Глава 32

Декабрьское утро выдалось хрустально-ясным и морозным. Солнце, бледное и зимнее, играло в инее на стрельчатых окнах Гриффиндорской башни, рассыпаясь тысячами алмазных бликов. Но в спальне для девочек царила атмосфера, далёкая от спокойной умиротворённости заснеженного пейзажа за окном. Воздух был густым от ароматов духов, лака для волос и лёгкого запаха нервного возбуждения.

День Святочного бала настал.

Гермиона, обычно такая собранная и практичная, с самого рассвета металась между шкафом и зеркалом, будто готовилась не к празднику, а к самому важному экзамену в жизни. Её пальцы, привыкшие уверенно листать страницы фолиантов, теперь никак не могли справиться с крошечными застёжками на платье и упрямыми прядями волос.

— Не могу поверить, что согласилась на это, — выдохнула она, в очередной раз безуспешно пытаясь заколоть непослушный локон. — Это же безумие какое-то. Абсолютное...

— Великолепие ты хотела сказать? — весело подхватила Джинни, вынырнув из облака лака для волос с кисточкой для макияжа в руке. Её рыжие волосы были уложены в элегантную, но игривую причёску с мелкими кудряшками, спадающими на плечи. — Перестань так нервничать, Гермиона! Ты выглядишь потрясающе. Просто дыши.

Она подошла к подруге и мягко, но настойчиво усадила её на табурет перед зеркалом.

— Джинни, я... — начала Гермиона, но та уже принялась уверенными движениями наносить на её лицо лёгкие, почти невесомые штрихи теней и румян.

— Никаких «но», — строго сказала Джинни, но глаза её смеялись. — Сегодня ты не Гермиона Грейнджер, отличница и борец за права домовых эльфов. Сегодня ты — богиня. И будешь вести себя соответственно.

Она взяла со столика флакон с духами, лёгкими, с ароматом зимних ягод и чего-то цветочного, и брызнула им на запястья Гермионы.

— А теперь главное — платье, — объявила Джинни, с торжественным видом доставая из чехла наряд.

Платье было не огненно-алым, как у Джинни, а глубокого, благородного цвета красного вина, с тончайшей серебряной вышивкой, мерцающей при каждом движении. Оно было элегантным, с открытыми плечами и мягко ниспадающим силуэтом, подчёркивающим каждую линию тела.

— Джинни... это... — Гермиона замерла, глядя на своё отражение. Она будто видела другого человека — загадочного, женственного, сияющего.

— Это — твоё оружие на сегодня, — улыбнулась Джинни, передавая Гермионе платье. — И поверь мне, оно сразит наповал.

За окном медленно сгущались сумерки, окрашивая снег в сиреневые и золотые тона. Где-то внизу, в Большом зале, уже начинали собираться первые гости, доносился приглушённый гул голосов и первые аккорды музыки. Предвкушение праздника витало в самом воздухе, смешиваясь с ароматом хвои и засахаренных апельсинов.

Гермиона сделала глубокий вдох, всё ещё не веря своему отражению. Тревога никуда не делась, но теперь её смешивалось с щемящим, трепетным волнением.

— Ну что, — выдохнула она, встречаясь взглядом с Джинни в зеркале. — Похоже, пора.

Спальня в башне Гриффиндора погрузилась в трепетную, почти священную тишину, нарушаемую лишь шелестом ткани и прерывистым дыханием Гермионы. Последняя застёжка на платье цвета красного вина щёлкнула с тихим, но окончательным звуком. Она сделала глубокий вдох, всё ещё не решаясь поднять взгляд на большое зеркало в резной раме. Сердце бешено колотилось, отдаваясь глухим стуком в висках.

Наконец, она заставила себя посмотреть.

И замерла.

В отражении стояла незнакомка. Девушка с глазами, сияющими как тёмный мёд, с кожей, оттенённой благородным бархатом платья, с губами, тронутыми лёгким румянцем. Серебряная вышивка мерцала при каждом движении, словно звёздная пыль, рассыпанная по ночному небу. Платье облегало её фигуру с изысканной простотой, подчёркивая каждую линию, каждую кривую с почти вызывающей элегантностью.

