Глава 34

Гермиона закричала. Это был не просто крик – это был вопль, вырвавшийся из самой глубины души, хриплый, полный такого невыразимого ужаса, что он разорвал тишину палаты, как нож рвет шелк. И от этого собственного звука она резко дернулась и проснулась.

Веки взлетели вверх. В глазах стояли слезы – горячие, соленые, они текли по ее щекам, оставляя влажные следы на коже. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в висках. Дыхание сбилось, она ловила воздух короткими, прерывистыми рывками, всем телом еще ощущая тот ослепительный, убийственный зеленый свет.

И тут ее взгляд упал на кровать.

Беллатрикс лежала, приоткрыв глаза. Она смотрела на нее не яростным, ненавидящим взглядом из кошмара, а сонно, сквозь пелену не до конца ушедшего забытья. Ее черты были мягкими, размытыми, без искажающей их гримасы гнева.

— Милая, — ее голос был низким, хриплым от сна, но в нем не было ни капли злобы. Только беспокойство. Глубокая, инстинктивная забота. — Ты чего кричала? Тебе кошмар приснился?

Эти слова, такие простые, такие обыденные, прозвучали как самое невероятное заклинание в мире. Гермиона вскочила на ноги так резко, что стул с грохотом отъехал назад. Она стояла, не веря своим глазам, всматриваясь в это лицо, пытаясь найти в нем хоть тень того монстра, что только что направлял на нее палочку.

— Белла? — ее собственный голос прозвучал слабо, он был полон неподдельного, оголенного страха и робкой надежды.

Она протянула руку. Пальцы ее отчаянно дрожали, выдавая всю бурю, бушевавшую внутри. Она медленно, боясь спугнуть этот хрупкий мираж, коснулась тыльной стороны руки Беллатрикс, лежавшей на одеяле.

Кожа была теплой. Настоящей. Живой.

Прикосновение не вызвало оскала, крика или рывка. Беллатрикс лишь прикрыла глаза, и ее губы дрогнули в слабой, усталой улыбке. Ее пальцы шевельнулись под ладонью Гермионы, отвечая легким, почти незаметным движением.

Это было не отвращение. Это было теплое прикосновение к любимой женщине.

Воздух с шипением вырвался из легких Гермионы. Она стояла, держась за эту теплую руку, как утопающий за соломинку, и по ее лицу снова потекли слезы. Но на этот раз это были слезы облегчения, смешанного с остатками дикого, не отпускающего страха. Это был кошмар. Всего лишь кошмар.

Но он был таким реальным. Таким... возможным.

И пока она стояла, чувствуя под пальцами живое тепло жены, она понимала, что тень от этого сна ляжет на нее надолго. И что самый страшный монстр – это не тот, что приходит извне, а тот, что рождается в самых темных уголках собственного разума, принимая облик того, кого любишь больше всего на свете.

Глаза Беллатрикс, ещё затуманенные сном, внезапно округлились, увидев смертельную бледность и дрожь, охватившую Гермиону. Её собственное недавнее пробуждение, её слабость – всё это мгновенно отступило на второй план, вытесненное единственной, острой тревогой.

— Милая? — её хриплый голос дрогнул, став выше и тоньше. Она попыталась приподняться на локте, её брови сдвинулись в болезненной гримасе беспокойства. — Ты... ты побледнела как полотно. Дыши. Глубоко. Может... может, врача позвать?

В её словах не было привычной повелительности, только растерянная, испуганная забота. Она видела, как трясется подбородок Гермионы, как слёзы катятся из её широко раскрытых глаз, и её собственное сердце сжалось от непонятного, но безотчётного страха. Что-то случилось. Что-то ужасное. И это «что-то» было с её женой.

Она протянула свою свободную от капельницы руку, пальцы её тоже дрожали – не только от слабости, но от волнения.

И это стало последней каплей.

Гермиона не выдержала. Тот ледяной ужас, что сковал её во сне, та невыносимая боль от брошенного кольца и зелёной вспышки – всё это разом прорвалось наружу. Глухой, надрывный всхлип вырвался из её груди, и она, не помня себя, бросилась вперёд.

