Глава 33

Гермиона застыла. Её грудь судорожно вздымалась, ловя воздух, который, казалось, превратился в острое стекло, режущее лёгкие изнутри. Она не могла издать ни звука, не могла пошевелиться. Весь мир сузился до ледяного взгляда, полного лютой, первобытной ненависти, и до жгучего отпечатка на своей ладони – того места, где только что лежала рука жены, а теперь осталось лишь эхо отвратительного, сильного рывка.

Драко, вырванный из тревожной дремоты этим хриплым, ядовитым криком, вскочил. Его сердце бешено заколотилось, адреналин ударил в виски. Он стоял, не в силах пошевелиться, его взгляд метался между двумя женщинами.

На его тётю, которая лежала, опёршись на локоть. Её поза, несмотря на слабость, была полна привычной, хищной грации. Глаза, тёмные и бездонные, горели знакомым ему с детства холодным огнём – тем самым, что заставлял трепетать даже самых отпетых Пожирателей. Это была не пустота. Это была сама Беллатрикс, во всей своей ужасающей силе.

И на Гермиону. На его лучшую подругу. На девушку, которая только что держала на своих плечах весь ужас произошедшего с невероятным мужеством. Теперь она выглядела разбитой. Её лицо было белым, как больничная простыня, губы беззвучно шевелились, а в глазах стояла такая глубокая, такая оголённая боль, что смотреть на это было невыносимо.

— Ну и что ты вылупился, племянничек? — её голос, хриплый и резкий, прорезал тишину, как кинжал. Он был направлен на Драко, но каждый слог был отточен, чтобы ранить Гермиону.

— Что эта грязь, — она с силой, с безжалостным презрением ткнула пальцем в сторону Гермионы, — делает рядом со мной? Кто позволил этому отребью подойти так близко?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Каждое из них было ударом.

Драко будто поразила молния. Он стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. Его разум, обычно такой быстрый и язвительный, отказывался работать. Все возможные слова, все логичные фразы, все попытки что-то объяснить рассыпались в прах, столкнувшись с этой чудовищной реальностью. Он не мог моргнуть, не мог сглотнуть, не мог сделать ни единого движения. Он просто смотрел на свою тётю — на ту самую, что когда-то учила его древним заклятьям, что смотрела на него с гордостью, когда он получил свою палочку, и видел в её глазах лишь чистую, неразбавленную ненависть к девушке, которую он теперь считал семьёй.

Это был не провал в памяти. Это была ловушка. Магия артефакта выскоблила из её сознания не всё. Она вырезала только одно – всё, что было связано с Гермионой. Всю любовь. Всю нежность. Все эти годы борьбы, примирения и совместной жизни. Оставив лишь старую, проверенную ненависть, ту самую, что пылала в ней во время войны.

И теперь эта ненависть, лишённая контекста и причины, но оттого не менее сильная, была направлена на того, кто любил её больше всего на свете.

— Не стой столбом. Позови сюда Нарциссу и принеси мне мою одежду, я не собираюсь находиться здесь в этом, — она окинула презрительным взглядом больничную рубаху, будто она была не тканью, а плесенью.

— Быстро! — рявкнула Беллатрикс так, что казалось стены дрогнули.

Драко вздрогнул. На его лице промелькнуло то ли желание возразить, то ли физическая боль от того, что он слышал эту интонацию снова, спустя годы. Но привычка послушания, выученная в детстве под этим самым голосом, взяла верх. Он судорожно кивнул, двинулся к двери, почти выскочил в коридор и замер.

Он повернулся. Медленно. Будто боялся увидеть подтверждение собственных худших страхов.

Сначала он посмотрел на Гермиону – взгляд полный мольбы, тревоги и какого-то отчаянного, немого вопроса: Ты точно справишься? Могу ли я оставить вас одних?

Потом – на тётю. На её хищную, до боли знакомую улыбку. На мрак, расползающийся по её глазам, как чернила в воде. На ту самую улыбку, которая заставляла его в детстве прятать руки за спину, чтобы не было видно дрожи.