За её спиной раздался тихий, сдавленный звук.

Гермиона обернулась.

Джинни стояла на пороге, застыв с флаконом духов в одной руке и кисточкой для румян — в другой. Её рот был приоткрыт, а глаза — широко распахнуты от чистого, неподдельного изумления. Рыжие локоны, столь тщательно уложенные, казалось, замерли в воздухе.

— Матерь Мерлина... — наконец выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло, с придыханием. — Гермиона...

Она медленно, почти благоговейно, сделала шаг вперёд, отбрасывая на ходу свои принадлежности на ближайшую кровать.

— Я всегда знала, что под этими свитерами скрывается нечто... сногсшибательное, — продолжила Джинни, и в её глазах вспыхнул знакомый огонек, но теперь смешанный с искренним восхищением. — Но это... это за гранью.

Она обошла Гермиону кругом, оценивающе щурясь, как настоящий художник перед шедевром.

— Ты выглядишь так, будто только что сошла со страниц одного из тех гремучих романов, что мама прячет от меня под подушкой, — Джинни остановилась перед ней, и на её губах расплылась широкая, немного похабная улыбка. — Знаешь, тех, где героиня — роковая соблазнительница, а герой — закоренелый грешник, который падает к её ногам после одного только взгляда.

Она наклонилась чуть ближе, понизив голос до интимного, заговорщицкого шёпота.

— Если бы у меня были такие изгибы, как у тебя, я бы, чёрт возьми, никогда не носила ничего, кроме этого платья. Я бы завтракала, ужинала и сдавала экзамены в нём. Я бы заставила весь Хогвартс выть от желания.

Гермиона почувствовала, как жар заливает её щёки, но вместо смущения её вдруг охватил приступ смеха — лёгкого, счастливого, почти головокружительного.

— Джинни! — она попыталась сделать строгое лицо, но это не удалось. — Это ужасно пошло!

— Правда никогда не бывает пошлой, дорогая, — парировала Джинни, подмигивая. — Она просто... обезоруживающе эффектна. Теперь иди сюда, я кое-что забыла.

Она взяла с туалетного столика маленький флакон с золотистыми блёстками и легчайшим движением кисточки нанесла их на ключицы и плечи Гермионы.

— Чтобы сияла, как настоящая звёздочка, — пояснила она. — Ну, или как минимум — как самая опасная женщина на этом балу.

И в этот момент, под безудержный смех Джинни и собственное отражение в зеркале, Гермиона почувствовала, как последние остатки тревоги растворяются, уступая место чему-то новому, дерзкому и пьянящему — предвкушению ночи, полной тайн и возможностей.

Длинные коридоры Хогвартса, освещенные мерцающими гирляндами и парящими свечами, казались сегодня не просто проходами, а настоящей дорогой к чуду. Воздух был густым и сладким от аромата хвои, засахаренных яблок и праздничного волнения. Каждый шаг Гермионы в её платье отзывался мягким шелестом шелка по каменным плитам, словно сама ночь шептала ей вслед.

Они с Джинни шли плечом к плечу, но все взгляды — быстрые, украдкой, а то и откровенно заинтересованные, были прикованы к Гермионе. Шёпот бежал впереди них, как встревоженная стайка птиц:

«Это Грейнджер? Не может быть...»

«Боже, взгляните только на это платье...»

«Откуда у нее... эти изгибы?»

Гермиона чувствовала на себе тяжесть этих взглядов — любопытных, восхищенных, порой даже завистливых. Щёки её пылали, но она гордо держала голову высоко, как учила Джинни. Казалось, каждый сантиметр её кожи покалывало от осознания своей собственной силы, своей внезапной, оглушительной красоты.

