Глава 33

Вернувшись к друзьям, Гермиона пыталась казаться прежней, улыбалась на остроты Пэнси, кивала Джинни, но внутри всё трепетало от только что пережитого. Воздух, казалось, всё ещё вибрировал от её собственных дерзких слов, а на губах будто оставался вкус опасности и горьковатого страха. Она чувствовала себя одновременно и победительницей, и преступницей, сбежавшей с места преступления.

И тогда Тео, уловив её взгляд, потерянный и чуть отстранённый, сделал изящный шаг вперёд. Его тёмные глаза блестели и смотрели изучающе.

— Мисс Грейнджер, не позволите ли вы мне украсть вас на один танец? — он склонился с преувеличенным, почти театральным изяществом, но в его взгляде читалась искренняя просьба. — Боюсь, Драко уже устал от танцев. Надо дать ему передохнуть.

Гермиона, почти не думая, кивнула. Ей отчаянно нужно было движение, вихрь, что-то, что унесёт прочь остатки той ледяной встречи в алькове.

— С удовольствием, — её голос прозвучал чуть хрипло.

И вот они уже кружились в центре зала. Тео танцевал уверенно и легко, его рука твёрдо лежала на её талии, ведя её через сложные па с врождённой грацией. Они были прекрасной парой — он в своём тёмном, безупречном бархате, она в сияющем платье цвета вина. На них смотрели. Восхищённые, завистливые, одобрительные взгляды скользили по ним, как лучи света.

Но Гермиона почти не замечала этого. Её улыбка была маской, её тело двигалось автоматически, повинуясь руке Тео. Всё её существо было напряжённо, как струна. Она искала.

Её взгляд, будто заряженный магнитом, скользил по краям зала, по тёмным альковам, по группам смеющихся гостей. Она искала один-единственный взгляд. Тот самый, тёмный, пронизывающий, полный ярости и чего-то ещё, того, что она увидела в последний миг и что теперь заставляло её сердце бешено колотиться.

Где она? Смотрит ли? Видит ли, как другой парень держит её? Видит ли, что она не сломлена, что она смеётся, что она сияет?

Тео, чувствуя её рассеянность, слегка притянул её ближе.

— Он того не стоит, — тихо прошептал он ей на ухо, и в его голосе не было насмешки, лишь лёгкая грусть. — Кто бы он ни был.

Но он ошибался. Это была не ревность. Это было нечто большее. Это была навязчивая идея, тёмный магнит, тянувший её обратно в тот опасный водоворот. Она хотела, чтобы Беллатрикс смотрела. Хотела видеть боль в её глазах. Хотела снова почувствовать эту порочную, всепоглощающую силу над ней.

Танец продолжался, музыка лилась радостным потоком, но Гермиона была пленницей своих мыслей, заложницей одного-единственного, отсутствующего взгляда, который жёг её изнутри куда сильнее, чем любое заклинание.

После головокружительного вихря танца воздух в зале показался Гермионе ещё более густым и сладким, почти приторным. Она с благодарностью приняла из рук Джинни хрустальный бокал с золотистым пуншем, надеясь, что прохладная сладость смягчит жар, пылавший у неё внутри. Пальцы её всё ещё слегка дрожали — то ли от адреналина после танца, то ли от осознания собственной дерзости, брошенной в лицо Беллатрикс.

Она сделала глоток, закрыв глаза, пытаясь сосредоточиться на вкусе — ананас, корица, что-то ещё, пряное и неуловимое. Но тщетно. Мысли путались, возвращаясь к тёмному алькову, к бледному, искажённому шоком лицу...

И вдруг в её личное пространство резко вторглись. К ней, покачиваясь, приблизился высокий когтевранец из старших курсов, его мантия была растрёпана, а взгляд мутный и наглый. От него пахло крепким элем и глупой самоуверенностью.

— Грейнджеррр... — просипел он, протягивая руку, грубо обнимая её за талию. — А не хочешь... потанцевать ещё? Со мной? Я покажу тебе пару фокусов...

Его пальцы касались шелка её платья, но в следующий миг между ними возникла тень. Драко встал перед ним, и его осанка, обычно такая небрежная, сейчас была напряжённой и опасной, как у хищника, готовящегося к прыжку. Его лицо, освещённое мерцающим светом, было холодным и абсолютно бесстрастным, но глаза пылали тихим, ледяным огнём.

— Убери свою лапу, — голос Драко не повысился ни на йоту, но в нём прозвучала такая стальная убеждённость, что пьяный когтевранец замер с глупой ухмылкой на лице. — Пока она ещё прикреплена к твоему телу.

