Глава 32

Гермиона вырвалась и побежала к удаляющимся медикам и Беллатрикс. Её ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Казалось, ещё секунда и оно выпрыгнет наружу, оставив лишь пустую, беззвучную оболочку.

— Белла! — голос Гермионы сорвался, превратился в рваный хрип, больше похожий на стон раненого зверя, чем на человеческую речь. — Белла! Я с ней... я пойду с ней... пустите меня!

Она врезалась в группу медиков, её руки вцепились в холодный металл носилок. Пальцы, белые от напряжения, сжали его так, будто она пыталась не просто удержать, а вдавить в пол, остановить саму реальность, заставить время течь вспять. Она чувствовала под тканью простыни ноги Беллатрикс, холодные и неподвижные.

— Мадам, вам нужно отойти! — чей-то строгий, отстранённо-врачебный голос прозвучал словно из-под толщи воды, доносясь куда-то сверху. — Мы не можем работать, пока вы...

— Я не отпущу её, — прошипела Гермиона, впиваясь взглядом в бледное, застывшее лицо жены. Слёзы текли по её щекам беззвучными, горячими ручьями, смешиваясь с пылью на её коже. — Вы не понимаете, я не...

Она не успела договорить. Острая боль в шее заставила её вздрогнуть. В мир, сузившийся до размеров носилок и бледного лица, ворвалось физическое ощущение – холодный укол иглы, а затем быстрое, жгучее распространение чего-то чужеродного по венам.

— Простите, миссис Блэк, — услышала она почти у самого уха спокойный, безжалостный голос. — Это необходимо.

Тишина.

Звуки коридора – гул голосов, шаги, команды – отступили, стали приглушёнными, как будто кто-то выключил звук. Затем мир начал медленно, неотвратимо расплываться. Зрение поплыло, затянутое серой, ватной пеленой. Сила стала уходить из её пальцев. Они разжались сами собой, скользнув с металла, который она уже не могла удержать.

— Я убью вас, если вы... — начала она, но голос был уже чужим, слабым, и слова потеряли смысл, не долетев до конца.

Ноги подкосились. Кто-то поймал её, не давая рухнуть на каменный пол. Но это уже не имело значения. Единственное, что ещё держалось в уплывающем сознании – это образ. Тёмные волосы на белой подушке. Резкие, гордые черты, ставшие восковыми и беззащитными.

— Белла... — успела выдохнуть она, хватая воздух ртом. — Подожди меня... пожалуйста...

И тьма накрыла её с головой, мягкая, густая и безразличная. Последним, что она успела почувствовать, было не физическое падение, а ощущение страшной, непоправимой потери. Будто оторвали часть её самой, самое главное, самое живое, и унесли в неизвестность, а её оставили одну в наступающей, беззвучной пустоте.

***

Она будто всплывала. Тяжело, как будто через толщу вязкого зелья. Сознание то проваливалось обратно в чёрную вату, то цеплялось за обрывки звуков: шорох шагов, глухой звон стекла, отдалённый чей-то смех, раздражённо-сдержанный голос лекаря в соседней палате.

Пахло стерильной чистотой, травами и магией. Типичный Мунго, с его специфическим ароматом: смесь страха, надежды и слишком сильных обезболивающих.

Сначала она не могла пошевелиться. Тело казалось чужим. Она попыталась пошевелить пальцами – словно через толщу воды. Получилось едва заметное движение.

Потом вернулось чувство тяжести в груди. Как будто кирпичи сложили прямо поверх рёбер.

И только после этого – боль. Не физическая. Та, другая, тошнотворная, разъедающая от воспоминаний: Коридор. Малиновый свет. Беллатрикс, летящая в стену.

Глаза раскрылись рывком.

Белый потолок. Мягкий свет. В воздухе плавают золотистые искры лечебных чар.

Слева – стул. На стуле – Драко.

Он спал. Мантия расстёгнута, обычно идеально уложенные волосы растрёпаны, галстук сбит на сторону. Под глазами легли тени, которых раньше там не было. В руках стаканчик – давно остывший кофе. Свободной рукой он опирался локтем о край её кровати.

Стоило ей чуть шевельнуться, как он вздрогнул и поднял голову. Серые глаза встретились с её взглядом.

— Гермиона, — выдохнул он. Ни укора, ни сарказма. Просто облегчение, такое резкое, что его голос дрогнул.

Губы не слушались. Она попыталась заговорить, но язык был тяжёлым, как после трёх наложенных подряд немых чар.

— Д... — звук сорвался. Она стиснула зубы, заставляя себя взять под контроль хотя бы рот. — Драко...

Он поставил стаканчик на тумбочку и наклонился ближе.

