Глава 42

Гермиона проваливалась в сон как в густой, беспросветный сироп. Сны были тягучими и тревожными, обрывки вчерашнего разговора с Роном и Гарри смешивались с призрачным образом Беллатрикс — то отстранённой и холодной, то внезапно близкой, от чьих прикосновений по коже бежали мурашки.

Она проснулась от того, что в доме было уже слишком шумно. Солнце давно поднялось, и его настойчивый свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на полу пыльные полосы. Снизу доносился грохот посуды, возня, голоса — мистер Уизли что-то горячо доказывал, заглушая ворчание миссис Уизли, а где-то совсем рядом, вероятно, в гостиной, Гарри и Рон о чём-то спорили, их голоса то взлетали, то падали.

Гермиона лежала, уставившись в потолок. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом, а на душе — серо и пусто. Энтузиазм Джинни и осторожный оптимизм Гарри, которыми они пытались её заразить вчера, казались сейчас такими далёкими и почти нереальными. Ей хотелось зарыться с головой под одеяло и не вылезать до самого Рождества.

В дверь постучали — нежно, но настойчиво. Не дожидаясь ответа, в комнату впорхнула Джинни. Она уже была полностью одета — в яркий джемпер и джинсы, её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, а на лице сияла улыбка, слишком широкая и энергичная для этого времени дня.

— Хэй, подруга! — её голос прозвучал как щебет на фоне общего грохота. Она подскочила к кровати и дернула одеяло. — Подъем! Ты всё проспишь! Внизу уже вовсю кипит жизнь, папа чуть не взорвал тостер, пытаясь понять маггловскую механику, а Рон уже съел половину рождественского печенья, пока мама не видела. Представляешь?

Она говорила быстро, словно пулемет, её глаза весело блестели. Она выглядела как воплощение того самого «нормального» утра, к которому Гермиона чувствовала себя совершенно неготовой.

— Спускайся скорее, — продолжила Джинни, уже отдергивая занавески и впуская в комнату ещё больше назойливого солнечного света. — Кофе свежий, мама испекла свои знаменитые оладьи... Даже не пытайся оправдаться, что не выспалась. Все не выспались. Это не повод портить себе день с самого утра.

Она подмигнула Гермионе, пытаясь заразить её своей энергией, но та лишь безнадежно промычала что-то в ответ и натянула одеяло обратно на голову. Энтузиазм Джинни был заразителен, но сегодня иммунитет Гермионы к нему был особенно силён.

Джинни присмотрелась к Гермионе, и её нарочито-бодрая улыбка смягчилась. Она присела на край кровати, пружины жалобно скрипнули под её весом.

— Ладно, ладно, — вздохнула она, уже без прежней трескотни. Она аккуратно положила руку на плечо Гермионы, поверх одеяла. — Похоже, тебя тут не просто разбудить надо, а почти что реанимировать. Слушай, ну не всё же так плохо, правда?

Она помолчала, выбирая слова.

— Завтра уже Рождество. А сегодня... сегодня ты её, возможно, увидишь. — Джинни сказала это тише, конспираторским тоном, как будто произносила пароль. — Она же не пропустит праздник. Обязательно приедет. Ну не может же она сидеть в своей башне вечно. Ей же тоже надо иногда показываться людям. И... — Джинни хитро прищурилась, — ...я даже, если честно, немного соскучилась по язвительной физиономии Драко. Представляешь? Мир точно перевернулся с ног на голову.

Это последнее заявление, такое нелепое и искреннее, вырвало у Гермионы короткий, хриплый смешок. Она высунула лицо из-под одеяла. Утро всё ещё казалось враждебным, но острый край тоски чуть притупился.

— Соскучилась по Драко? — переспросила Гермиона голосом, сиплым от сна. — Тебе точно пора к мадам Помфри.

— Да уж, — фыркнула Джинни, но глаза её сияли победой. — Значит, так. План такой: ты встаёшь, умываешься, приводишь себя в божеский вид. А потом спускаешься вниз. Мама нажарила целую гору оладий, папа опять что-то паяет, от запаха пригоревшего олова уже слезятся глаза, Рон пытается втихаря дохомячить оставшуюся половину печенья... Обычное утро, короче. А потом — едем. Так что давай, шевелись, соня!