Он едва ощутимо помотал головой, будто пытаясь вытолкнуть из себя сомнение. Просто уйти. Просто сделать шаг. Просто открыть дверь.

Но ноги не слушались.

Гермиона почувствовала это – его колебание, его невысказанные переживания. И, собрав в одном коротком вдохе последние обломки достоинства, силы и того самого свойственного в стрессовых ситуациях спокойствия, которое иногда приходит перед катастрофой, она тихо сказала:

— Всё в порядке. Иди.

Её голос казался хрупким, как стекло, но ровным. Не умоляющим, не просящим. Утверждающим. Будто она действительно верила, что сможет выдержать этот шторм, созданный самой судьбой.

Беллатрикс медленно повернула голову. Её губы растянулись в той самой улыбке – хищной, ленивой, обжигающей холодом, от которой у Гермионы кольнуло в висках, а у Драко – перехватило дыхание.

— Иди, племянничек, — голос Беллатрикс стал низким, почти мурчащим, но внутри этого мурлыканья звенела сталь, — а мы пока поболтаем. Как девчонка с девчонкой.

Улыбка, брошенная Гермионе поверх этих слов, была точным повторением той, что преследовала её в кошмарах много лет. Неукротимая, безжалостная, наслаждающаяся слабостью жертвы.

Драко ощутил, как по спине пробежал холод, как будто кто-то провёл пальцем изо льда вдоль позвоночника. Он, казалось, сейчас скажет что-то. Одно слово. Одну просьбу. Одно "нет".

Но Беллатрикс посмотрела на него.

Просто посмотрела.

И мир сузился для него до этого леденящего душу взгляда. Того, который он всегда боялся больше любых заклинаний. Того, перед которым дрожали даже матерые Пожиратели.

Он сглотнул, скованно кивнул, будто сломав себя в этом жесте, и быстро вышел в коридор, прикрыв дверь.

Слишком быстро.

Слишком тихо.

И слишком поздно, чтобы остановить то, что уже начинало разворачиваться внутри палаты, как смертоносный цветок.

Гермиона наконец выдавила из себя звук. Тихий, надломленный стон, больше похожий на хриплый выдох. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, хлынули градом, беззвучно катясь по её щекам и оставляя мокрые следы на больничной одежде. Она не пыталась их смахнуть. Она просто сидела и смотрела на женщину, которую любила, и видела в её глазах того самого монстра из своих самых страшных кошмаров.

А Беллатрикс смотрела на неё с тем же леденящим душу презрением, с каким смотрела бы на насекомое, осмелившееся заползти в её постель.

— Отойти от меня на десять шагов назад, ты мерзавка! — её голос был низким, шипящим, полным ледяного презрения. Она смотрела на Гермиону, будто та была не человеком, а чем-то неприятным и липким, принесённым на подошве сапога. — Как там тебя? Девочка из того трио.

Каждое слово било точнее любого заклинания. Гермиона почувствовала, как её сердце сжимается в ледяной ком. Она видела в этих тёмных глазах лишь пустую, безжалостную жестокость. Ту самую, что когда-то чуть не лишила её рассудка в подвале Малфоев.

— Белла, — её собственный голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто её душили. Она заставила себя выдохнуть эти слова, зная, что они лишь разожгут бурю. — Я твоя жена.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Беллатрикс будто вспыхнула изнутри. Её бледное лицо исказила гримаса чистого, неконтролируемого гнева. Она рванулась, с силой сорвав с руки капельницу. Игла вышла из её вены лёгким щелчком, оставив на её коже маленькую капельку крови. Но она не обратила на это ни малейшего внимания.

— Как ты СМЕЕШЬ называть меня Беллой, — она прошипела, её глаза горели тёмным огнём, — и как твой мерзкий язык может назвать МЕНЯ... — она сделала паузу, её губы скривились в маске отвращения, — ...твоей женой.