Она не села на край кровати. Она кинулась. Всём своим телом, с силой отчаяния, которая не оставляла места осторожности. Её руки обвили шею Беллатрикс, её лицо уткнулось в тёплую впадину между ключиц, в знакомый, родной запах её кожи, больничного антисептика и чего-то неуловимо, принадлежащего только ей. Всё её тело сотрясали беззвучные, тяжёлые рыдания. Она впилась пальцами в тонкую ткань больничной рубашки, прижимаясь к ней так сильно, будто пыталась впитать её в себя, убедиться, что она здесь. Живая. Её. Не та кошмарная фурия с палочкой, а её Белла. Тёплая, дышащая, тревожащаяся о ней, и с другим взглядом.

Беллатрикс на мгновение застыла, ошеломлённая этой внезапной, бурной атакой. Но инстинкт оказался сильнее шока. Её руки – слабые, всё ещё обессиленные – медленно поднялись и обняли Гермиону в ответ. Одна ладонь легла на её вздрагивающую спину, другая – на затылок, прижимая её крепче к себе.

— Тсс-с-с, — прошептала она прямо в её волосы, её собственный голос сорвался. — Тише, моя девочка. Тише. Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо... всё хорошо...

Она не спрашивала, что случилось. Не требовала объяснений. Она просто держала её. Крепко. Нежно. Позволяя той выплакать всю ту боль и страх, которые принес с собой кошмар. И в этом молчаливом объятии, в этом безоговорочном принятии, которое она давала, была такая сила, такая настоящая, глубокая любовь, перед которой любой, даже самый страшный сон, рано или поздно должен был отступить.

Гермиона давилась слезами, её слова пробивались сквозь рыдания, сбивчивые, обрывистые, полные той самой боли и того самого ослепляющего света, что обрушились на неё в одно мгновение.

— Когда тебя шандарахнул камень... я тебя оторвала от него... — она всхлипнула, её пальцы впились в больничную рубашку Беллатрикс, будто сильнее цепляясь за реальность. — Меня пробило током... Потом, правда, я была в шоке от происходящего, но не суть...

Она сделала прерывистый, шумный вдох, пытаясь собрать мысли в кучу, вытащить наружу самое главное, то, что переполняло её сейчас до краёв.

— Я... когда ждала, пока ты придёшь в себя... поняла, что почти всё вспомнила. ВСЁ.

Это слово прозвучало с такой силой, что, казалось, отозвалось эхом в тихой палате.

— Как мы прятались под дождём, когда забыли зонтики после работы... — её голос дрогнул, и на мгновение в нём послышались отзвуки того самого смеха, того лёгкого, беззаботного вечера. — И как решили не трансгрессировать, а просто пошли гулять и промокли до нитки...

Она замолчала, прижимаясь к ней ещё сильнее, будто пытаясь вновь ощутить ту прохладу дождя на коже и то единственное в мире тепло – тепло их сплетённых пальцев.

— Как ты поцеловала меня тогда в архиве... — прошептала она, и её щёки покраснели, будто от того давнего, внезапного, пьянящего поцелуя среди стеллажей с древними фолиантами.

Затем её голос снова набрал силу, наполняясь чем-то торжественным и хрупким одновременно.

— Вспомнила, как ты надела кольцо мне на палец... — её рука инстинктивно сжала пальцы там, где было её кольцо, но в памяти оно сияло так ярко, как будто это произошло вчера. — Как я хотела родить ребёнка от тебя...

Она оторвалась от её плеча, подняла на неё залитое слезами лицо, и в её глазах, полных боли, сияло что-то новое, чистое и невероятно мощное.

— Боже, я вспомнила всё. И... и теперь я люблю тебя... — она сглотнула, пытаясь найти слова, чтобы выразить невыразимое, — ...я люблю тебя в ДВА раза больше! И старая я, и новая я... обе... мы обе любим тебя так сильно, что... что, кажется, сердце не выдержит...

Она не смогла больше говорить. Всё, что накопилось, всё, что прорвалось сквозь плотину амнезии, вылилось в одном-единственном, протяжном, душераздирающем крике, в котором смешались и боль от кошмара, и радость от обретения вновь не желающей её убить жены, и вся та всепоглощающая, удвоенная любовь.

— Беллллааааааааааааа!

И она снова разрыдалась, но теперь это были слёзы очищения. Слёзы, которые смывали последние остатки страха и неопределённости. Она плакала, прижимаясь к своей жене, к женщине, которую любила всей своей сложной, обретшей вновь целостность душой. И в этих слезах была не только горечь утрат, но и сладкая, пьянящая радость возвращения домой.

Ведь ее домом была Беллатрикс.