Она шлёпнула по одеялу Гермионы и выпорхнула из комнаты, оставив дверь открытой.

Гермиона полежала ещё секунду, затем с тихим стоном отбросила одеяло. Комната была залита холодным зимним светом. Образ Беллатрикс, холодной и отстранённой, по-прежнему витал где-то на периферии сознания, вызывая знакомую щемящую боль. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё — слабый, но упрямый росток предвкушения. «А сегодня ты её, возможно, увидишь».

Она доплелась до умывальника, плеснула на лицо ледяной воды — так что аж перехватило дыхание. Но это помогло. Отражение в зеркале было бледным и уставшим, но уже не таким потерянным.

Спускаясь вниз, по лестнице, что вела прямо в эпицентр семейного хаоса Уизли, Гермиона поймала себя на том, что улыбается. Запах жареного теста, жжёного сахара и чего-то электронного был оглушительным и уютным. Рон, с набитым ртом, виновато замер при её появлении. Мистер Уизли, с паяльником в руке, что-то восторженно объяснял совершенно невозмутимому Джорджу.

Джинни, уже сидевшая за столом, поймала её взгляд и подмигнула. Видишь? — словно говорило её выражение лица. Всё не так уж и плохо.

И, черт возьми, возможно, она была права.

Хаос семьи Уизли обрушился на Гермиону всеми своими звуками и запахами: грохот посуды, возгласы, смех, сладкий запах оладий и горьковатый — подгоревшего кофе.

Гарри, заметив её, тут же поднял свою кружку в приветственном жесте, но пошатнулся и чуть не расплескал содержимое на колени. Он сделал такое комично-виноватое лицо, что Гермиона невольно засмеялась. Джинни, не отрываясь от своего бутерброда, тут же подхватила эстафету.

— Видишь? — сказала она с полным ртом, указывая вилкой на Гарри. — Уже утро, а он всё ещё не может скоординировать свои конечности. Герой-спаситель, а налить себе кофе без происшествий не может.

— Эй! — возмутился Гарри, но глаза его смеялись. — Это всё потому, что кто-то подставил мне подножку, когда я нёс чайник!

— Ложь и клевета, — парировала Джинни, закатывая глаза с таким драматизмом, будто играла в мыльной опере. — Ты просто грациозен, как молодой жираф на коньках.

Они продолжили перебрасываться шутками и лёгкими подколами, и Гермиона, против своей воли, чувствовала, как углы её губ всё чаще и чаще поднимаются вверх. Она откусила кусочек оладьи — тёплый, сладкий, тающий во рту и сделала глоток горячего чая. Тепло разлилось по телу, отгоняя остатки утренней зябкости и мрачных мыслей. Она даже вставила пару реплик, и Джинни тут же восторженно захлопала в ладоши, как будто Гермиона только что произнесла целую речь на древнегреческом.

В самый разгар этого безумия миссис Уизли, словно капитан на мостике корабля, возвысила свой голос над общим гамом:

— Так, хорошо! — она стояла в дверях, вытирая руки о фартук, с лицом, сияющим от гордости и лёгкого стресса. — Чемоданы проверены, еда упакована, дети пересчитаны... Кажется, мы готовы к отправлению!

Она обвела взглядом кухню — Рон, доедавший последний оладушек, Гарри, допивавший кофе, Джинни, уже натянувшую куртку, и Гермиону, которая наконец-то чувствовала себя почти что хорошо.

— Ну что, — миссис Уизли улыбнулась, подбирая свою сумочку. — Вперед навстречу приключениям? И прошу вас, постарайтесь не взорвать особняк Малфоев в первый же день, хорошо?

Зелёное пламя взметнулось до потолка, закрутилось воронкой и выплюнуло её в другой мир. Один миг — жар, давление, головокружение. Следующий — ледяной холод и гнетущая, знакомая до тошноты тишина.