Гермиона непроизвольно прикрыла рот рукой, пытаясь заглушить рыдание, которое рвалось наружу. Слёзы текли по её лицу горячими, беззвучными ручьями, но она не сделала ни шага назад. Она стояла, как вкопанная, принимая на себя весь шквал её ненависти.

Первая, оглушающая волна шока медленно отступала, сменяясь странным, неестественным спокойствием. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставив на щеках мокрые дорожки. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, наполняя лёгкие холодным больничным воздухом, и выдохнула, пытаясь выбросить из себя боль.

— Хорошо, — произнесла она тихо, но чётко.

Беллатрикс, всё ещё пылая от ярости, смотрела на неё с подозрением, ожидая подвоха.

— Не веришь мне, что я твоя жена? — Гермиона говорила ровно и монотонно, отсекая все эмоции. Она была похожа на хирурга, готовящегося к сложнейшей операции. Её взгляд был прикован к лицу Беллатрикс.

— Посмотри на своё кольцо.

Она не стала указывать пальцем. Она просто кивнула в сторону левой руки Беллатрикс, лежавшей на одеяле. На её безымянном пальце сверкал тонкий, изящный ободок из белого золота. То самое кольцо, которое было немым свидетелем их клятв, их смеха, их слёз, их жизни.

Всё в этой палате зависело от того, куда упадёт взгляд Беллатрикс Блэк. Увидит ли она в этом куске металла просто украшение? Или в её повреждённой памяти найдётся крошечная, уцелевшая трещинка, через которую сможет пробиться луч правды?

Беллатрикс, словно ошарашенная, резко опустила взгляд на свою руку. Её взгляд, полный ярости и отвращения, наткнулся на тонкую полоску белого золота на безымянном пальце. Она замерла на мгновение, будто увидела не кольцо, а ядовитую змею, обвившую её палец. В её глазах промелькнуло не воспоминания, а глубокая, оскорблённая ярость. Это было не её. Это не могло быть её.

— Как посмели вы надеть на меня эту безвкусицу! — её крик оглушил тишину палаты. Это был не просто гнев. Это был вопль осквернённой гордыни, ярость аристократки, на которую надели что-то чужое, дешёвое, недостойное.

Она с ненавистью взглянула на Гермиону, и её пальцы сжали кольцо. Не с нежностью, не с сомнением. С силой. С тем самым усилием, с каким вырывают сорняк с корнем. Она рванула. Кольцо, сидевшее так плотно и так долго, будто сросшееся с кожей, с резким, болезненным усилием соскользнуло с её пальца.

— Забери эту мерзость, — прошипела она, голос её был низким и полным яда. Она не протянула его. Она не бросила. Она швырнула. Резким, отрывистым движением, полным абсолютного, окончательного презрения.

Тонкий ободок, сверкавший всего секунду назад, описал в воздухе короткую, блестящую дугу и упал на пол у ног Гермионы. Глухой, жалкий, металлический лязг прозвучал оглушительно громко в тишине палаты.

Беллатрикс хрипло рассмеялась. Смех был рваным, безрадостным, будто выдернутым из самой глубины её черной души. Он вибрировал в воздухе, неприятно отдаваясь в груди, будто кто-то провёл ногтями по стеклу.

— Неужели ты думаешь, что я поверю, будто когда-то вышла за такую, как ты? — она произнесла это медленно, смакуя каждое слово. Её тёмные глаза сверкали холодной, презрительной насмешкой. — С такой грязнулей, как ты, я бы даже на один диван не села. Не то что... — она задержала паузу, словно взвешивая, какой удар будет сильнее, — ...ложе разделить.

Гермиона невольно сжала пальцы. Костяшки побелели. Сердце стучало где-то очень глубоко, будто внутри водяного колодца – глухо, отдалённо, без сил пробиться наружу.

Беллатрикс наклонилась вперёд, словно хищница, решившая приблизиться к добыче, чтобы получше рассмотреть её страх. Волосы тёмной волной соскользнули с плеч, пряди упали на лоб, делая её ещё более дикой, ещё более опасной.

