Глава 31

Кабинет директора Хогвартса тонул в мягком, задумчивом свете, что лился из высоких арочных окон, окрашивая пыльные фолианты в золото и пурпур. Запах старого дерева, воска для полов и слабый, горьковатый аромат чая висел в воздухе. Изумрудные огни камина погасли, оставив лишь облачко золотистой пыли, медленно оседающее на ковер.

Минерва МакГонагалл сидела за своим массивным дубовым столом, руки сложены перед собой. Её взгляд, острый и проницательный, даже сквозь стекла очков, переходил с Беллатрикс на Гермиону и обратно.

– Ну что ж, – её голос, обычно такой четкий и сухой, сейчас звучал чуть приглушенно. – Как все прошло?

Беллатрикс ответила первой. Её тень, отброшенная на стену с полками книг, казалась большой и зловещей.

– Удачно, директор, – её слова прозвучали гладко и почти бесстрастно, словно она зачитывала доклад. – Министр получил все, что требовалось. Никаких... осложнений.

Её взгляд на мгновение задержался на Гермионе, быстрый, как укол иглы, и тут же отвелся в сторону.

Минерва медленно кивнула, её взгляд изучающе остановился на Гермионе.

– Мисс Грейнджер? Вы согласны?

Гермиона сделала небольшой шаг вперед. Она все еще чувствовала под ногами зыбкую почву минувшего дня, но голос её прозвучал ровно.

– Да, профессор. Все прошло... так, как и ожидалось.

Наступила короткая пауза, наполненная тиканьем старинных часов на каминной полке.

– Очень хорошо, – наконец произнесла МакГонагалл. – Миссис Блэк, вы свободны. Благодарю вас за содействие.

Беллатрикс склонила голову в едва уловимом, почти издевательском поклоне. Её мантия шелестнула, как крылья летучей мыши, когда она развернулась и направилась к двери. Она вышла, не оглянувшись, и дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком.

Гермиона осталась стоять посредине комнаты, внезапно ощущая, как тишина кабинета смыкается вокруг нее, густая и вопрошающая.

Минерва сняла очки и принялась методично протирать их уголком своей мантии.

– Я вижу вы хотите что-то спросить, мисс Грейнджер, – сказала она, и её голос смягчился, утратив официальные нотки. – Пожалуйста, присаживайтесь, я вас слушаю.

Кабинет директора погрузился в глубокую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине. Пламя отбрасывало тревожные тени на стены, уставленные фолиантами в потертых переплетах, и на строгое лицо Минервы.

– Профессор, – начала она, тщательно подбирая слова, – я не сомневаюсь в компетенции... мисс Блэк. Но с начала года, меня мучает вопрос как Совет мог одобрить её назначение?

Минерва отложила перо, которым делала пометки на пергаменте. Её пальцы, тонкие и жилистые, на мгновение сомкнулись в замок. В её глазах, обычно таких ясных и непоколебимых, мелькнула тень усталости.

– Совет, моя дорогая, как и я, – произнесла она медленно, – не является единственным органом, принимающим решения. Существуют... более высокие инстанции. Инстанции, чьи мотивы не всегда лежат на поверхности и не всегда поддаются простому объяснению.

Она подняла взгляд на Гермиону, и в нём читалось понимание её сомнений.

– И да, – продолжила МакГонагалл, её голос приобрёл лёгкую, почти металлическую твёрдость, – я не могу игнорировать тот факт, что, несмотря на всё... прошлое... мадам Блэк демонстрирует исключительное мастерство в преподавании Зельеварения. Её методы... неортодоксальны, но эффективны. Ученики, которые боялись её больше, чем боггартов, теперь показывают поразительные результаты на практических занятиях.

Гермиона почувствовала, как холодок пробежал по её спине. Слова директора не развеяли её тревогу, а лишь придали ей новый, более масштабный и зловещий оттенок. «Более высокие инстанции» – это звучало так, как будто судьбу Хогвартса решили где-то в тёмных кабинетах Министерства.

– Я понимаю, – наконец выдохнула она, хотя понимания не было. Была лишь покорность перед системой, которую она всегда уважала. – Спасибо, что уделили время, профессор МакГонагалл. Я... ценю вашу откровенность.

Минерва кивнула, и её взгляд смягчился, на мгновение вернувшись к привычной строгой доброте.