Гермиона пошатнулась, выходя из огромного, слишком чистого камина в гостиной Малфой-Мэнор. Воздух ударил в нос — не тёплый, домашний, пахнущий пирогами и яблоками, как в Норе, а стерильный, с примесью старого воска, ладана и чего-то металлического, холодного. Воздух, который, казалось, никогда не вибрировал от смеха.

И на неё тут же, как лавина, обрушились воспоминания. Не смутные образы, а острые, режущие осколки прошлого. Страх. Безысходность. Боль в лице от пощёчины Беллатрикс. Унижение. И этот потолок.

Её взгляд непроизвольно поднялся вверх. Высокий, сводчатый, расписанный мрачными фресками. Именно его, покрытый трещинами и тенями в тот день, она увидела, придя в себя после потери сознания. Первое, что она поняла тогда — это то, что они в ловушке. Что это конец.

Сердце её бешено заколотилось, в висках застучало. Она почувствовала лёгкую тошноту, инстинктивно отступив на шаг назад, к камину, как к единственному выходу.

И в этот момент из полумрака зала к ней направилась фигура. Драко. Но не тот, которого она помнила — бледный, напуганный юноша с дрожащими руками. Этот Драко шёл уверенной, лёгкой походкой. На его лице играла улыбка — немного нервная, но искренняя. Он был счастлив видеть их. Счастлив, что они здесь, в его доме.

— Грейнджер! — его голос прозвучал громче, чем следовало, нарушая могильную тишину зала. — Наконец-то! Я уж думал, вы...

Он протянул руку, чтобы помочь ей отряхнуться.

Но Гермиона вздрогнула так сильно, что отпрянула. Её плечо резко дёрнулось, спасаясь от несуществующей угрозы. В глазах мелькнул чистый, животный ужас. Не перед ним. Перед этим местом. Перед тем, что оно означало. Перед призраками, которые сейчас кричали в ней на все голоса.

Она увидела, как улыбка на лице Драко замерла, а затем медленно сползла, сменившись растерянностью, а затем — пониманием и мгновенной, острой болью. Его рука опустилась.

Он понял. Понял, что его дом, его попытка быть гостеприимным, его радость — всё это для неё лишь фон того самого страшного кошмара в её жизни. И в его глазах промелькнуло что-то сломленное — стыд, вина и горькое осознание того, что некоторые раны время лечит не для всех.

Мгновение висело между ними — тяжёлое, пропитанное стыдом Драко и животным страхом Гермионы. Его плечи поникли, взгляд уставился в полированный паркет, словно пытаясь прожечь в нём дыру, чтобы провалиться. Он видел себя её глазами — не гостеприимным хозяином, а тюремщиком, частью декораций к её самому ужасному воспоминанию.

Но затем Гермиона сделала глубокий, прерывистый вдох. Она заставила себя выпрямиться, оттолкнуть от себя накатившую волну паники. Это был не тот Драко. Это не было то время.

— Привет, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо. Она сделала шаг вперёд, и сама обняла его — быстро, чуть неловко, но искренне. Его плечи были напряжены под её ладонями. — Прости. Я просто...

Она не успела договорить. Из камина с очередной вспышкой зелёного пламени вывалилась Джинни, отряхивая пепел с рукава с привычной беспечностью.

— Флешбэки ловит, — бросила она вместо приветствия, её острый взгляд мгновенно оценил ситуацию — смущённого Драко, бледную, но собранную Гермиону. — Место, знаешь ли, не самое... дружелюбное для нас, простых смертных. До сих пор пахнет болью, предательством и дрянным парфюмом.

Драко фыркнул, но это был не тот насмешливый, высокомерный звук, что бывал раньше. В нём слышалось лёгкое облегчение, что кто-то назвал вещи своими именами.

— Уизли, твоё присутствие, как всегда, освежает, — парировал он, натянутость в его позе немного спала. — Как дождь уличную собаку.

— О, Малфой, а я и не знала, что ты так внимательно изучаешь уличных собак, — Джинни склонила голову набок, изображая любопытство. — Ищу родственную душу?