Тот попытался что-то буркнуть, сделать шаг в сторону, но Драко был быстрее. Он не стал применять магию. Он просто двинулся вперёд, навис над противником, и его пальцы впились в складки мантии когтевранца, притягивая его так близко, что их лица почти соприкоснулись.

— Слушай внимательно, потому что повторять не буду, — прошипел Драко, и его шёпот был страшнее любого крика. — Если ты, жалкий мудак, посмеешь ещё раз подойти к ней, посмотреть на неё даже косо... я лично сверну тебе шею. И мне будет абсолютно плевать, кто твой отец и сколько у тебя денег в банке. Ты понял? Или тебе прямо сейчас продемонстрировать, на что я способен?

Он слегка тряхнул его, и лицо когтевранца исказилось от страха и осознания собственной глупости. Тот забормотал что-то невнятное и, высвободившись, поспешно отступил, растворившись в толпе.

Драко выпрямился, поправил мантию с изящным, почти презрительным движением, и повернулся к Гермионе. В его взгляде не осталось и следа от недавней ярости — только лёгкая тень беспокойства и что-то ещё, тёплое и защищающее.

— Прости если напугал, — сказал он. — Некоторые не понимают по-хорошему.

Гермиона, всё ещё держа в руках бокал, могла только смотреть на него, чувствуя, как странное, тёплое спокойствие наконец начинает разливаться по её телу. В этом жесте, грубом, первобытном, но безоговорочно преданном — было что-то, что успокоило её бушующие нервы.

Воздух в Большом зале, густой от сладких запахов пунша, духов и праздничного возбуждения, внезапно стал давить на Гермиону. Сияющие огни, громкая музыка, смех — всё это, ещё недавно такое волнующее, теперь резало по нервам, вызывая лёгкую тошноту. Она чувствовала себя как актёр, застрявший на сцене под софитами, в то время как душа её металась в тенях кулис, увлечённая опасным, тёмным магнитом.

Пэнси Паркинсон, с её врождённой, почти звериной чувствительностью к социальным вибрациям, уловила её напряжение. Не говоря ни слова, она плавно подошла к Гермионе, её короткое платье мерцало в такт движению.

— Выглядишь так, будто тебя вот-вот стошнит от всей этой фальшивой радости, — констатировала она без обиняков, но в её голосе не было привычной колкости, лишь лёгкая усталость. — Пойдём, проветримся. У меня есть кое-что, что поможет.

Она не стала ждать ответа, уверенно взяв Гермиону за локоть и повлекла за собой через толпу. Они миновали группы смеющихся студентов, выскользнули через боковую арку и очутились на широком каменном балконе.

Ночной воздух ударил в лицо — холодный, чистый, обжигающе свежий после удушья зала. Здесь пахло зимой, мхом на древних камнях и далёким дымком из труб Хогвартса. Звёзды над головой были яркими и безучастными.

Пэнси молча достала из складок платья изящный серебряный портсигар и две тонкие, сигареты. Одну она протянула Гермионе. Та взяла её почти машинально, пальцы слегка дрожали.

Щелчок зажигалки прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Яркое пламя на мгновение осветило их лица — Пэнси с её отточенным, немного циничным профилем и Гермиону с глазами, полными неразберихи.

Первую затяжку Гермиона сделала глубоко, позволяя горьковатому дыму заполнить лёгкие, вытесняя оттуда тревогу и навязчивые мысли. Дым клубился в холодном воздухе, создавая призрачные узоры.

Прохладный ночной воздух балкона обжёг лёгкие, смягчая сладкую духоту бала. Гермиона прислонилась к резной каменной балюстраде, чувствуя, как лёгкая дрожь в руках постепенно утихает. Пэнси, изящно стряхнув пепел в ночь, раздавила окурок о камень и повернулась к ней.

— Ну что, полегче? — её голос прозвучал непривычно мягко, без обычной язвительности.

— Да, — Гермиона сделала последнюю затяжку, наблюдая, как дым кольцами уплывает в тёмное небо. — Спасибо, Пэнс.

— Не за что. Иногда только это и спасает от желания кого-нибудь проклясть посреди толпы, — Пэнси улыбнулась, поправила своё короткое платье и потянулась к двери. — Ты как?

— Я ещё немного постою, — Гермиона жестом показала на полускуренную сигарету. — Нужно... проветрить голову.

Пэнси кивнула с пониманием, которое удивило Гермиону, и скрылась внутри, оставив её одну.

Тишина на балконе была иной, чем в зале — не давящей, а объёмной, наполненной шепотом далёкого леса и мерцанием звёзд. Но внутри Гермионы царил хаос.

Она закрыла глаза, и перед ней снова встало лицо Беллатрикс — бледное, искажённое шоком и обидой. Да, именно обидой. Той самой, что пробила брешь в её ледяной броне. Слова, сорвавшиеся с губ Гермионы, висели в воздухе между ними, как незавершённое заклинание, и их отголоски жгли изнутри.