– Всегда рада помочь, мисс Грейнджер. Ваша бдительность делает вас выдающейся ученицей. Просто помните, что не все битвы стоит вести в лоб. Иногда мудрость – это знать, когда наблюдать.

– Постараюсь помнить, – с лёгким наклоном головы ответила Гермиона. – Хорошего вам вечера, профессор.

– И вам, мисс Грейнджер.

Гермиона развернулась и вышла из кабинета, притворив за собой тяжёлую дубовую дверь. Тихий щелчок замка прозвучал как точка в разговоре, который породил лишь новые вопросы.

Коридоры Хогвартса в этот час были пустынны и погружены в туманную синеву сумерек. Лишь отблески факелов дрожали на полу, словно золотые маковые зерна. Гермиона шла, почти не замечая пути, всё ещё переваривая тяжёлый разговор с директором, когда из ниши, скрытой тяжёлым гобеленом с вытканными единорогами, появилась женщина.

Это была Кассиопея Блэк. Женщина с лицом строгой красоты, и глазами цвета оникса. Она была облачена в тёмно-зелёные бархатные одежды, и её серебристые волосы были убраны в сложную, но элегантную причёску.

– Мисс Грейнджер, – её голос прозвучал мягко, словно шорох шёлка. – Какая неожиданная и приятная встреча.

Гермиона замедлила шаг, насторожённая, но любопытство взяло верх над осторожностью.

Кассиопея улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок, делая выражение лица неожиданно тёплым.

– Ты выглядишь так, будто только что сразилась с целым легионом боггартов. Не откажешься разделить со мной чай? Мои покои совсем рядом. Не бойся, – она тихо рассмеялась, увидев мгновенную тень тревоги на лице Гермионы, – на этот раз она не ворвётся. Дверь мы запрём.

Что-то в спокойной уверенности Кассиопеи заставило Гермиону кивнуть. Возможно, усталость, возможно – желание отдалить возвращение в шумную гостиную Гриффиндора, где её непременно стала бы расспрашивать Джинни.

– Буду рада, – ответила Гермиона, и её собственный голос показался ей немного хриплым.

Покои Кассиопеи дышали не мрачной роскошью, а скорее затворнической, учёной элегантностью. Воздух был напоён ароматом сушёных трав, старого пергамента и слабого, тонкого запаха ладана. Книги лежали не только на полках, но и на низком столике, и даже на подлокотниках глубокого, удобного кресла у камина. Вместо портретов предков на стенах висели звездные карты и сложные астрономические схемы, мерцающие золотыми чернилами.

Кассиопея взмахнула палочкой, и на столике появился серебряный поднос с фарфоровым чайником и двумя изящными чашками.

– Присаживайся, дорогая, – сказала она, указывая на кресло. – Чай из шалфея и добавление щепотки лунной пыли. Отлично прочищает ум и успокаивает нервы.

Дверь действительно тихо закрылась, и Гермиона услышала тихий щелчок замка. Не тот угрожающий звук, что сопровождал Беллатрикс, а скорее обнадёживающий – знак приватности, а не заточения.

Она приняла чашку, ощущая тепло сквозь тонкий фарфор.

В этой комнате, наполненной тихим знанием и покоем, тревоги, интриги Министерства и даже тень Беллатрикс казались на мгновение далёкими и призрачными. И Гермиона, наконец, позволила себе расслабиться – всего на одну чашку чая.

Комната тонула в мягком, янтарном свете настольной лампы в форме совы, отбрасывающей кружевные тени на стены с картами звёздного неба. Воздух был густым и сладковатым от аромата чая, запах стоял волшебным. Гермиона держала фарфоровую чашку, согревая ладони о её тонкие стенки, и чувствовала, как странное спокойствие постепенно разливается по её уставшему телу.

Кассиопея сидела напротив, её поза была непринуждённой, но полной врождённого достоинства. Она наблюдала за Гермионой поверх чашки, её взгляд был внимательным, но лишённым осуждения.

– Ну, расскажи, дорогая, как прошло ваше маленькое... путешествие в Министерство? – спросила она, и её голос звучал как тёплое бархатное одеяло.

Гермиона опустила глаза на золотистую жидкость в чашке.