Уголок рта Драко дёрнулся.

— Скорее, изучаю навязчивых насекомых, — он сделал паузу, глядя на неё, и затем добавил с лёгкой, почти незаметной улыбкой: — Обнимать я тебя, конечно, не буду. Но видеть... рад.

Это было не теплое признание, а скорее белый флаг, выброшенный с его привычной, слегка язвительной элегантностью. Но в этих словах было достаточно правды, чтобы разрядить остаточное напряжение. Они были здесь. Они были живы. И они учились управляться в новых, невероятных реалиях, где бывшие враги могли быть друзьями.

То самое напряжение, что висело между Джинни и Драко, было для Гермионы странным, но бесконечно забавным спектаклем. Это не была прежняя, ядовитая вражда, грозившая вот-вот вылиться в дуэль. Нет. Это было нечто иное — сложный, почти ритуальный танец из колкостей, насмешек и едва уловимого, взаимного уважения, тщательно скрываемого под маской презрения. Парадоксально, но жутко забавно. Гермиона ловила себя на том, что следит за их перепалками с лёгкой улыбкой, как за любимым сериалом.

Драко, с некоторой долей театральности, повёл их по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам Малфой-Мэнор. Его шаги отдавались эхом по холодному каменному полу, а он сам, выпрямившись, напоминал экскурсовода в самом мрачном музее мира.

— Вас ждут комнаты в восточном крыле, — объявил он, останавливаясь перед галереей с мрачными портретами предков, которые смотрели на них с немым осуждением. — Выбирайте любую. Все они готовы.

Затем он обернулся, и в его глазах, обычно таких холодных, мелькнул знакомый огонёк — тот самый, что когда-то заставлял их всех содрогаться, а сейчас вызывал лишь любопытство.

— А потом... — он понизил голос, превращая его в конспираторский шёпот, который, однако, прекрасно было слышно в гробовой тишине зала, — ...предлагаю встретиться в библиотеке. Через час. Подальше от... взрослых. Он сделал небольшую паузу, позволяя намёку на их родителей повиснуть в воздухе. — И... пригубить чего-нибудь покрепче чая. У отца в погребе есть пара сотен шикарных бутылок эльфийского вина.

Джинни фыркнула, но в её глазах вспыхнул азарт.

— Шикарных— переспросила она, поднимая бровь. — Это по твоим меркам значит «достаточно дорогое, чтобы опьянеть с одного глотка»?

— Именно так, Уизли, — парировал Драко без тени смущения. — Рад, что ты наконец начала понимать основы цивилизованного общения.

Гермиона лишь покачала головой, но кивнула в знак согласия. Идея провести вечер в знаменитой библиотеке Малфоев, вдали от напряжённых взглядов Нарциссы, с бокалом вина и этой странной компанией, внезапно показалась ей невероятно привлекательной.

И вот, оставив Джинни и Драко продолжать их словесный поединок у лестницы, Гермиона побрела по бесконечному коридору, выбирая комнату. Её шаги эхом отдавались в пустоте. Она чувствовала себя одновременно и гостьей, и пленницей в этих стенах, но теперь, с новой целью — найти укромный уголок, переодеться и прожить этот странный вечер до конца.

Гермиона шла по бесконечному, похожему на тоннель коридору, её пальцы скользили по холодной, полированной древесине дверей, словно сами ища нужную. И вдруг её шаги замедлились, а затем и вовсе прекратились перед одной из них. Дверь ничем не отличалась от других — та же тёмная, тяжёлая древесина, та же массивная бронзовая ручка. Но что-то заставило её остановиться. Какое-то необъяснимое, щемящее чувство в груди.

Она толкнула дверь, и та бесшумно отъехала, впустив её внутрь.

И тогда её ударило.

Не звуком, не видом. Запахом.