— Милая, тише, — голос женщины был похож на тёплый бархат, обволакивающий каждую ранку на душе Гермионы. Её ладонь, прохладная и удивительно нежная, гладила растрёпанные каштановые волосы, уткнувшиеся в её плечо. Каждое движение было медленным, успокаивающим, полным безмолвного понимания. Она не торопила её, не требовала унять рыдания. Она просто была рядом, становясь якорем в бушующем море её эмоций.

— Я же сказала, никто нас с тобой не разлучит, — прошептала она, и в её низком, хрипловатом тембре прозвучала не просто уверенность, а нечто большее. Это была не пустая утешительная фраза, а констатация факта, такого же неоспоримого, как смена времён года. И следом за этими словами на её измождённом, бледном лице расплылась та самая, соблазнительная ухмылка. Та, что появлялась, когда она знала что-то, недоступное другим, и наслаждалась этим знанием.

Она слегка отстранилась, ровно настолько, чтобы посмотреть Гермионе в глаза, полные слёз.

— Ты ведь знаешь, какая я вредная и живучая? — произнесла она, и её губы изогнулись в насмешливую, но до боли знакомую улыбку. А потом случилось нечто совершенно несвойственное её обычной, отточенной до мрачного величия манере. Она подмигнула. Одно быстрое, шутливое движение веком, в котором читался и вызов судьбе, и обещание, что всё будет хорошо, потому что она, Беллатрикс Блэк, просто не позволит иначе.

Этот нелепый, неожиданный жест, этот проблеск старой, язвительной натуры, пробивающейся сквозь больничную слабость, сработал лучше любого успокоительного зелья. У Гермионы из груди вырвался странный звук – нечто среднее между всхлипом и коротким, сдавленным смешком. Он прозвучал неуверенно, дрожаще, но он был. И в нём таяла ледяная глыба страха, сковавшая её сердце.

Беллатрикс всегда знала, как её успокоить. Не сладкими словами или пустыми обещаниями, а вот этим – своей неизменной, колючей, непоколебимой сущностью. Напоминанием о том, что она – сила природы, с которой не справлялись ни враги, ни сама смерть, и уж тем более какая-то попытка лишить ее памяти. Она возвращала Гермиону в реальность не нежностью, а своей жёсткой, неукротимой волей, которую та любила больше всего на свете.

И глядя в эти тёмные глаза, снова полные знакомого огня, Гермиона понимала – что бы ни случилось, какие бы шрамы ни остались, её Белла, её настоящая Белла, была здесь. И пока она смотрела на неё с этой хитрой, живучей ухмылкой, весь мир, со всеми его камнями, амнезиями и кошмарами, отступал на второй план.

— Я боялась, что потеряла тебя, — выдохнула Гермиона, и её голос снова дрогнул, став тонким, по-детски беззащитным. Она уткнулась носом в плечо Беллатрикс, впитывая её тёплый, живой запах, пытаясь заглушить им призрачное воспоминание о сне. — А потом мне приснился сон...

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и полные недосказанности. На глазах снова навернулись предательские слёзы, избавляясь от которых она яростно моргнула.

Беллатрикс, не переставая гладить её по волосам, мягко подтолкнула её. Её тёмная бровь изящно поползла вверх.

— Какой, милая? — спросила она тихо, но в её голосе не было ни капли снисхождения. Была лишь та самая, привычная для них двоих, готовность встретить любую проблему лицом к лицу, какой бы чудовищной она ни была.

Гермиона сжала её рубашку так, что костяшки побелели. Она закрыла глаза, и перед ней снова вспыхнул тот ослепительный, ядовито-зелёный свет.

— Ты меня убила, — вырвалось у неё шёпотом, полным неподдельного ужаса. И снова, не в силах сдержаться, она разрыдалась, её плечи затряслись от новых, горьких рыданий. Этот кошмар был слишком реален, слишком ярок, и рана от него кровоточила даже сейчас, наяву.

Но вместо шока, вместо возмущения или попыток убедить её в обратном, Беллатрикс лишь издала короткий, хриплый звук, нечто среднее между вздохом и усмешкой. Её пальцы продолжали свои неторопливые, успокаивающие движения на затылке Гермионы.

— Милая, — произнесла она с лёгкой, бытовой снисходительностью, — это всё из-за запаха антисептика. Ты им нанюхалась, вот тебе и снятся кошмары. Голова кружится, сознание путается. Самые дурацкие сны из-за этой химии снятся.