— Тсс. Не рвись, тебя накачали таким количеством успокоительного, что, по идее, ты должна была спать до следующего министерского отчёта, — попытался он улыбнуться. Улыбка вышла кривой. — Либо погибнуть от передозировки, но доктор клялся, что не облажается.

Она медленно моргнула. Веки тяжелые, как свинец. Каждое слово приходилось вытаскивать из горла, как через стекловату.

— Мне... нужно... к ней, — едва шевелящимися губами произнесла девушка.

На секунду его лицо снова дёрнулось. Там мелькнуло что-то, от чего у нормального человека подкосились бы ноги. Страх. Жалость. И злость – не на неё, а на ситуацию в целом.

Он медленно выдохнул, и поднял руку, проведя пальцами по её волосам.

— Гермиона, она в операционной, — сказал он тихо, с усилием выдерживая ровный тон. — Нам нужно подождать.

Его ладонь легла ей на голову, большой палец машинально погладил висок. Движение было слишком мягким для человека, который всю жизнь изображает ледяного ублюдка.

Она должна была вырваться, встать, выломать дверь, зайти туда, где Беллатрикс. Но тело не слушалось. Внутри всё рвалось вперёд, а мышцы оставались каменными, заторможенными зельем.

— Я... не могу... ждать, — она попыталась подняться, но мир немедленно качнулся. Палата поплыла, в груди вспыхнула паника. — Драко, пожалуйста... мне нужно... я должна... быть с ней...

Он перехватил её, словно ждал этого, и осторожно прижал к подушке.

— Гермиона, — голос его сорвался с привычного бархатного сарказма на что-то более хриплое, — если ты сейчас встанешь с кровати, я лично привяжу тебя к ней ремнями. И поверь мне, я это сделаю.

— Мне... всё равно... — выдавила она, вцепляясь в край простыни. Ногти впивались в ткань. — Она... там одна... она... раненая... этот... этот камень... Рон... Мэри...

Слова вязли, проваливались. Память перебрасывала картинки обрывками: протянутая рука Беллатрикс к артефакту. Мерзкая ухмылка Рона, голос Мэри, Удар. Стена. Характерный звук сломанных костей.

У неё перехватило дыхание. Отлично, теперь к этому цирку прибавлялась паническая атака.

Драко видел. Он видел всё – как её зрачки расширяются, как дыхание сбивается, как пальцы судорожно сминают простыню.

Он склонился ниже, замерев над ней, заставляя её посмотреть ему в глаза.

— Слушай меня, — отрезал он, и в голосе впервые прорезалась сталь. — Если ты сейчас себя угробишь, Белла мне этого никогда не простит. Ты понимаешь?

Имя.

Она зажмурилась. По щекам снова потянулись горячие дорожки. Слёзы текли сами по себе.

— Она... — голос сорвался. — Она жива?

Мир сузился до этого вопроса. До этих двух слов. Всё остальное перестало существовать.

Драко замолчал. На долю секунды, слишком долгую. Этого хватило, чтобы в груди поднялась волна тошнотворного ужаса.

Он не отвёл глаз.

— Она в операционной, — повторил он, осторожно, будто идя по тонкому льду. — И раз они до сих пор там, Гермиона, значит, они за неё борются. Ты знаешь, как это работает. Если бы... — он замолчал на вдохе, челюсть напряглась, — если бы всё было совсем плохо, здесь уже стояли бы другие люди.

— Драко... — она перевела взгляд куда-то в сторону, на белую стену, чтобы не тонуть в его глазах, — я не смогу... если она... если... вдруг...

— Эй. — Он снова наклонился, его лоб почти коснулся её. — Не начинай эти "если". Ты мозгами сильнее половины Визенгамота, а несёшь такую чушь.

Он выдохнул, тяжело, и тихо добавил:

— Она такая же упрямая, как ты. И если у неё есть возможность выжить, она, чёрт возьми, выживет. Если не ради себя, то хотя бы чтобы потом всех нас и дальше строить.

Она попыталась фыркнуть. Получился всхлип.

Глаза сами собой закрылись. Зелье всё ещё тянуло вниз, в сон, но теперь там, внизу, ждали не пробелы в памяти, а картины: Беллатрикс с полосой крови на волосах. Беллатрикс в детской, прислонённая к подоконнику, с мягкой, редкой улыбкой. Беллатрикс в беседке, в красном платье и с тёмным смехом. Беллатрикс, которая говорила: Я бесконечно люблю тебя.

— Мне нужно к ней, — повторила она, как заклинание, которое не срабатывает, но ты продолжаешь его шептать, надеясь, что магия всё-таки услышит. — Даже если она меня не узнает... даже если... я всё равно должна... быть рядом...