Воздух в комнате был неподвижен, прохладен, но он был наполнен им. Тем самым, до боли знакомым, терпким, волнующим ароматом. Дым — не простой, а особенный, с примесью чего-то древесного и горького, словно от сожжённых редких трав. И под ним — тонкий, почти неуловимый, но абсолютно и безошибочно — шлейф её духов. Тёмных, пряных, с нотками пачули, кожи и чего-то неуловимого, опасного.

Это был запах Беллатрикс.

Сердце Гермионы забилось чаще. Она замерла на пороге, вглядываясь в полумрак. Комната была просторной, изысканно обставленной, но безличной. Ни одной вещицы на туалетном столике, ни одного платья на стуле. Кровать была ровно застелена.

Она была пуста.

Пуста уже давно.

Гермиона медленно вошла внутрь, позволив двери закрыться за её спиной. Она глубоко вдохнула, пытаясь поймать тот призрачный аромат, удержать его в лёгких, но он был неуловим, как сон. Чем глубже она дышала, тем слабее он становился, растворяясь в воздухе поместья.

Расстройство накатило на неё тяжёлой, тёплой волной. Она прислонилась лбом к прохладной поверхности зеркала, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. Неужели её разум уже настолько измучен тоской, что начал подкидывать ей такие жестокие фантомы? Галлюцинации наяву? Она сходила с ума. Тихо, незаметно, но, верно.

Собрав всю свою волю в кулак, она выпрямилась, смахнула слёзы и принялась механически раскладывать свои нехитрые пожитки. Каждое движение было отточенным и автоматическим. Платье на вешалку. Книги на прикроватную тумбочку. Дурацкую кружку с феечками — рядом.

Но даже совершая эти простые действия, она всем существом чувствовала тот запах. Он витал в воздухе, как незримое присутствие, как обещание, которое не было выполнено. И тихая, отчаянная мысль шептала настойчиво: Она была здесь. Она дышала этим воздухом. Она спала в этой кровати. И эта мысль была одновременно и пыткой, и единственным утешением в этой холодной, чужой комнате.

Одиночество в комнате, наполненной призрачным запахом, стало невыносимым. Гермионе казалось, что стены смыкаются, а тишина начинает звенеть навязчивой, сумасшедшей мелодией. Она резко встряхнулась, с силой закрыла дверку своего шкафа и почти побежала к выходу — прочь от этого запаха, что дразнил её память.

Спускаясь по лестнице, она услышала голоса — оживлённые, перекрывающие друг друга. В гостиной, у огромного камина, уже собралась компания. Джинни, сияющая и громкая, что-то с жаром объясняла. Рядом с ней, с грациозной небрежностью прислонившись к мраморной колонне, стояла Пэнси.

Пэнси выглядела потрясающе. На ней не было вечернего платья, лишь простые чёрные брюки и шёлковая блуза, но сидело это на ней с убийственной элегантностью. Её тёмные волосы были собраны в идеально гладкий пучок, подчёркивая безупречные черты лица. Она поймала взгляд Гермионы и улыбнулась — теплой и приветливой улыбкой.

— Грейнджер, наконец-то, — произнесла она, и её голос, обычно такой томный, сейчас звучал искренне.

Они обменялись лёгкими, быстрыми объятиями — новым для них ритуалом, который всё ещё чувствовался немного странно, но уже не неловко.

— Идём в библиотеку, — объявила Джинни, уже направляясь к тяжёлым дубовым дверям. — Пока эти двое не передумали.

Гермиона кивнула, позволяя Джинни и Пэнси увлечь себя вглубь особняка. Она намеренно замедлила шаг, отстав от их оживлённой пары. Рядом с ней оказался Драко, шедший с привычной, немного отстранённой грацией.

Они шли молча несколько секунд, и лишь их шаги отдавались эхом в пустом, зловеще красивом коридоре. Гермиона чувствовала, как вопрос, который жжёт её изнутри, вот-вот вырвется наружу. Она не могла больше терпеть.

— Драко, а... — она начала, не глядя на него, её голос прозвучал чуть сдавленно. — Она...

Она не успела договорить. Драко вздохнул — тихо, но так, что она услышала. Его взгляд был устремлён куда-то вперёд, на спины уходящих подруг.

