл... она передала... Чёрт, Гермиона...

Он не мог договорить. Он просто держал её, и его объятие говорило само за себя: «Я здесь. Ты в безопасности. Всё кончено.»

Рон, опомнившись, присоединился к ним, обняв их обоих с такой силой, что чуть не опрокинул стол с кружками.

— Чертово растение, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Мы думали... мы не знали...

Джинни, сидевшая рядом, улыбалась сквозь слёзы, наблюдая за этой сценой.

И в этот момент, зажатая в объятиях двух своих лучших друзей, слушая их взволнованные, перебивающие друг друга вопросы и уверения, что теперь всё будет хорошо, Гермиона наконец почувствовала, как последние остатки льда в её душе растаяли. Она была дома. Не просто в доме. Она была дома — в том самом месте, где её любили, ждали и всегда были готовы принять, несмотря ни на что. И это было сильнее любого заклинания, любой тёмной магии и любого прошлого.

Несколько дней в Норе пролетели как один светлый, шумный, наполненный смехом и запахом имбирного печенья миг. Они были похожи на старую, добрую открытку — идеализированные, яркие, нарочито беззаботные.

Они играли в снежки до тех пор, пока пальцы не краснели от холода, а щёки не горели румянцем. Рон, азартно крича, носился по двору, как рыцарь на турнире, а Гарри, смеясь, падал в сугроб, уворачиваясь от меткого броска Джинни. Гермиона присоединялась к ним, её смех звенел в морозном воздухе, но он был слишком громким, слишком принужденным — маской, за которой она пыталась скрыть тень, лежавшую на её сердце.

Они собирались у камина, пили горячий шоколад с зефиром, и Рон с упоением рассказывал истории о тренировках по квиддичу, а Гарри поддакивал, счастливо-усталый. Гермиона сидела, прижавшись к подушке, и смотрела на огонь. В языках пламени ей мерещились иные очертания — не весёлые, а угловатые, опасные, знакомые до боли.

Ибо за этим фасадом нормальной жизни, в самой глубине её существа, жила тоска. Острая, ноющая, как холодный металл. Она тосковала по ней.

По её резкому, как удар кнута, голосу. По её тяжёлому, полному власти взгляду. По тому странному, необъяснимому чувству абсолютной защищённости, что она испытывала в её присутствии, несмотря на всю опасность. Здесь, в Норе, было тепло и безопасно, но не хватало чего-то главного — той самой, тёмной, всепоглощающей интенсивности, что стала для Гермионы наркотиком.

Рон, простодушный и прямой, часто смотрел на неё с недоумённым хмурым видом.

— Гермиона, да что с тобой? — спрашивал он, видя, как её взгляд снова уходит в себя. — Вроде всё хорошо. Опасность миновала. Улыбнись!

Он не понимал. Он видел спасение, избавление от угрозы. Он не видел, что покинув Хогвартс, Гермиону покинуло счастье.

Но Джинни молчала. Она лишь смотрела на Гермиону своим проницательным взглядом, и в её глазах читалось не осуждение, а глубокое, печальное понимание. Она видела не просто грусть. Она видела ту самую рану, ту самую связь, что была сильнее логики и страха. И иногда, поймав её взгляд, она просто молча протягивала ей ещё одну кружку горячего шоколада или брала её за руку и крепко сжимала её — без слов, без вопросов. Это молчаливое принятие было единственным, что хоть как-то согревало Гермиону в её тихой, одинокой тоске.

Ночь в Норе была тёплой и безопасной, наполненной мирным храпом её обитателей и потрескиванием догорающих в камине поленьев. Но для Гермионы она стала тихим адом. Ей снилась Беллатрикс.

Не кошмар, не воспоминание о боли или страхе. Нет. Это был сон-призрак, сон-воспоминание, настолько яркое и осязаемое, что граница между явью и сном растворилась. Она видела её с идеальной чёткостью — каждый изгиб губ, каждый проблеск в тёмных глазах, каждую тень, ложившуюся на острые скулы. Она слышала её голос — не громкий и яростный, а тихий, интимный, произносящий её имя так, как не произносил его никто другой.

И она чувствовала её. Тёплое прикосновение пальцев на своей коже, тяжесть её взгляда, исходящее от неё напряжение, что вибрировало в воздухе, как гроза перед бурей. Во сне они не говорили ни о чём. Они просто существовали в одном пространстве, и этого было достаточно. Более чем достаточно.

Гермиона проснулась ещё до рассвета, от резкого, физически ощутимого удара по сердцу. Комната была тёмной, тихой, и она была одна. Ужасающе, оглушительно одна.