В её тоне не было ни капли сомнения. Она говорила об этом так, будто это был медицинский факт, столь же неопровержимый, как то, что трава зелёная. Это была не попытка обесценить её страх, а своеобразный, чисто ее, фирменный способ вернуть её в реальность – грубоватый, прямолинейный и до абсурда логичный в своей абсурдности.

И это сработало.

Сначала Гермиона лишь всхлипнула, не понимая. А потом из её груди вырвался странный, прерывистый звук. Это был смех. Слабый, дрожащий, прорезавшийся сквозь слёзы, как луч солнца сквозь грозовую тучу. Он был неуверенным, почти истеричным, но он был. Она рассмеялась, чувствуя, как нелепость этого заявления сталкивается с её кошмаром и начисто его уничтожает.

Она откинула голову назад, её заплаканное лицо было обращено к Беллатрикс, и по нему текли уже не только слёзы горя, но и слёзы облегчения, смешанного с этим невольным смехом.

— Антисептик? — прошептала она, всё ещё всхлипывая, но в её глазах уже появился огонёк.

— Ну конечно, — парировала Беллатрикс с тем же невозмутимым видом, подмигивая ей ещё раз. — Я бы никогда не использовала «Аваду» на тебе. Это так... безвкусно. И уж точно не в больничной палате. У меня есть репутация, в конце концов!

И в этот момент, глядя в её тёмные, полные твёрдой нежности глаза и слушая эту абсурдную, но такую спасительную чушь, Гермиона поняла – что бы ни случилось, они справятся. Потому что её жена была не только сильной и яростной. Она была ещё и безумно, до слёз смешной, и изобретательной в том, как заставить её снова улыбаться.

***

Гермиона сидела, словно застыв в толще стекла, холодной и неподвижной. Голова гудела – не от шума зала суда, а от нервного напряжения, которое держало её в мёртвой хватке с самого утра. Она почти не слышала слов, лишь тяжёлые, гулкие обрывки фраз, падавшие откуда-то сверху, как камни с горной осыпи.

И только одно предложение прорезало туман, будто удар хлыста:

— ...признать Рональда Билиуса Уизли виновным и назначить пожизненное заключение в Азкабане.

Гермиона выдохнула так, будто этот выдох рвал ей грудную клетку изнутри. Всю продолжительность заседания она держала себя в руках. Но сейчас эти руки ослабли и дрогнули. Веки опустились на мгновение, чтобы хоть немного скрыть боль, которая прошила её насквозь.

Внизу, за решётчатой перегородкой, Рон будто окаменел. Мгновение и он сорвался, хватаясь пальцами за металлические прутья, бешено выдыхая:

— Что? Нет! Вы... вы не можете... Гермиона... скажи им, скажи...

Его голос дрожал – не яростью, а растерянностью и детской беспомощностью. Словно всё, что он считал, что ему сойдет с рук, неожиданно обрушилось на него, и сломало жизнь.

Он искал глазами её. Только её. Как будто она могла, одним словом, повернуть решение Визенгамота вспять.

Гермиона не подняла голову.

Её пальцы впились в подлокотники, так сильно, что побелели костяшки. В груди рос тугой, давящий ком – смесь усталости, горечи, жалости и осознания того, что всё зашло слишком далеко и мир никогда больше не станет прежним.

Рядом что-то шелохнулось.

Беллатрикс, сидящая в соседнем кресле – слишком близко, слишком спокойно, слишком уверенно, медленно повернула голову. Посмотрела на Гермиону боковым, ленивым, но опасно внимательным взглядом. И улыбнулась.

Хищно. Самодовольно. С тем мрачно-игривым блеском, от которого по позвоночнику Гермионы пробежал холод.

— Я же говорила, — протянула она тихо, словно обсуждала погоду, а не человеческую судьбу, — он получит по заслугам.

Её улыбка стала шире, клыкастее.

— А даже больше.

Визенгамот шумел – кто-то в зале хлопал, кто-то негодовал, кто-то шептался. Всё это звучало как далёкое эхо, будто происходило в другом мире. В мире, где у людей ещё был голос, а у решений – обратная сторона.

Гермиона сидела, не двигаясь, с отпечатком этой улыбки Беллатрикс в правом виске – горячим и разъедающим.

Она даже не знала, что именно так сильнее всего её ранит: поступок Рона, разрушившего свою жизнь и чуть не отобравшего их с Беллатрикс жизни... или то, что внутри неё, под болью и усталостью, вспыхнуло что-то ещё. Тонкое, тихое, предательское облегчение.

Женщина почувствовала это мгновенно.