— Нет, — ответил он тихо, почти шёпотом, но каждое слово было отчеканено и ясно. — Её ещё нет. И я не знаю, будет ли она сегодня.

Он произнёс это без эмоций, просто констатируя факт, но в его голосе сквозь привычную маску безразличия пробивалась тревога.

Его слова повисли в воздухе между ними, холодные и тяжёлые, как камни. Они не принесли облегчения, лишь подтвердили её самые худшие опасения. Неопределённость была хуже, чем отказ. Она оставила её в подвешенном состоянии — между надеждой и отчаянием, в вечном ожидании, которое могло никогда не закончиться.

Библиотека Малфоев встретила их торжественной, почти церковной тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в огромном камине. Высокие потолки терялись в полумраке, а стены, уставленные книгами в одинаковых тёмных переплётах, казались безграничными. Воздух пах старым пергаментом, воском и лёгкой пылью — запахом знаний, хранимых веками, но лишённых тепла.

Они устроились за массивным дубовым столом, полированная поверхность которого отражала мерцание огня. Драко с привычной, почти ритуальной точностью расставил хрустальные бокалы — тяжёлые, с тонким изящным рисунком. Он наливал вино — густое, рубиновое, с глубоким бархатным ароматом, с видом знатока, оценивающего каждый миллилитр.

Гермиона взяла свой бокал, но не подносила его к губам. Она смотрела на тёмную жидкость, в которой играли отблески пламени, словно пытаясь разглядеть в ней ответы на свои невысказанные вопросы. Её пальцы сжали ножку бокала так крепко, что костяшки побелели.

Драко заметил её застывшую позу. Он поднял свой бокал и легонько, почти неслышно, чокнулся с её — тонкий хрустальный звон прозвенел, как колокольчик, нарушая тяжёлое молчание.

— Слушай, — произнёс он тихо, его голос приобрёл необычную для него мягкость. — Я понимаю... всё это. Он сделал небольшой жест рукой, охватывая и библиотеку, и особняк, и всю сложность ситуации. — Но от того, что ты будешь сидеть здесь, как на похоронах, и смотреть на вино, как на яд, она скорее не приедет.

Он сделал паузу, позволяя словам достигнуть её сознания.

— Давай договоримся. Ты... прекращаешь грустить. Хотя бы на сегодня. Хотя бы на этот вечер. А мы... — он обвёл взглядом Джинни и Пэнси, которые с интересом наблюдали за ними, — ...мы попробуем повеселиться. Как-нибудь. По-дурацки. Как это делают нормальные люди на каникулах. Договорились?

В его словах не было приказа. Это было предложение. Обычная просьба. Призыв сложить оружие перед лицом неопределённости и выбрать то, что было доступно здесь и сейчас — компанию, вино и веселье. Это был его способ сказать, что он понимает её боль, но не хочет позволить ей разрушить этот хрупкий, едва налаженный мир.

Вечер, вопреки всем ожиданиям Гермионы, прошёл на удивление легко. Вино смягчило острые углы, старые шутки, которые когда-то казались колкими, теперь вызывали смех, а не злость. Даже мрачные портреты предков Малфоев на стенах библиотеки казались менее осуждающими. Когда они наконец спустились в столовую, Гермиона чувствовала себя почти расслабленной — странное, сюрреалистичное ощущение в этих стенах.

И тогда произошло нечто, что окончательно сбило её с толку.

Нарцисса Малфой уже сидела во главе стола, безупречная и холодная, как всегда. Но когда её ледяной голубой взгляд упал на них, в нём не было привычного высокомерия или презрения. На её тонких, обычно плотно сжатых губах играла лёгкая, вежливая улыбка.

— Надеюсь, вы хорошо устроились? — спросила она, и её голос звучал ровно, без единой язвительной нотки. — Всем всего хватает? Если что-то потребуется — не стесняйтесь, скажите домовикам.

Она обвела взглядом каждого — Джинни, Пэнси, Гермиону — и её взгляд не задержался на Гермионе ни на секунду дольше, не выразил ни малейшего неодобрения. Он был просто вежливым. Тёплым. Насколько это вообще было возможно для Нарциссы Малфой.