Джинни, сияющая в своём алом наряде, как настоящая фея огня, наклонилась к ней, её голос прозвучал тихо, но с неподдельным восторгом:

— Видишь? Они все просто сходят с ума. А теперь представь, что будет, когда она тебя увидит. — На её губах играла хитрая, почти бесовская улыбка. — Беллатрикс. О, я бы отдала год запасов шоколадных лягушек, чтобы увидеть выражение её лица. Она сойдет с ума от ревности. Абсолютно и бесповоротно.

Она звонко рассмеялась, и её смех заставил пару первокурсников обернуться и замереть с открытыми ртами.

— Она всегда смотрела на тебя свысока, как на какую-то... книжную моль, –продолжала Джинни, её глаза сверкали азартом. — А сегодня... сегодня ты будешь королевой этого бала.

Гермиона позволила себе улыбнуться — медленно, загадочно, как, бывало, улыбалась сама Беллатрикс. Это новое выражение лица казалось чужим, но невероятно приятным.

— Может, хватит о ней? — мягко сказала она, но в её тоне не было прежней неуверенности. — Сегодняшний вечер — не о ней.

— Конечно, нет! –охотно согласилась Джинни, беря её под руку. — Сегодняшний вечер — о тебе. И о том, чтобы танцевать до упаду. И, возможно, свести с ума ещё пару-тройку человек. Для начала.

Впереди уже были видны распахнутые двери Большого зала, откуда лились потоки золотого света, музыка и гул восхищённых голосов. Гермиона сделала последний глубокий вдох, чувствуя, как трепетное волнение сменяется радостной, безрассудной решимостью. Она вошла в свет — не как заучка и незаметная девочка из Гриффиндора, а как загадочная незнакомка.

Большой зал сиял, словно гигантская драгоценность, оправленная в древние стены Хогвартса. Тысячи парящих свечей отбрасывали тёплый, мерцающий свет на гирлянды из серебряного дождика и алых лент, увивавших колонны. Сводчатый потолок, отражавший ясное зимнее небо, был усыпан звёздами, которые переливались в такт музыке, льющейся откуда-то сверху, словно сама магия рождала эти пленительные мелодии.

Гермиона и Джинни замерли на мгновение на пороге, ослеплённые великолепием. Воздух был густым и сладким от аромата засахаренных апельсинов, имбиря и чего-то неуловимого, праздничного — возможно, самого ожидания чуда.

Они направились к длинному столу, уставленному хрустальными бокалами с искрящимся пуншем, серебряными кувшинами с огуречным физзом и изысканными тарталетками, больше похожими на ювелирные украшения. Гермиона всё ещё чувствовала лёгкое головокружение от внимания, но теперь оно смешивалось с восторгом.

Их заметили почти сразу.

Через толпу, словно два тёмных паруса, плавно двигались Драко Малфой и Теодор Нотт. Драко был облачён в классическую мантию из чёрного бархата с серебряным шитьём, оттенявшим его бледную кожу и светлые волосы. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Гермионе, и в глубине его глаз вспыхнул быстро подавленный огонёк одобрения.

Но первым заговорил Тео. Он подошёл с той лёгкой, небрежной грацией, что всегда его отличала, и без лишних церемоний взял руку Гермионы. Его пальцы были удивительно тёплыми.

— Грейнджер, — произнёс он, и его голос, обычно насмешливый, сейчас звучал почтительно, с лёгкой долей искреннего восхищения. Он склонился и прикоснулся губами к её коже — лёгкий, почти воздушный поцелуй. — Позволь выразить свой восторг. Ты выглядишь... потрясающе. Буквально затмеваешь всё великолепие этого зала.

Он выпрямился, но его тёмные глаза продолжали удерживать её взгляд, полный нескрываемого интереса.

Джинни фыркнула, но было видно, что она довольна.

Драко, стоявший чуть поодаль, лишь слегка склонил голову, но в его взгляде читалось нечто большее, чем простая вежливость — некое глубокое, тихое удовлетворение.

В этот момент, под звуки музыки, в блеске тысяч свечей, под восхищённым взглядом Тео и молчаливым одобрением Драко, Гермиона почувствовала, как последние остатки сомнений растворяются.