– Всё прошло... хорошо, – начала она медленно. – Министр получил то, что хотел.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, чувствуя лёгкое головокружение от смеси усталости и странной откровенности, которую навевала эта комната и эта женщина.

– И я... я сделала кое-что. Возможно, безрассудное.

Кассиопея мягко кивнула, побуждая её продолжать.

– Я попросила министра Бруствера... о помиловании, – выдохнула Гермиона, слова вырывались наружу, как будто она долго держала их запертыми. – О пересмотре дела мистера Малфоя. Старшего.

Она рискнула поднять взгляд, ожидая увидеть удивление или неодобрение. Но лицо Кассиопеи оставалось спокойным, лишь в глубине её карих глаз вспыхнул крошечный огонёк интереса.

– Люциус, – произнесла она задумчиво, растягивая имя, как будто пробуя его на вкус. – Смелый шаг, милая. Очень смелый. Что же побудило тебя к такому... жесту милосердия?

Гермиона сжала чашку чуть сильнее.

– Драко, – прошептала она. – Я видела, как он... изменился. После всего. И я видела, как он страдает. Не только из-за того, что случилось, но и из-за того, что его отец... Она замолчала, ища нужные слова. – Он несёт на себе это бремя. И оно его ломает. Я подумала... может быть, если вернуть ему отца, у него появится шанс. Я считаю, что все заслуживают второго шанса.

Она ожидала вопросов, сомнений, возможно даже лёгкой насмешки над её наивностью. Но вместо этого Кассиопея медленно улыбнулась, и её улыбка была подобна первому лучу солнца после долгой ночи – тёплой и неожиданной.

– Какая редкая и прекрасная вещь, – произнесла она тихо, почти с благоговением. – Сострадание, проявленное к людям, которые принесли вам столько боли. Это требует невероятной силы духа, Гермиона. И глубины сердца, которую мало кто способен по-настоящему оценить.

Она отпила глоток чая, её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела куда-то далеко, в прошлое или будущее.

– Ты поступила не просто правильно, милая. Ты поступили по-настоящему благородно. И не сомневайся – Вселенная всегда возвращает такие долги. Возможно, не сразу и не так, как мы ожидаем... но возвращает.

Гермиона почувствовала, как невидимый камень свалился с её души. В тихих стенах этих покоев, в компании этой необычной женщины, её поступок вдруг перестал казаться безрассудством. Он приобрёл вес. Значение. И впервые за долгое время она почувствовала не тревогу, а спокойствие.

Тишина в комнате стала гуще, насыщенней, наполненной невысказанным. Только треск поленьев в камине нарушал её, да лёгкий шелест страниц старинного фолианта на полке, будто сама книга вздохнула. Свет лампы смягчал черты лица Кассиопеи, делая их похожими на портрет, написанный талантливым, но меланхоличным мастером.

Она поставила чашку на блюдце. Звон, тонкий и хрустальный, прозвенел неожиданно громко.

– Милая Гермиона, – начала Кассиопея, и её голос приобрёл новую, пронзительную глубину. – Ты потрясающий человек, я смотрю на тебя и вижу... вижу, как в твоих глазах разгораются звёзды, когда речь заходит о ней. Как твои пальцы непроизвольно сжимаются, будто пытаясь удержать мимолётное прикосновение. Я вижу, чьё имя отзывается эхом в твоём сердце. И оно принадлежит Блэк.

Она сделала паузу, позволив словам повиснуть в воздухе, тяжёлым и значимым, как свинцовые печати.

– Увы, не мне.

Гермиона замерла, чашка в её руках внезапно показалась ледяной. Она хотела что-то сказать, возразить, но слова застряли в горле, спутанные и беспомощные.

Кассиопея улыбнулась, но в этой улыбке была бездна смирения и лёгкой, давней грусти.

– Я восхищаюсь тобой, Гермиона Грейнджер. Твоим умом, что острее любого клинка. Твоей храбростью, что прочнее адаманта. И твоим безумным, пылающим словно кометой сердцем, что способно полюбить даже то, что должно бы его уничтожить.

Она поднялась с кресла, её тень, высокая и изящная, легла на звездные карты на стене, на мгновение затмив собою целые созвездия.