Ощущение её присутствия было настолько реальным, что ещё несколько секунд Гермиона не могла пошевелиться, пытаясь удержать его, вдохнуть его, впитать в себя. А затем оно рассеялось, оставив после себя леденящую, бездонную пустоту. И в эту пустоту хлынуло осознание — острое, как лезвие, и тяжёлое, как свинец.

Она ужасно, до физической боли, скучала по ней.

Это была не просто тоска. Это была настоящая ломка. Её тело помнило её прикосновения, её разум — её взгляд, её душа — ту странную, болезненную, но такую живую связь, что возникла между ними.

Она сорвалась с кровати, накинула на плечи халат и, на цыпочках, словно лунатик, вышла на холодную, тёмную лестницу. Ей нужно было движение. Нужен был кофе. Нужно было что-то, что заглушит эту ноющую боль внутри.

На кухне было тихо и пусто. Серая предрассветная мгла заглядывала в окно, окрашивая всё в пепельные тона. Гермиона механически наполнила кофейник водой, насыпала молотых зёрен — её руки сами помнили все движения. Но её взгляд был пустым, устремлённым в никуда, в то место, где всего мгновение назад, в мире снов, стояла она.

Запах кофе, обычно такой бодрящий и утешительный, сегодня казался ей горьким и чужим. Он не мог заполнить ту пустоту, что осталась после призрака её прикосновения. Он лишь подчёркивал, насколько всё вокруг было обыденным, простым и насколько ужасно неполным без её тёмного, безумного, но такого необходимого присутствия.

Гермиона сидела за кухонным столом, обхватив руками свою любимую кружку с феечками, но сегодня даже её дурацкие, беззаботные рисунки не могли вызвать улыбку. Она смотрела в тёмную поверхность остывающего кофе, словно пытаясь разглядеть в ней не собственное отражение, а призрак того, о ком так отчаянно тосковало её сердце. Мысли о предстоящем Рождестве, обычно такие волнующие, сейчас казались ей печальными и пустыми — как праздник без самого главного гостя.

Внезапно сзади её обняли нежные, но уверенные руки. Знакомый запах яблочного шампуня и чего-то неуловимо домашнего — Джинни. Она прижалась к её спине, положив подбородок на её плечо.

— Опять грустишь о ней? — прошептала Джинни, и её голос был таким тихим, что слова почти потонули в утренней тишине кухни.

Гермиона не стала отрицать. Она лишь молча кивнула, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Слёзы были близки, но она сдерживала их, сжимая кружку так, что пальцы побелели.

Джинни вздохнула, и её объятие стало немного крепче.

— А знаешь, — сказала она, и в её голосе внезапно зазвучала знакомая, озорная нотка, та самая, что предвещала либо невероятную глупость, либо гениальную идею. — У меня есть потрясная идея.

Она отпустила Гермиону, обошла стол и села напротив, упёршись подбородком в сложенные на столе руки. Её глаза сияли решимостью.

— Сегодня мы с тобой поедем в Косой переулок. Купим подарки. Самые дурацкие и самые прекрасные. А потом... — она сделала драматическую паузу, — ...выпьем в баре с Пэнси. Я договорилась. Я тоже по ней ужасно скучаю, признаться не так как ты по Беллатрикс, но все же.

— Мы не можем увидеться с ней сейчас, — добавила Джинни тише, её взгляд стал серьёзным. — Но мы можем сделать так, чтобы, когда вы встретитесь, ты была готова, и с подарком. Кстати, ты уже решила, что ей подарить?

И глядя в решительные глаза подруги, Гермиона почувствовала, как тяжёлый камень на её сердце сдвигается с места. Это был не план по спасению мира. Это был план по спасению её настроения. И он был прекрасен.

Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула губы Гермионы. Она была слабой, но искренней — первой по-настоящему живой эмоцией за всё утро. В предложении Джинни было столько безумного, типично Уизлиевского оптимизма и в то же время — глубочайшего понимания, что оно растопило лёд в её груди.

— Да, — выдохнула она, и это короткое слово прозвучало как обет. — Да, давай сделаем это.

Энергия, которую она не могла найти для себя, внезапно появилась, когда дело касалось общего плана. Они поднялись наверх, в спальню, и начали собираться с той сосредоточенной торопливостью, что обычно предшествует великим или безрассудным предприятиям.

Именно в этот момент на кухне раздались тяжёлые, неторопливые шаги. На пороге появились Гарри и Рон, ещё сонные, с взъерошенными волосами и выражением лёгкого любопытства на лицах.