Гермиона машинально кивнула, борясь с когнитивным диссонансом. Она чувствовала себя так, будто попала в параллельную вселенную, где законы физики и социальных взаимодействий работали с точностью до наоборот. Это не она. Это не может быть она.

Ужин прошёл в столь же неестественно вежливой атмосфере. Разговоры были лёгкими, нейтральными — о погоде, о предстоящем празднике, о книгах из библиотеки. Ни намёка на чистоту крови, на былые обиды, на политику. Это было так странно, что стало почти пугающим.

Когда последнее блюдо было унесено, Гермиона почувствовала, как её силы на исходе. Её психика, и так перенёсшая за день слишком много, сдалась под натиском этой сюрреалистичности. Ей нужно было бежать. В одиночество. В тишину. В место, где она могла бы переварить всё происходящее.

Она отодвинула стул и поднялась.

— Прошу прощения, — её голос прозвучал чуть хрипло. — Я... пожалуй, пойду. Всем доброй ночи.

Её слова повисли в воздухе. Нарцисса кивнула с той же ледяной вежливостью. Джинни подмигнула. Драко лишь слегка склонил голову. А Молли с материнской заботой обняла её.

И вот она уже шла по бесконечным коридорам, и её шаги звучали громко в давящей тишине. Ей не терпелось добраться до своей комнаты, нвбрать в ванну горячей воды и погрузиться в неё с головой, смывая с себя не только дорожную пыль, но и остатки этого выматывающего дня. Ей нужно было стереть всё это — вежливость Нарциссы, смех в библиотеке, призрачный запах в спальне и попытаться найти в этом всём хоть какой-то смысл. Или хотя бы уснуть.

Горячая вода и густая пена сделали своё дело — тяжёлые мысли начали расползаться, мышцы расслабляться, а сознание — погружаться в блаженное, пустое ничто. Гермиона уже почти перестала думать, позволив теплу и тишине смыть с себя напряжение этого бесконечно странного дня.

Но вдруг — шум.

Неясный, приглушённый, но абсолютно чужеродный в царящей тишине. Скрип двери и глухое ругательство.

Адреналин, острый и холодный, мгновенно вытеснил из вен всю расслабленность. Сердце ёкнуло и забилось с бешеной скоростью. Гермиона резко выпрямилась в ванне, вода хлынула через край.

Она не стала звать на помощь. Не стала спрашивать: «Кто здесь?». Какое-то первобытное чутьё подсказало ей действовать быстро и тихо. Она выскочила из ванны, не вытираясь, обернулась вокруг тела большим махровым полотенцем и, зажав его конец на груди, бесшумно выскользнула в спальню.

Комната была погружена в полумрак, освещённая лишь слабым светом из-под двери ванной. И в этом мраке, в самом центре комнаты, стояла она.

Беллатрикс.

Она стояла спиной к Гермионе, слегка покачиваясь, и тихо, но выразительно чертыхалась, пытаясь, судя по всему, снять с себя мантию. Движения её были размашистыми, неточными, лишёнными привычной змеиной грации. Мантия будто сопротивлялась ей, путаясь в её жестах.

— Проклятая... дрянь... — её голос, обычно такой чёткий и властный, сейчас был низким, хриплым и густо окрашенным тем сахарным, опасным хмелем, что не оставлял сомнений.

Она резко дёрнула за застежку, и мантия с шумом упала на пол. Беллатрикс пошатнулась от собственного усилия и едва удержалась на ногах, неуклюже развернувшись.

Их взгляды встретились.

Не надо было быть провидцем, чтобы понять — женщина была пьяна. Пьяна основательно. Её чёрные глаза были затуманены, а несфокусированный взгляд, скользил по Гермионе, будто не сразу узнавая её. Щёки пылали нездоровым румянцем, а губы были приоткрыты в растерянном полузевке. От неё пахло дорогим, выдержанным виски — терпким, обжигающим запахом, который перебивал даже аромат её духов.