— И ты правда считаешь, что я, Беллатрикс Блэк, поверю в твои сказки? — её голос стал ещё ниже, переходя на шипение. — Поверю, что связала свою жизнь с тобой? С жалкой маленькой девчонкой, у которой трясутся руки и взгляд бегает, словно у загнанной крысы?

Она подняла подбородок, прищурилась с таким самодовольным превосходством, что воздух вокруг будто сгустился.

— Ты не только жалкая, — тихо, наигранно ласково продолжила она, — ты ещё и глупая. Очень глупая. Если считаешь, что можешь обмануть меня.

Слова падали, как капли кислоты на кожу, оставляя жгучие ожоги.

Гермиона едва дышала. Она чувствовала, как внутри растёт не просто боль – а хрупкий, ломкий ужас. Тот самый, старый, глубоко зарытый. Она слышала этот голос в кошмарах. В подвале. В темноте. В том месте, где она когда-то оставила часть себя, чтобы выжить.

Но теперь это был не сон.

Это происходило снова. Здесь. С ней.

Беллатрикс медленно откинулась назад, будто удовлетворившись нанесённым ударом, но глаза её не отпускали Гермиону ни на миг. В этих глазах было всё: древняя гордость, ледяная жестокость, полное отсутствие сомнений.

У Гермионы будто парализовало сердце.

Оно не просто замерло – оно разорвалось на части. Прямо в груди. Молча, беззвучно, но с такой сокрушительной силой, что всё внутри превратилось в ледяную, болезненную пустоту. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах издать ни звука. Воздух застрял где-то в горле, превратившись в тугой ком. Она забыла, как дышать. Забыла, как моргать. Забыла всё, кроме этого, звенящего гула в ушах и ледяного осколка, вонзившегося в самое нутро.

КАК ЖЕ ЕЙ БОЛЬНО.

Это была не эмоция. Это было физическое состояние. Всепоглощающая, тотальная агония, которая сожгла всё остальное – надежду, волю, саму способность чувствовать что-либо, кроме этой боли. Она стояла, глядя на маленький, ничтожный кусочек металла на холодном полу, и видела в нём не кольцо, а всё. Их обручение. Их клятвы. Их смех на кухне. Их тихие ночи. Их планы на будущее. Детскую с каруселью. Всю их любовь, всю их жизнь – выброшенную, отринутую, растоптанную с таким лёгким, таким яростным презрением.

Она не плакала. Слёзы кончились. Осталась лишь эта немая, оглушающая боль, от которой темнело в глазах, и земля уходила из-под ног. Она смотрела на кольцо, и ей казалось, что это её собственная душа лежит там, на холодном больничном полу, разбитая и осквернённая. И нет силы в мире, которая могла бы собрать её обратно.

— Ну что ты выпучила глаза, как рыба, — зарычала Беллатрикс, её голос, хриплый и рваный, был полон нескрываемого раздражения и брезгливости. Она смотрела на Гермиону, будто та была не человеком, а непонятным и неприятным пятном, нарушающим её покой.

— ПОШЛА ВОН ОТСЮДА! — яростно крикнула она, и это был уже не просто гнев, а первобытный рёв, полный такой силы и ненависти, что воздух в палате задрожал.

Гермиона застыла, не в силах пошевелиться. Её взгляд, широкий и пустой, был прикован к лицу Беллатрикс. Но она видела уже не просто черты любимой женщины, искажённые яростью. Она видела нечто иное. Нечто, отчего кровь стыла в жилах и по спине бежали ледяные мурашки.

Она жутко испугалась её.

Этот страх был старым, глубоким, выкопанным из самых потаённых уголков её памяти, где десятилетиями пылились кошмары о войне. Это был тот самый животный, неконтролируемый ужас, который она испытывала в подвале поместья Малфоев, когда над ней склонялось это же самое лицо, искажённое безумием и жаждой боли. Тот самый страх, от которого немело тело и отказывал разум, оставляя лишь первобытный инстинкт – бежать или замереть.