— Куда это вы так рано и так стремительно? — проскрипел Рон, зевая во всю пасть и потягиваясь. — Пахнет заговором.

— Мы с вами, — объявил Гарри, с подозрением оглядывая их собранных и со слишком оживлёнными лицами, — напрашиваемся вот. Что затеяли?

Джинни, уже наполовину засунувшая голову в шкаф в поисках тёплого шарфа, вынырнула оттуда. Её глаза сверкнули. Она встала между братом и Гарри, подбоченившись, приняв вид полководца, готового дать отпор вражеским силам.

— А вот и нет, мальчики, — провозгласила она, и в её голосе зазвучали стальные ноты, унаследованные от миссис Уизли. — Сегодня — день исключительно женской компании. Без обид, без возражений и без вашего покровительственного ворчания.

Рон открыл рот, чтобы возразить, лицо его стало обиженно-алым.

— Но... — начал он.

— Никаких «но»! — перебила его Джинни, ткнув пальцем ему в грудь. — Мы идём покупать подарки, пить коктейли и обсуждать вещи, которые вам, с вашими мозгами, налитыми сливочным пивом, всё равно не понять. Ваша миссия на сегодня — лежать на диване, есть печенье и не мешать.

Гарри фыркнул, но в его глазах мелькнуло понимание. Он посмотрел на Гермиону, на её всё ещё бледное, но уже более оживлённое лицо, и мягко тронул Рона за локоть.

— Ладно, ладно, — сдался Рон с театральным вздохом, поднимая руки в знак капитуляции. — Идите, развлекайтесь. Только если попадёте в переделку, мы вас спасать не будем!

— Справляемся сами, — парировала Джинни, уже натягивая пальто. — Всем своим женским коллективом.

И, взяв Гермиону под руку, она поволокла её к выходу, оставив двух немного озадаченных, но смирившихся парней на кухне. Воздух звенел от их смеха и предвкушения приключения — маленького, личного, но такого необходимого для заживления ран.

Косой переулок встретил их предпраздничной суетой — гирлянды мерцали на солнце, витрины магазинов пестрели соблазнами, а воздух был густ от запаха жареных каштанов и сладкой ваты. Джинни, как заправский адмирал, вела Гермиону сквозь толпу, заражая её своим энергичным настроением. Они смеялись, примеряли глупые шляпы, заглядывали в лавки со странными сладостями.

Но постепенно, по мере того как они углублялись в переулок, атмосфера начала меняться. Яркие, шумные лавки сменились более сдержанными, даже мрачноватыми заведениями. Воздух стал холоднее, а витрины — темнее, их содержимое было скрыто за пыльными стёклами и тяжёлыми портьерами.

И тут взгляд Гермионы зацепился за одну из них. Небольшой, неприметный магазинчик, больше похожий на щель между двумя домами. На вывеске, вырезанной из чёрного дерева, алеющими буквами было выведено: «The Fate's Bond». Витрина была затемнена, но в ней горел один-единственный точечный светильник, выхватывая из мрака несколько предметов.

И среди них оно.

Гермиона замерла как вкопанная, заставив Джинни, тащившую её за руку, споткнуться.

— Что такое? — удивлённо спросила та, но Гермиона не ответила. Её всё существо было приковано к витрине.

На бархатной подушечке, цвета запекшейся крови, лежало кольцо. Оно было массивным, но не грубым, выкованным из тусклого, почти чёрного серебра, что казалось, впитало в себя всю тьму мира. Оно не было ажурным или изящным — его форма напоминала сплетение шипов или когтей, сходящихся к центру. И в этом центре, будто в заточении, пылал единственный камень. Не бриллиант, не рубин — а тёмный аметист, глубокого, почти фиолетово-чёрного оттенка. Он не сверкал, а скорее поглощал свет, и в его глубине, казалось, пульсировала собственная, таинственная жизнь.

Оно было идеальным. Совершенно подходящим к её стилю, к её характеру. Оно было тяжёлым, мрачным, даже немного пугающим. И в то же время — невероятно прекрасным. В нём была та самая, неуловимая, опасная красота, что присуща ночи, грозе или ей.

Оно было создано для Беллатрикс. Буквально кричало о ней. О её силе, её тёмной элегантности, её загадочности.

— Гермиона? — Джинни коснулась её плеча, и в её голосе прозвучала лёгкая тревога. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто увидела призрака.

Гермиона медленно выдохнула, не отрывая взгляда от кольца.

— Я... я нашла его, — прошептала она. — Подарок для неё.