Что мне с тобой делать? — мысленно обратилась она к тому образу. Ты — ураган, который ворвался в мою жизнь, ломая всё на своём пути. Ты — яд, от которого кружится голова и предательски щемит сердце. Ты хочешь владеть мной, как вещью, но сама бежишь от правды.

Она вспомнила вспышку ярости в глазах Беллатрикс, когда Драко увёл её в танец. Вспомнила её ревность, такую же дикую и неприкрытую, как её магия.

Ты никогда не признаешься. Ни себе, ни мне. Для таких, как ты, чувства — слабость. А желание — позор. Ты предпочтёшь сжечь всё дотла, чем признать, что ты можешь хотеть... меня.

Гермиона сжала холодный камень балюстрады, пытаясь найти опору в его твёрдости.

Бежать? Отрезать все пути? Вернуться к книгам, к правильным мальчикам, к безопасной жизни?

Но даже мысль об этом вызывала тошнотворную пустоту. Беллатрикс стала её самой опасной, самой захватывающей тайной. Её тёмным зеркалом. Её вызовом.

Или... остаться? Играть с огнём? Посмотреть, как далеко она готова зайти? Рискнуть всем — своей репутацией, своим спокойствием, своим сердцем — ради того, чтобы увидеть, что скрывается за этой маской?

Она откинула голову назад, глядя на бесстрастные звёзды. Ответа там не было. Он был только в ней — тяжёлый, пугающий и невероятно соблазнительный.

Она докурила сигарету до конца, чувствуя, как горький дым смешивается со вкусом принятого решения. Оно ещё не было окончательным. Но оно уже жило в ней, тёплым, тревожным угольком, готовым разгореться в пламя.

Прохлада ночи и дымный вкус мяты на губах создавали иллюзию уединения, но мысли Гермионы были далеки от покоя. Они метались в замкнутом кругу, разрываясь между страхом и странным, пьянящим чувством власти над той, что сама привыкла владеть другими. Вдруг это хрупкое уединение было грубо нарушено.

Тяжёлые, заплетающиеся шаги донеслись из глубины балкона. Прежде чем Гермиона успела обернуться, на неё накатила волна перегара и развязной уверенности. Тот самый когтевранец, уже изрядно потрёпанный, но не усвоивший урок, шатко приблизился к ней.

— Грейнджер! — его голос был хриплым и настойчивым. — Уходишь так рано? Не хочешь... повеселиться?

Он протянул руку, хватая её за запястье, его пальцы были влажными и липкими. Гермиона резко отпрянула, сердце заколотилось в груди, адреналин горькой волной ударил в голову.

— Отвали! — её голос прозвучал резко, но в нём слышалась предательская дрожь.

Он лишь глупо ухмыльнулся, сделав ещё шаг, загораживая ей путь к отступлению.

— Ну же, не будь зазнайкой... — он попытался приобнять её, его дыхание с запахом дешёвого эля обожгло её лицо.

Рука Гермионы инстинктивно рванулась к карману, к палочке, но в следующий миг мир взорвался.

Из тени, словно сама тьма, сгустившаяся в яростную форму, вырвалась Беллатрикс. Её движение было стремительным и беззвучным, как полёт совы. Она не кричала. Не произносила заклинаний. Она просто схватила и отшвырнула когтевранца с такой силой, что он отлетел к стене с глухим стуком, едва не перевернув кадку с зимним плющом.

— Как смеешь ты трогать девушку?! — её голос не был криком. Это был низкий, хриплый рык, полный такой первобытной, неконтролируемой ярости, что у Гермионы перехватило дыхание.

Беллатрикс нависла над распластанным парнем, её лицо было искажено гримасой чистого безумия. Глаза пылали, как раскалённые угли, а пальцы с длинными ногтями впились в его мантию, прижимая к камню.

— Я ОТОРВУ ТВОИ ГРЯЗНЫЕ РУКИ! — она шипела, и слюна брызнула ему в лицо.

Когтевранец, мгновенно протрезвевший от ужаса, забился, пытаясь выскользнуть. Его глаза были полны животного страха. Он что-то бессвязно бормотал, отползая, а затем, вырвавшись, пустился наутек, его пятки застучали по каменным плитам.

Беллатрикс рванулась за ним, её мантия взметнулась, как крыло хищной птицы. Но Гермиона, опомнившись, бросилась вперёд и схватила её за руку.

— Беллатрикс, нет! Остановись!

Та попыталась вырваться, её тело было напряжено, как тетива, вся она была одним сплошным воплем ярости.

— Он посмел к тебе прикоснуться. Я научу его манерам.