Большой зал гудел от смеха, музыки и шепота шёлка, но для Гермионы всё вдруг замерло. Объятие Драко было твёрдым и уверенным, его бархатные мантии пахли морозным воздухом и дорогим древесным парфюмом. Он слегка наклонился, и его губы почти коснулись её уха. Тёплое дыхание обожгло кожу, а шёпот прозвучал как сокровенное заклинание:

— Я очарован тобой сегодня, Гермиона. Ты великолепна.

Он отстранился, и его серебристо-серые глаза сверкнули восхищением, которое он и не думал скрывать. Громче, чтобы слышали окружающие, он добавил с лёгкой улыбкой:

— Должен признать, у тебя безупречный вкус. Это платье... просто шедевр.

В его голосе звучала искренность, и Гермиона чувствовала, как тепло разливается по её щекам. Но почти сразу же это тепло сменилось ледяным ожогом — ощущением тяжёлого, пронизывающего взгляда, будто кто-то прикоснулся к её обнажённой спине лезвием кинжала.

Инстинктивно она повернула голову и встретилась глазами с Беллатрикс.

Тёмная ведьма стояла в стороне, у колонны, залитая трепещущим светом факелов. Её чёрная мантия сливалась с тенями, но лицо, бледное и резкое, было обращено прямо к Гермионе. В её глазах, тёмных и бездонных, как сама ночь за окнами, не было ни гнева, ни ярости — лишь холодная, хищная концентрация. Она не двигалась, не улыбалась, лишь смотрела — так пристально, будто разгадывала сложнейшую руну.

Казалось, даже шум бала притих вокруг этого немого поединка взглядов. Гермиона почувствовала, как по её спине пробежали мурашки, но она не отвела глаз. Гордость и вызов заставили её поднять подбородок и слегка улыбнуться — нежно, почти невинно.

Беллатрикс не дрогнула. Лишь уголок её рта дёрнулся в едва заметном, почти призрачном движении — улыбке.

Драко, следивший за этим молчаливым диалогом, сжал руку Гермионы чуть сильнее — не в страхе, а в солидарности. Он тоже видел. И понимал. Игра только начиналась.

Великолепие бала внезапно померкло, сменившись ледяной, пронизывающей реальностью. Звуки музыки, смеха, звон бокалов — всё это утонуло в гуле крови, застучавшей в висках у Гермионы. Она всё ещё стояла в объятиях Драко, но её сознание целиком принадлежало тому, что происходило в нескольких шагах от них.

Она видела, как ноздри Беллатрикс резко раздулись, словно у хищницы, учуявшей запах крови. Это было почти животное, примитивное движение, выдававшее бурю, бушующую под маской ледяного спокойствия. И Гермиона не просто видела это — она чувствовала это на своей коже. Каждый нервный окончание кричало об опасности, о нарушении незримой границы.

Это была не просто злость или досада. Это была ревность. Горячая, едкая, всепоглощающая. Она исходила от Беллатрикс волнами, почти осязаемыми, как испарения от яда. Она обволакивала Гермиону, липкая и удушающая, пытаясь просочиться под шелк её платья, обжечь обнажённые плечи, пометить её.

И в этот миг с Гермионой случилось нечто странное и пугающее. Её собственная воля, её гордость, её ясный ум — всё это вдруг отступило, смявшись под тяжестью этого первобытного, неоспоримого права, которое Беллатрикс предъявляла на неё одним лишь взглядом.

Она почувствовала себя собственностью. Её собственность.

Не человеком, не личностью, а вещью. Драгоценностью, которую потеряли и теперь видели в чужих руках. Игрушкой, которую у неё отняли. Это ощущение было таким ярким, таким физическим, что у Гермионы перехватило дыхание. Ей показалось, что на её запястье должны проступить синяки от невидимых пальцев, что на шее должна ощущаться тяжесть ошейника.

Она невольно отшатнулась, её спина на мгновение коснулась груди Драко, ища защиты, опоры. Платье, ещё несколько минут назад дарившее ей уверенность, теперь казалось лишь тонкой плёнкой, не способной укрыть от этого пронизывающего, собственнического взгляда.