– Я могла бы дать тебе многое, – продолжила она, и в её голосе зазвучала тихая нежность. – Покой. Безопасность. Знания, что копились годами. Я могла бы одарить тебя таким пониманием магии, о котором ты и не мечтала. Мы могли бы вместе читать звёзды, как открытую книгу, и ты нашла бы в них ответы на вопросы, которые даже не успела задать.

Она сделала шаг вперёд, но не для того, чтобы сократить расстояние, а скорее, чтобы подчеркнуть непреодолимую пропасть между «могли бы» и «существует».

– Но я вижу твой выбор. Читаю его в каждом твоём вздохе, в каждом вздрагивании ресниц. И я... уважаю его.

Гермиона увидела, как на мгновение что-то дрогнуло в её глазах – вспышка настоящей, неприукрашенной боли.

– Я не буду претендовать на то, что уже отдано другой. Как бы горько мне ни было осознавать, что счастье, которое я могла бы предложить, останется невостребованным.

Она повернулась к окну, за которым уже была ночь.

– Мои чувства – моя крепость. И моя темница. И я не стану делать их тюрьмой для тебя.

В этих словах не было упрёка. Лишь печальное, величественное принятие. И в этой печали была такая сила, что Гермиона впервые за весь вечер почувствовала не облегчение, а острое, щемящее сожаление о каком-то ином, не случившемся будущем, что навсегда останется запертым в стенах этой тихой комнаты со звёздами на стенах.

Тишина в комнате Кассиопеи внезапно стала давящей. Гермиона ощутила, как жар разливается по её щекам, а кончики пальцев похолодели. Неловкость, острая и колючая, сковала её, заставила опустить взгляд на узор ковра, где причудливо сплетались серебряные нити. Она сглотнула, но ком в горле не исчез.

– Простите, я... – начала она, но слова застряли, спутанные и неуместные.

Кассиопея мягко подняла руку, останавливая её. Её жест был не повелительным, а успокаивающим, словно она убаюкивала встревоженную девушку.

– Не извиняйся милая, – её голос прозвучал как бархат, глухой и умиротворяющий. – Истинные чувства не требуют извинений. Они просто... существуют. Как погода за окном. Как течение звёзд.

Она подошла ближе, и от неё пахло сушёным шалфеем и старыми чернилами.

– И знай, – продолжила она, и в её глазах, цвета темного шоколада, не было ни капли упрёка или обиды, – это ничего не изменит в моём к тебе отношении. Моё восхищение твоим умом, моя признательность за твою доброту к нашему... сложному дому... моя теплота к тебе лично – всё это останется таким же трепетным и нерушимым. Ты для меня – редкий и драгоценный свиток, который читаешь и перечитываешь, каждый раз находя новую глубину.

Гермиона подняла на неё глаза и увидела там такую искреннюю, такую безоговорочную привязанность, что её собственная неловкость начала таять, уступая место чему-то тёплому и щемящему.

– Спасибо, – прошептала она, и это было единственное, самое честное слово, которое она нашла. – За чай. И... за понимание.

Кассиопея кивнула, и на её губах играла лёгкая, печальная улыбка.

– Всегда рада видеть тебя в своих покоях, Гермиона. Дверь для тебя открыта.

Путь к гриффиндорской башне показался Гермионе бесконечно длинным и извилистым. Каменные стены, обычно такие привычные и надежные, сейчас будто плыли в полумраке, искажаясь и наклоняясь. Её сердце колотилось где-то в горле, неровно и громко, а в голове стоял густой, непроглядный туман. Мысли, обрывки фраз, образы – всё сплелось в один клубок, который не поддавался распутыванию.

Но даже в тишине коридоров эхо слов Кассиопеи и тень другой Блэк, тёмной и магнитной, продолжали танцевать в её сознании, не давая покоя.

Гермиона решила проветрить голову и ничего лучше не придумала как покурить.

Астрономическая башня возвышалась над спящим Хогвартсом, как каменный палец, указующий в звёздную бездну. Ночной ветер, пронизанный зимней свежестью и горьковатым дымком далёких холмов, гулял по её открытой площадке, заставляя факелы в железных держателях трепетать и метать беспокойные тени. Гермиона, закутавшись в тёплый плащ, присела на парапет, доставая сигарету – единственную свою слабость, по мимо Беллатрикс.