— Остановись! — повторила Гермиона, обхватывая её обеими руками, чувствуя, как под тонкой тканью мантии бьётся бешеное сердце. — Он не стоит этого! Успокойся!

Она говорила тихо, но настойчиво, пытаясь пробиться сквозь завесу безумия. Постепенно дрожь в теле Беллатрикс стала стихать. Её дыхание, ранее частое и прерывистое, стало глубже. Она не обнимала Гермиону в ответ, но и не отталкивала. Она просто стояла, всё ещё напряжённая, подавленная той силой, что вырвалась наружу.

И в этой тишине, нарушаемой лишь их неровным дыханием, висело нечто новое и оглушительное. Больше не было намёков, игр, двусмысленных взглядов. Была только голая, неприкрытая, животная ярость, вызванная угрозой на её территорию. Покушением на её собственность.

И Гермиона, прижимая к себе эту бушующую бурю, понимала, что точка невозврата осталась далеко позади.

Мир сузился до холодного камня балкона, до прерывистого дыхания, сплетающегося в ночном воздухе, до дрожи, что проходила через тело Беллатрикс, словно через захваченную в бурю птицу. Гермиона, сама ещё вся во власти адреналина и шока, не отпускала её, чувствуя под ладонями ломкую хрупкость, скрытую под привычной броней безумия и силы.

Сначала Беллатрикс была напряжена, как струна, готовая лопнуть. Каждый мускул её тела кричал о ярости, о жажде разрушения. Но потом, постепенно, под настойчивым, почти интуитивным успокаивающим поглаживанием Гермионы по спине, что-то начало меняться. Напряжение стало медленно уходить, сменяясь тяжёлой, почти ошеломляющей усталостью.

Её дыхание, ранее частое и резкое, как у загнанного зверя, стало глубже и ровнее. Голова, всегда гордо поднятая, теперь тяжело опустилась на плечо Гермионы. Пышные чёрные волосы, обычно идеально уложенные, растрепались и шелковистой волной скрыли её лицо.

Она не обнимала Гермиону в ответ. Её руки всё ещё висели вдоль тела, сжатые в кулаки, но уже без прежней силы. Но она позволила. Позволила себя удерживать. Позволила этой девушке, стать её опорой в тот миг, когда всё её естество содрогалось от вырвавшейся на свободу тьмы.

Гермиона чувствовала каждую дрожь, каждый стук её сердца через тонкую ткань мантии. Она слышала тихий, почти неслышный выдох, который мог быть стоном, а мог и признанием поражения. От женщины пахло дымом, дорогими духами и чем-то острым, электрическим — послевкусием несовершённой магии.

И в этой тишине, под холодными звёздами, они стояли, сплетённые в странном, немом объятии — хранительница и её монстр, укротительница и её дикий зверь.

Гермиона закрыла глаза, прижимаясь щекой к её волосам. Она не знала, что будет дальше. Не знала, что это значит. Но в этот миг она знала одно — это было нужно им обеим.

Минуты, казалось, растянулись в вечность, наполненную лишь мерцанием звёзд, далёким гулом бала и неровным биением двух сердец, постепенно находивших общий ритм. Напряжение медленно покидало тело Беллатрикс, её дыхание выравнивалось, становясь глубже, тише. Она всё ещё опиралась на Гермиону, но уже не как на опору, а скорее, как на временное пристанище, на тихую гавань в бушующем море её собственных демонов.

И вот её пальцы — те самые, что только что были сжаты в яростные кулаки, — разжались. Она медленно, почти невесомо, коснулась тыльной стороны ладони Гермионы. Прикосновение было удивительно мягким, лишённым прежней агрессии или силы. Оно было благодарным.

— Иди, — её голос прозвучал тихо, хрипло, но с непривычной нежностью, будто она разучилась говорить эти слова. — Вернись к своим друзьям. Потанцуй.

Она слегка отстранилась, и её тёмные глаза, ещё влажные от невыплаканных слёз ярости, встретились с взглядом Гермионы. В них не было прежнего безумия — лишь глубокая, бездонная усталость.

— Проведи хорошо время, — добавила она, и в уголке её рта дрогнул подобие улыбки, печальной и уставшей. — Я приду позже.

Гермиона кивнула. Слова застряли у неё в горле, закупоренные комом из эмоций — облегчения, страха, странной нежности и щемящей тревоги. Она не стала ничего говорить. Просто ещё раз, совсем коротко, коснулась её руки, в знак понимания.

И затем развернулась и ушла. Её шёлковое платье шептало по камню, унося с собой тепло их совместного дыхания и память о её прикосновении. Она не оглядывалась, чувствуя на спине её взгляд — тяжёлый, тёплый, провожающий.