Это было унизительно. Это было страшно. Но где-то в самых потаённых глубинах её существа, там, где даже до неё самой не доходил свет, шевельнулось что-то тёмное и порочное — крошечная искорка чего-то, что могло бы быть удовлетворением. И от этого стало ещё страшнее.

Нервное напряжение, исходившее от Гермионы, было почти осязаемым — тонкая, невидимая дрожь, бегущая по её коже под бархатом платья. Она всё ещё чувствовала на себе тяжёлый, собственнический взгляд Беллатрикс, будто невидимая метка, выжженная на самом её существе. Драко, чьи пальцы всё ещё легонько касались её руки, почувствовал это мгновенно. Его взгляд, ещё секунду назад мягкий и восхищённый, стал острым, оценивающим.

Он не стал спрашивать. Не стал утешать словами. Вместо этого его пальцы уверенно сомкнулись вокруг её запястья, тёплые и твёрдые.

— Выпей, — его голос прозвучал негромко, но с той непререкаемой интонацией, что не оставляла места для споров. Он подал ей бокал с золотистым пуншем, в котором пузырьки искрились, как расплавленное солнце. — Всё. До дна.

Гермиона машинально поднесла бокал к губам. Сладковато-пряная жидкость обожгла горло, разливаясь по телу волной тепла, которая на мгновение отогрела ледяные пальцы страха. Она сделала глоток, потом ещё один, и вот бокал уже был пуст.

Прежде чем она успела что-то сказать, Драко уже вёл её через толпу, его рука уверенно лежала на её спине. Музыка сменилась — теперь это был страстный, ритмичный вальс, полный скрытой энергии.

— Есть вариант, что Белла или даже Тео меня проклянут потом, — произнёс он, наклоняясь к её уху. Его губы почти касались её кожи, а голос был низким, уверенным, с лёгкой усмешкой. — Но первый танец — мой. Это не обсуждается.

И он ввёл её в вихрь танца.

Мир сузился до музыки, до сияния свечей, отражавшихся в его серебристых глазах, до твёрдой руки на её талии, ведущей её с такой уверенностью, будто они танцевали вместе всю жизнь. Пунш закружился в голове, смешиваясь с адреналином и внезапным, головокружительным освобождением. Она больше не чувствовала на себе взгляд Беллатрикс — только его взгляд, пристальный и полный одобрения.

— Двигайся, — прошептал он, и его пальцы слегка сжали её руку. — Забудь обо всех. Сейчас есть только танец.

И она забыла. Она отдалась музыке и его руководству, позволяя ему вести себя через зал, мимо удивлённых лиц, мимо тёмного, застывшего силуэта Беллатрикс у колонны. В этот миг она не была чьей-то собственностью. Она была просто Гермионой — танцующей, живой, свободной.

Последние аккорды вальса растворились в гуле голосов и смеха, оставив после себя лёгкое головокружение и учащённое биение сердца. Гермиона, всё ещё находясь в лёгких объятиях Драко, сделала шаг назад, её щёки пылали от танца. И в этот момент к ним, словно два ярких мазка на праздничном полотне бала, подошли Пэнси и Джинни.

Пэнси выглядела восхитительно. Её платье было коротким, дерзким, но исполненным с таким вкусом, что оно избегало вульгарности, лишь подчёркивая её длинные ноги и хрупкие плечи. Ткань цвета тёмного сапфира переливалась при каждом движении, словно крыло бабочки. Но главное — то, как она стояла рядом с Джинни: их плечи почти соприкасались, пальцы сплетены в немом, но красноречивом единстве. Они были живым воплощением неожиданного союза, вызовом, брошенным всем условностям.

Пэнси оценивающе скользнула взглядом по Гермионе, и на её идеально подведённых губах появилась хитрая, одобрительная улыбка.