И её улыбка стала опаснее.

Она поднялась с места медленно, лениво, как кошка, решившая поохотиться не ради еды, а ради удовольствия. Каблук её ботинка гулко стукнул по мраморному полу, и этот звук заставил многих в зале обернуться.

Беллатрикс шла к клетке Уизли с таким холодным величием, будто приближалась к алтарю, а не к человеку, которому только что сломали судьбу.

Рон отшатнулся к задней стенке, но пальцы всё ещё цеплялись за прутья клетки, будто он пытался удержать саму реальность.

Беллатрикс наклонила голову набок, рассматривая его с ленивым, жалостливо-хищным интересом. Как будто думала, куда именно вонзить следующий нож.

— Знаешь, Уизли, — голос её был мягким, обволакивающим и ласковым, — помимо дементоров, которые будут тревожить твою душу... — она сделала паузу, позволив словам осесть в воздухе, — рядом будут и сокамерники, которые будет тревожить и твою задницу.

Уизли побледнел так резко, будто кровь отхлынула из его вен одним рывком.

Беллатрикс улыбнулась широко, хищно, наслаждающаяся предвкушением.

— Я договорилась, — добавила она, почти шёпотом, так, чтобы слышал только он.

Уизли дёрнулся, как от удара током, и вцепился в решётку пуще прежнего.

Беллатрикс отодвинулась от него так, будто он был не человеком, а чем-то липким и неприятным, оставляющим след на её подошвах. Легко развернулась и её волосы взметнулись, как чёрное пламя.

Она прошла несколько шагов назад – прямо к Гермионе.

Судебный зал всё ещё шумел фоном: переговаривающиеся маги, шорох перьев, шуршание мантий. Но казалось, что весь этот мир – лишь блёклый фон для той фигуры, что приближалась к Гермионе.

Беллатрикс остановилась перед ней так близко, что Гермиона почувствовала запах её духов – резкий, тягучий, такой знакомый, что внутри что-то дернулось, словно струна.

Беллатрикс протянула руку. Движение было невероятно мягким и таким нежным, контрастом к тому, что она только что говорила. Губы её растянулись в улыбке – тёплой, обворожительной, опасной.

— Пошли, любовь моя, — произнесла она тихо.

Гермиона моргнула. Будто очнулась. Будто вернулась из глубины воды, где не могла ни дышать, ни чувствовать.

Слово любовь ударило в неё сильнее, чем обвинения, крики, угрозы. Внутри всё дернулось, перевернулось, и этот болезненный, нежно-жуткий контраст – Беллатрикс-каратель и Беллатрикс-жена – на секунду парализовал её снова.

Но рука тянулась к ней. Тёплая. Живая.

Гермиона подняла свою.

Пальцы соприкоснулись – мягко, осторожно.

И всё, что было внутри – страх, злость, боль, ужас, словно на мгновение сжалось до одной горячей точки.

Она сжала её руку.

Они вышли из зала суда, всё ещё держа друг друга за руки. Контраст между тяжёлым, шумным Визенгамотом и полупустым коридором был разительным. Там, за дверями, кипели обсуждения, летали обвинения, скрипели перья, гудели возмущённые голоса.

А здесь – тишина. Только отблеск ламп на полированной плитке и они двое, всё ещё связанные теплом ладоней.

Беллатрикс слегка потянула Гермиону в сторону бокового коридора, туда, где не было людей. Где воздух был спокойнее, где можно было остановиться и вдохнуть.

Она повернулась к Гермионе, и на её лице впервые за весь день появилось что-то вроде мягкой и безмятежной улыбки. На секунду исчезли клыки, исчезла сталь в голосе, исчезла та ледяная хищность, что в зале суда разрубала пространство пополам.

— Смотри-ка, — протянула она, приподнимая бровь. — Вот и всё. Проблемы решены.

Она сделала шаг ближе, скользнув взглядом по лицу Гермионы.

— А это значит?..

Гермиона удивлённо нахмурила брови. В её глазах ещё стояла усталость и тяжесть всего произошедшего, она всё ещё дышала коротко, будто тело не успело перестроиться после зала суда.

— Это значит, — Беллатрикс произнесла это с такой уверенностью, будто диктовала новый закон магическому миру, — что мы едем в заслуженный отпуск. Как я и обещала, львёнок.

Гермиона моргнула, ошарашенная. Она действительно успела забыть. Забыла, когда сердце било тревогу в груди, когда в горле стоял ком, когда казалось, что жизнь рушится. Их тихий разговор про «отпуск» остался где-то далеко, на другой орбите.