Первую затяжку ветер едва не сорвал с губ, но потом дым смешался с туманом, создавая призрачные узоры в холодном воздухе. Она зажмурилась, пытаясь прогнать навязчивые образы: пронзительный взгляд Кассиопеи, ледяную усмешку Беллатрикс, тяжёлый, полный скрытых смыслов взгляд министра...

Внезапно скрипнула дверь. Гермиона обернулась, сжимая сигарету в пальцах.

На пороге стоял Драко Малфой. Его светлые волосы были растрепаны ветром, а плечи опущены под невидимой тяжестью. Он не увидел её сразу, слившись с тенью у входа, и просто подошёл к противоположному парапету, уставившись в ночь. Лунный свет серебрил его профиль, делая его удивительно молодым и беззащитным.

Он что-то пробормотал себе под нос. Всего пару слов, но ветер донёс их до Гермионы:

– ...навсегда...

Она откашлялась, тихо. Драко вздрогнул и резко обернулся, его рука инстинктивно рванулась к палочке. Увидев её, он замер, и на его лице мелькнула сложная гамма чувств: удивление, досада, стыд.

– Гермиона, – произнёс он глухо. – Я... не знал, что здесь кто-то есть.

– Я вижу, – тихо ответила Гермиона, делая ещё одну затяжку. Дым выходил клубами, растворяясь в темноте. – Не можешь уснуть?

Он пожал плечами, отворачиваясь. Но напряжение в его спине, в сжатых кулаках выдавало его.

– Просто... мысли, – буркнул он после паузы. – Ничего важного.

Тишина повисла между ними, напряжённая, но не враждебная. Не та, что была раньше.

– Они говорят, что мы – кем родились, тем и умрём, – вдруг сказал Драко, и его голос прозвучал с горькой, почти отчаянной откровенностью. Он всё ещё не смотрел на неё. – Пожиратели. Слуги Тёмного Лорда. Клеймо на всю жизнь. Никакого искупления. Никакого... будущего. Просто вечное клеймо позора, которое мы передадим своим детям, если они вообще родятся.

Гермиона подошла к нему, не спеша, давая ему время отступить, отвергнуть её. Но он не двинулся с места, лишь его дыхание стало чуть чаще.

Она остановилась рядом и, не говоря ни слова, просто обняла его. Он напрягся всем телом, как ошпаренный, готовый оттолкнуть, зашипеть, укусить. Но она не отпускала, её объятие было тёплым и непоколебимым, как земля под ногами.

– Драко, – прошептала она ему на ухо, и её голос прозвучал тихо, но с хитрой, почти колдовской уверенностью. – Скоро всё изменится. Поверь мне.

Он замер, не в силах вырваться, не в силах поверить.

– Что? – выдохнул он, и в его голосе была не надежда, а страх.

– Просто поверь, – повторила она, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть ему в глаза. В её взгляде не было жалости. Была твёрдая, сияющая уверенность. – Скоро. Ты увидишь.

Она не стала говорить больше. Не стала раскрывать свой разговор с министром. Пусть это останется сюрпризом. Пусть это будет тем лучом света, что прорвётся сквозь его ночь внезапно, без предупреждения. Она лишь сжала его руку.

Ночной ветер на Астрономической башне продолжал свой нескончаемый монолог, завывая в каменных арках и трепля полы их мантий. Гермиона сделала последнюю, глубокую затяжку, позволяя горьковатому дыму жечь лёгкие, очищая их от тяжёлых мыслей. Драко, стоявший рядом, сморщил нос с выражением брезгливой досады, столь знакомым по их школьным годам.

– Грейнджер, это отвратительно, – проворчал он, отмахиваясь от дымного шлейфа изящным движением руки. – Ты губишь свои лёгкие, и пахнешь, как дракон после сытного обеда. Брось эту дурацкую привычку.

Гермиона позволила себе ленивую, почти незаметную улыбку. Кончик её сигареты тлел алым угольком в полумгле, словно крошечная, порочная звезда.

– Ворчишь точь-в-точь как мама Уизли, – парировала она, но всё же потушила окурок о холодный камень парапета. Пепел унёс ветер. – Не беспокойся. Скоро всё... устаканится. И мне больше не понадобится.

Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то твёрдое, обещающее. Что-то, что заставило его на мгновение замолчать.

Но затем он фыркнул, отводя взгляд к тёмному силуэту Запретного леса.