— Так-так, — протянула она, и её голос звучал томно и игриво. — Грейнджер, если бы я знала, что под этими толстовками и свитерами ты скрываешь такое... я бы, пожалуй, гораздо пристальнее интересовалась нашими общими занятиями по зельеварению. Ты выглядишь так, что у меня, кажется, перехватило дыхание. И, поверь, это говорит тот, кто знает толк в том, как лишать людей дара речи.

Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом, и добавила с притворной задумчивостью:

— Драко, старина, ты уверен, что вы с Тео справитесь с такой... ну, ты понял? Кажется, вам потребуется подкрепление.

Джинни, стоявшая рядом, фыркнула и без церемоний толкнула Пэнси локтем в бок.

— Паркинсон, хватит! — прошипела она, но в её глазах сверкала весёлая искорка. — Ты сейчас доведёшь её до румянца, который будет видно даже из Шотландии. И потом, это я должна была сказать что-то пошлое первой!

Гермиона рассмеялась — лёгкий, счастливый звук, который вырвался сам собой. Напряжение окончательно покинуло её. Она видела восхищение в глазах Пэнси, поддержку в взгляде Джинни и молчаливое, но тёплое одобрение Драко.

— Спасибо, Пэнси, — сказала она, всё ещё смеясь. — Выглядеть так, чтобы у тебя перехватило дыхание, — это, наверное, высший комплимент. Джинни, не обижай её. Она мне нравится.

В этом странном квартете — бывшая заклятая соперница, лучшая подруга, наследник древнего рода и она сама было что-то новое, хрупкое и невероятно прекрасное. Как будто старые распри растворились в магии рождественской ночи, уступив место чему-то гораздо более интересному.

Несмотря на лёгкость смеха и блеск в глазах друзей, под грудью у Гермионы всё туже сжимался холодный, тревожный узел. Веселье Пэнси, язвительная нежность Джинни, спокойная уверенность Драко — всё это стало казаться ей театральной декорацией. Ей внезапно захотелось тишины, темноты, укрытия от сотен глаз, жадно ловящих её новый образ.

Сославшись на духоту, она с лёгкой улыбкой отстранилась от компании и скользнула вглубь зала, к арочным проёмам, ведущим в один из затемнённых альковов. Здесь, в тени тяжёлых бархатных занавесей, пахло старым камнем и воском. Свет сюда доносился приглушённый, разбитый тенями на причудливые узоры.

Она прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза, пытаясь заглушить навязчивый гул голосов и музыки. И в этот миг тишины она ощутила — присутствие. Оно возникло внезапно, беззвучно, как сдвиг в самой атмосфере. Холодок пробежал по её спине, заставив сердце учащённо забиться.

Гермиона резко обернулась.

Из тени, словно материализовавшись из самого мрака, выплыла Беллатрикс. Её чёрная мантия не шелестела, а будто поглощала свет и звук. Она стояла неподвижно, и лишь её глаза — два угля в бледной маске лица — пылали сосредоточенным, невероятно интенсивным вниманием.

— Не стоит прятаться, — её голос прозвучал тихо, но с той самой металлической ноткой, что впивалась в самое нутро. — Такое... великолепие... создано для того, чтобы его видели.

Она сделала медленный, почти змеиный шаг вперёд. Её взгляд скользнул по фигуре Гермионы, плавный и всеохватывающий, будто физическое прикосновение.

— Признаю, — продолжила Беллатрикс, и в её тоне появилась странная, искривлённая почтительность. — Я недооценила тебя. Глупо с моей стороны, конечно. Ты потрясающе выглядишь.

Она чуть склонила голову, и на её губах появилась улыбка — не добрая и не злая, а оценивающая, как у коллекционера, нашедшего редчайший экспонат.

— Ты великолепна, Гермиона Грейнджер. Поистине, великолепна. И это... беспокоит.

Воздух между ними сгустился, стал тягучим и горьким от невысказанных обвинений и тлеющей ревности. Гермиона чувствовала её на себе — этот тяжёлый, собственнический взгляд, который, казалось, оставлял синяки на её коже даже на расстоянии. И что-то в ней, то ли усталость от вечной игры, то ли отголосок той безумной смелости, — вдруг сорвалось с цепи.