— Правда? — выдохнула она, и голос её в этот момент звучал удивительно по-детски. Полный хрупкой надежды.

— Разумеется, — уверенно кивнула Беллатрикс.

И прежде, чем Гермиона успела что-то сказать, осознать или добавить – Беллатрикс обняла её. Крепко. Властно, но без агрессии. Объятие было тёплым, живым и таким реальным, что на секунду мир действительно перестал быть холодным.

Гермиона выдохнула и прижалась к ней. И впервые за этот бесконечный день позволила себе почувствовать не страх, не боль, не усталость, а спокойствие

Гермиона резко отстранилась, из-за чего Беллатрикс вынуждена была отстраниться от нее. Их руки всё ещё были сцеплены, но теперь пальцы Гермионы дрогнули – будто в них вернулась тревога, вырвавшаяся из-под поверхностного спокойствия.

— А как же Мэри? — спросила она.

Беллатрикс на секунду посмотрела на неё так внимательно, будто измеряла степень её беспокойства. Потом – театрально, но искренне фыркнула и широко улыбнулась. Улыбка была яркой, хищной, с тенью удовольствия, будто она скрывает за спиной подарок-сюрприз.

— Ха. А с ней всё немного иначе, но, уверяю тебя, не менее комично, — протянула она, и уголки её губ поднялись ещё выше.

Гермиона нахмурилась.

Беллатрикс выглядела слишком довольной для тех новостей, которые озвучивала.

— Её лишили палочки, — начала Беллатрикс, лениво рисуя пальцем в воздухе воображаемую линию приговора. — Навсегда. Без права восстановления, апелляции и прочих скучных процедур.

Гермиона резко втянула воздух.

Но Беллатрикс продолжила – всё тем же тоном, словно читала слух забавную сплетню:

— Вернули к её маггловскому отцу. Теперь она живет с ним и у неё нет ни палочки, ни магических прав. Она официально под надзором и больше никогда не сможет пользоваться магией.

Она наклонилась чуть ближе к Гермионе, глаза сверкнули тёмным юмором:

— И покинуть маггловский мир – тоже не сможет.

Беллатрикс мягко усмехнулась, мягко мурлыча:

— Можно считать, что это её маленькая... вечная ссылка. И, если честно, — она наклонила голову, будто прислушиваясь к собственным мыслям, — это даже милее, чем Азкабан. Азкабан хоть убить может, причем сразу. А жизнь в пригороде магглов... с нулём магической силы... — её бровь поднялась. — Сломает её сильнее.

Гермиона молчала.

Улыбка Беллатрикс стала мягче.

— Ну? — слегка сжала её руку Беллатрикс. — Теперь можно отпуск, львёнок?

Гермиона кивнула. Коротко, но так уверенно, будто внутри неё наконец сложился пазл, который она весь день пыталась собрать дрожащими руками.

Она шагнула вперёд и, не давая себе времени на размышления, обвила шею Беллатрикс двумя руками. Движение вышло резким, отчаянным как вдох после долгого удушья. Беллатрикс едва успела поднять брови, прежде чем Гермиона притянула её ближе и их губы встретились.

Коридор вокруг исчез.

Словно все звуки Визенгамота, все шаги, голоса и обсуждения – растворилось.

Остались только они.

Поцелуй был не тихим. В нём было слишком много накопленного за эти часы: страх, ярость, облегчение, любовь, разбитость, жадность, отчаянная благодарность, что они ещё стоят рядом. Он был неровным, жадным, но живым.

Беллатрикс ответила сразу, без паузы, будто только и ждала момента, когда Гермиона сломает эту тонкую стену между ними. Её руки легли на талию жены уверенно, властно притягивая её ближе, как будто она намеревалась стереть границы между их телами.

Коридор был пуст.

Ни одного любопытного взгляда.

Ни одного шага, который мог бы разрушить эту тишину.

И в этой тишине они стояли, прижавшись друг к другу, дыша одним воздухом, разделяя одну точку реальности на двоих. В этот момент не существовало ни суда, ни приговора, ни прошлого, ни страха.

Только жар её губ.

Только пальцы, сжимающие ткань её рубашки.

Только дрожь, пробегающая по коже, когда Беллатрикс усилила поцелуй.

И мир вокруг, огромный и беспощадный, на короткий миг перестал иметь к ним какое-либо отношение.