– Ладно. Обещай, что бросишь. – в его голосе прозвучала неожиданная, почти детская настойчивость.

– Обещаю, – легко согласилась она, и на этот раз в её тоне не было и тени насмешки.

Наступила короткая пауза, заполненная лишь шёпотом ночи. Затем Драко бросил на неё искоса оценивающий взгляд.

– Ну, а к балу готова? – спросил он, и в его интонации снова появились знакомые нотки светского, почти автоматического любопытства. – Твой наряд соответствует грандиозному событию, а настрой?

Гермиона издала короткий, сдавленный звук, нечто среднее между смешком и стоном. Она обхватила себя за плечи, будто внезапно почувствовала холод.

– Честно? – она повернулась к нему, и в её карих глазах читалась неподдельная усталость. – Я не готова совершенно. Я вообще не понимаю, зачем согласилась идти с Ноттом. Это была какая-то мгновенная, идиотская слабость. Он спросил, а я... я просто кивнула.

Она провела рукой по лицу, смазывая усталость.

– Он... увлечённый. Говорит только о чистокровности и о том, как его семья «пережила невзгоды». Это скучно. И откровенно тягостно. Я бы лучше с тобой пошла, – она бросила это небрежно, как нечто само собой разумеющееся.

Звезды, холодные и безучастные свидетели стольких человеческих драм, мерцали чуть мягче, а ветер сменил свой пронзительный вой на терпеливый, убаюкивающий шепот. Гермиона, всё ещё чувствуя на губах горьковатый привкус дыма, позволила плечам опуститься, сбросив маску уверенности, которую носила весь день.

– Я... я согласилась пойти с Ноттом только затем, чтобы позлить Беллатрикс, – призналась она, и голос её прозвучал устало и смущённо. – Это казалось такой остроумной, такой дерзкой идеей – пойти на бал с тем, кого она презирает. Но теперь... теперь это кажется просто глупым. Детским бунтом, который лишь создаёт новые проблемы.

Она замолчала, глядя на тёмный контур Запретного Леса, и в её глазах отразилась вся тяжесть накопившейся усталости и путаницы.

– Мне тяжело, Драко, – прошептала она, и это признание стоило ей больших усилий. – Всё запуталось. Министерство, её взгляды... а теперь ещё и этот дурацкий бал. Я будто играю в десяток игр одновременно и уже не помню правил ни в одной.

Драко не ответил сразу. Вместо этого он сделал шаг вперёд и, после мгновения колебания, обнял её. Его объятие было неожиданно твёрдым и надёжным, в нём не было ни намёка на былую насмешку или превосходство. Только тихая, непоколебимая поддержка.

– Эй, – он произнёс это слово прямо у неё уха, и его голос, обычно такой резкий, теперь звучал нежно. – Всё будет хорошо. Слышишь?

Он слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, и в его бледных глазах горела решимость.

– Мы отлично проведём время. Забудем про Нотта, про Беллатрикс, про всех. Мы будем танцевать до тех пор, пока у нас не заболят ноги. Будем смеяться так громко, что Филч прибежит с метлой. Мы будем пить огуречный физз с эльфийским ликёром, и ты будешь говорить, что это отвратительно, но выпьешь всё равно.

На его губах играла лёгкая мальчишеская улыбка, которую она видела так редко.

– А потом... потом будет Рождество. Пахнущее имбирным печеньем и ёлочной хвоей. С подарками, которые заставляют сердце биться чаще. С глинтвейном у камина. И всё это... всё это будет хорошо. Я обещаю.

В его словах не было пустых обещаний. Была простая, несокрушимая уверенность в том, что даже самая тёмная ночь рано или поздно уступит место рассвету. И Гермиона, прижавшись лбом к его плечу, позволила себе в это поверить. Хотя бы на одну эту звёздную ночь.

Ночь на башне казалась теперь не бездной одиночества, а тёмным бархатным пологом, укрывающим их от всего мира. Даже звёзды, казалось, приблизились, чтобы подслушать этот разговор, и их холодный блеск смягчился, стал почти дружелюбным. Драко не отпускал её руки, его пальцы всё ещё согревали её холодные пальцы, и в его глазах, обычно таких насмешливых и холодных, плясали отблески далёких огней Хогвартса.