Она выпрямилась, отстранившись на полшага, но не разрывая зрительного контакта. Её глаза, обычно такие ясные и умные, теперь горели тёмным огнём.

— Ты ревнуешь, — произнесла она, и это не был вопрос. Это был приговор, вынесенный твёрдым, безжалостным тоном. — Ревнуешь так, что аж тошнит. Видишь меня с кем-то другим и сходишь с ума. Потому что для тебя я вещь. Игрушка. Собственность.

Она сделала шаг вперёд, её голос понизился до страстного, обжигающего шёпота.

— Но знаешь что? Будь у тебя хоть капля смелости... хоть крупица той храбрости, что ты проявляешь в бою... чтобы признаться самой себе в своих же чувствах...

Она замолчала на мгновение, её грудь высоко вздымалась. В её словах была не злость, а скорее горькое, почти отчаянное разочарование.

— ...я была бы твоей. И только твоей. Добровольно. Полностью. Без всяких этих игр, без попыток прижать меня силой или запугать. Ты могла бы иметь всё. Но ты...

Гермиона покачала головой, и в её взгляде промелькнула жалость, что, наверное, ранила Беллатрикс больнее любого проклятия.

— ...ты слишком труслива для этого. Тебе проще прятаться за гнев, за высокомерие, за маску безумия, чем признать, что ты можешь чего-то хотеть. По-настоящему.

Тишина в алькове стала густой, тягучей, словно воздух перед грозой. Слова Гермионы повисли между ними — дерзкие, отточенные, как лезвие, и обжигающие своей обнажённой правдой. Она сама едва осознавала, что говорит; эти слова шли не из головы, а из самой глубины её существа, из того тёмного уголка, куда прорвалось осознание власти, которую она вдруг обрела над этой женщиной.

Она видела, как в глазах Беллатрикс что-то надломилось. Не гнев, не ярость — нет. Нечто более глубокое и куда более опасное. Шок. Чистейший, бездонный шок, смешанный с чем-то, что напоминало боль. Её идеально выстроенная маска высокомерия и превосходства дала трещину, и на мгновение Гермиона увидела то, что скрывалось за ней — незащищённую, испуганную страсть.

Беллатрикс замерла, будто её поразило заклятие Петрификус Тоталус. Её губы чуть приоткрылись, но не издали ни звука. В её тёмных, всегда таких бездонных глазах, промелькнуло нечто дикое, почти животное — признание. Признание в той самой правде, что только что швырнула ей в лицо Гермиона.

И в этот миг Гермиона поняла всю полноту своей силы. Она не отступила, не опустила взгляд. Напротив, её собственная грудь вздымалась от адреналина, а в жилах пылал огонь, смелый и опьяняющий.

— Но ты никогда не спустишься со своих небес, не так ли, Беллатрикс? — продолжила она, и её голос прозвучал тише, но с убийственной чёткостью. — Не унизишься до того, чтобы признать, что ты, чистокровная волшебница из древнейшего рода, можешь желать... смертную. Грязнокровку. Ту, кого ты презирала. Тебе проще ревновать, злиться и пытаться владеть молча, из тени, чем просто... признаться. Себе и мне.

Она видела, как с каждым её словом Беллатрикс буквально сжимается внутри, будто от физической боли. Но Гермиона не остановилась. Она сделала последний, решительный шаг вперёд, сократив и без того крошечное расстояние между ними.

— Так что да, — выдохнула она почти шёпотом, её губы оказались в сантиметрах от окаменевшего лица Беллатрикс. — Я могла бы быть твоей. Но я не буду. Потому что ты... слишком труслива для этого.

И с этими словами, на которые у неё хватило духа, которого она сама от себя не ожидала, Гермиона резко развернулась. Шёлк её платья свистнул в воздухе, как выдох. Она не оглядывалась. Она просто ушла — оставив Беллатрикс стоять в одиночестве в тёмном алькове, разбитую и потрясённую до самого основания её тёмной, исковерканной души.