Сейчас она замерла.

Она смотрела на оскал, на горящие тёмным огнём глаза, на напряжённую шею с выступающими венами, и её собственное тело парализовало. Это была не её Белла. Не та женщина, что нежно будила её по утрам, что смеялась над её шутками, что плакала от счастья в незаконченной детской. Это был призрак. Ожившая тень из самого страшного её кошмара. Монстр, которого она когда-то победила, но который теперь восстал из пепла, чтобы терзать её снова, обладая лицом того, кого она любила больше жизни.

И этот парадокс, это чудовищное несоответствие, разрывало её сознание на части. Любовь и ужас смешались в клубящийся вихрь, в котором она теряла опору. Она не могла дышать. Она не могла думать. Она могла только смотреть и бояться. Бояться так, как не боялась уже много-много лет.

Она стояла, беззащитная и окаменевшая, перед бурей, которую сама же и разбудила, и понимала, что никакие слова, никакие доводы, никакие доказательства не имеют теперь значения. Перед ней была стихия. Слепая, разрушительная и абсолютно безжалостная. И единственное, что она могла сделать, это либо быть сметённой, либо бежать.

— Ты что, оглохла? — шаг Беллатрикс вперёд был стремительным, и почти бесшумным, как движение хищницы. Она приблизилась к Гермионе, нарушая её личное пространство, и теперь дышала ей прямо в лицо. Её тело, истощённое и бледное, излучало такую концентрацию ярости, что казалось, будто воздух вокруг неё трещит от напряжения.

— Пошла вон, я кому сказала! — её слова прозвучали не как крик, а как низкое, обжигающее шипение. Она смотрела на Гермиону сверху вниз, высоко вскинув подбородок, и в её позе, в каждом мускуле читалось непоколебимое, многовековое превосходство. Это был взгляд госпожи на раба, чистокровной волшебницы – на грязь.

Гермиона отпрянула, её спина с глухим стуком ударилась о стену. Отступать было некуда. Она открыла рот, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. Только беззвучный, панический выдох. В её широко раскрытых глазах плескался чистый, животный ужас. Ужас, который она знала. Который помнила телом. Это был тот самый страх, что жил в её кошмарах.

— Ты, видимо, не понимаешь по-хорошему? — губы Беллатрикс растянулись в оскале, обнажив ровные белые зубы. В этом оскале не было ни капли безумия – только холодная, расчётливая жестокость. Она наслаждалась этим. Наслаждалась властью, наслаждалась страхом, струящимся от этой девчонки.

Её рука скользнула в складки больничной одежды. Движение было отточенным, привычным. И когда её пальцы сомкнулись вокруг палочки, мир для Гермионы сузился до одного этого жеста.

— Что ж, давай тогда по-другому.

Палочка появилась в её руке, как продолжение воли. Тёмное, отполированное дерево, знакомое до боли. Она направила её на Гермиону. Не дрогнув. Не сомневаясь.

Время замедлилось. Гермиона увидела, как её губы складываются в эти два чудовищных слова. Она знала эти слова. Знала их лучше, чем любое другое заклинание в мире. Она видела его в своих кошмарах, слышала их эхо в тишине ночей.

— Авада Кедавра!

Зелёный свет. Яркий, пронзительный, как удар молнии в кромешной тьме. Он вырвался из кончика палочки, неумолимый и безжалостный, и устремился к её груди. Он нёс не боль, не страдание. Он нёс полное, абсолютное небытие.

— НЕТ!

Её собственный крик оглушил её. Он был высоким, диким, полным такого первобытного отчаяния, что, казалось, мог разорвать ткань реальности. Гермиона инстинктивно зажмурилась, вжимаясь в стену, поднимая руки в беспомощном, запоздалом жесте защиты.

Она не думала о кольце на полу. Не думала о любви. Не думала о будущем. Существовал только этот ослепительный зелёный свет, несущий конец. И всепоглощающее, оглушающее осознание того, что её убивает женщина, ради которой она готова была умереть сама.