– На Рождество... – начал он, и его голос приобрёл необычную, смущённую нежность, – ты приедешь? В поместье?

Вопрос повис в воздухе, смелый и неожиданный. Гермиона замешкалась, её ум уже лихорадочно взвешивал все «за» и «против»: насмешки общества, возможные осложнения, язвительный взгляд Нарциссы...

– Я... я подумаю, – осторожно выдохнула она, отводя взгляд на свои туфли.

– Нет, – его пальцы слегка сжали её руку, и в его тоне прозвучала твёрдая, почти повелительная нота, лишённая, однако, былого высокомерия. Это была просьба, облечённая в железную уверенность. – Я не хочу ничего слышать. Ты обязана приехать. Мать... мать будет рада. Или, по крайней мере, сделает вид, что рада. Для меня это важно.

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнул лукавый огонёк.

– На Рождество соберутся все. Ну, или почти все. И кто знает... – он намеренно затянул паузу, наслаждаясь её вниманием, – ...может быть, даже будут Уизли. Если, конечно, они смогут оторваться от своих... э-э... фермерских забот.

Гермиона замерла на секунду, а затем рассмеялась – звонко, искренне, от всего сердца. Её смех разорвал ночную тишину, как фейерверк, и отразился в широко распахнутых глазах Драко.

– Уизли в Малфой-Мэнор? – она едва могла говорить от смеха. – Теперь я точно согласна! Я заплачу любые деньги, только чтобы увидеть выражение лица твоей матери, когда Артур начнёт обсуждать преимущества магловской сантехники!

Драко фыркнул, но его глаза сияли.

– Договорились. Я лично обеспечу им приглашение. И запас успокоительного для матери.

Тихие коридоры Хогвартса в ночные часы были похожи на застывшее воспоминание: длинные синие тени, скользящие по камню, безмолвные портреты, дремлющие в рамах, и лишь эхо их шагов, нарушающее величественное молчание. Драко шёл рядом с Гермионой, и его плечо иногда почти касалось её плеча – лёгкое, мимолётное прикосновение, от которого по коже бежали тёплые мурашки.

Они остановились у знакомой картины Толстой Дамы. Факелы золотили края её рамы.

– Ну, вот и всё, – тихо произнесла Гермиона, ощущая внезапную неловкость. – Спасибо, что проводил.

Драко задержался, его серебристо-серые глаза в полумгле казались темнее, почти бездонными. Он сделал шаг вперёд, и его руки обняли её – нежно, но с той твёрдой уверенностью, что не оставляет места для сомнений. Это был не порыв, а осознанное решение. Его мантия пахла ночным воздухом, холодным металлом и чем-то неуловимо дорогим – может, остатками духов, может, просто запахом дома, который она когда-то ненавидела.

– Спокойной ночи, Грейнджер, – прошептал он ей в волосы.

Затем он отступил, и в его руке будто из ниоткуда появился маленький флакон из тёмного стекла, в котором переливалась жидкость цвета лунной дорожки.

– А чтобы тебе спалось хорошо... вот. – Он протянул ей зелье. – Без снов. Ни хороших, ни плохих. Просто тишина.

Гермиона взяла флакон. Стекло было тёплым от его пальцев. Она не спросила, откуда оно, зачем он носит его с собой. Она просто обняла его ещё раз, коротко и крепко.

– Спасибо, – выдохнула она, и в этом слове было больше, чем простая благодарность за зелье.

Толстая Дама приподняла бровь, но, увидев выражение лиц, лишь сонно улыбнулась и отъехала в сторону без обычных комментариев.

В гостиной Гриффиндора царила уютная, глубокая тишина. Угли в камине догорали алым золотом. Гермиона, не зажигая свет, поднялась в спальню. Она стояла у окна, и медленно выпила зелье. На вкус оно было как прохладная мята и что-то горькое, как сама правда.

Она легла в постель, и почти сразу же тяжёлое, бархатное одеяло безмятежности накрыло её. Никаких видений, никаких тревожных мыслей, пляшущих за закрытыми веками. Только тёплый, густой мрак, объятия которого были так же надёжны, как и те, что она только что покинула.

И впервые за долгое время Гермиона Грейнджер уснула с ощущением, что всё – абсолютно всё, может быть действительно хорошо.