Пальцы Драко чуть сильнее сжали её руку.

— Ты будешь с ней, — сказал он. — Но сначала она должна пережить операцию. А ты – не свихнуться до этого окончательно. Ну это в идеале.

Она приоткрыла глаза. Его лицо нависало над ней – уставшее, злое, решительное. Он выглядел так, будто сам собирается ворваться в операционную и следить за каждым движением медиков.

— Ты не уходил? — спросила она вдруг. Ей почему-то нужно было это знать.

Уголок губы Драко дернулся. Иронично, но мягко.

— Я что, похож на идиота, который оставит тебя одну в таком состоянии? — отозвался он. — Поттер, правда, предлагал остаться вместо меня, но я сказал, что у тебя и так достаточно травм на сегодня. Вид моего лица, по крайней мере не вгонит тебя в еще большую панику.

При упоминании Гарри её сердце дрогнуло. Где-то далеко, за стенами палаты, шла своя война: отчёты, протоколы, допросы, Мэри, Рон. Но сюда всё это не доходило. Здесь был только белый потолок, запах зелий и глухой стук её сердца.

— Драко... — она снова сжала его пальцы. — Не отпускай меня, ладно?

Он посмотрел на их сцепленные руки, хмыкнул.

— Не надейся. Ты сейчас под такой дозой успокоительных, что встать не сможешь, — насмешливо заметил он. — Так что будешь терпеть мою компанию.

И после короткой паузы, уже тише добавил:

— Я здесь. Пока всё это не закончится. Как бы хреново оно ни закончилось.

Она закрыла глаза и позволила себе сделать то, что сама же ненавидела: довериться чужому контролю. Драко держит её. Лекари держат Беллатрикс. Мир, который развалился на куски, как минимум пока что не рухнул окончательно.

Где-то в глубине груди, под слоями паники и боли, слабо шевельнулась мысль: Белла, пожалуйста, возвращайся. Я уже никуда не уйду.

Тиканье часов за ширмой отмеряло секунды. Каждая из них была пыткой.

Но она дышала.

И Беллатрикс всё ещё была в операционной.

Это значило, что их история, какой бы переломанной она ни стала, ещё не закончилась.

Гермиона и Драко уснули. Это был не настоящий сон, а истощённое забытьё, в которое они провалились, измотанные до предела, – она на больничной кровати, он – в кресле рядом, его голова тяжело склонилась на сложенные на одеяле руки.

Их разбудил не свет и не звук, а смена атмосферы. Резкий щелчок двери, слишком громкий в больничной тишине, и чужие шаги, твёрдые, нарушающие хрупкий покой, что им удалось найти.

Гермиона вздрогнула, глаза распахнулись, сердце тут же забилось в висках частым, тревожным ритмом. Драко поднял голову мгновенно, без намёка на сонливость, его рука инстинктивно легла на её руку на одеяле, сжимая её в предчувствии.

В палату вошёл мужчина. Тот самый врач, что руководил операцией. Его белый халат был безупречен, но лицо было серым от усталости, с двумя глубокими складками у рта и запавшими глазами. Он пах озоном, антисептиком и холодом операционной.

Он остановился у кровати, его взгляд скользнул по бледному, напряжённому лицу Гермионы, затем по измождённому лицу Драко.

— Миссис Блэк, мистер Малфой, — его голос был низким, без эмоций, голосом человека, который слишком часто произносит подобные фразы и научился отключать душу, чтобы не сойти с ума. — Спешу сообщить, что операция окончена. Критическая фаза миновала. Физически госпожа Блэк стабилизирована и цела.

Слово «цела» повисло в воздухе, такое громкое и такое пустое. Оно должно было нести облегчение, но несло лишь леденящую душу тяжесть. Потому что оно было не законченной фразой, а началом. Началом самого страшного.

Гермиона медленно приподнялась на локте, её пальцы вцепились в край простыни. Мир сузился до этого человека в белом халате, до его губ, готовых произнести приговор.

— Что... — её голос был хриплым, рваным, она с силой сглотнула, пытаясь протолкнуть слова через пересохшее горло. — Что значит «физически»?

Врач сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, подбирая слова.

— Магический резонанс от артефакта, — начал он, и его речь тут же заструилась сложными, отстранёнными терминами, за которыми врачи прячутся от чужой боли, — вызвал каскадный коллапс нейромагических связей в коре головного мозга. Мы смогли остановить процесс дальнейшего распада, стабилизировали жизненные показатели, устранили физические последствия травмы. Организм будет функционировать.

Он замолчал, давая им переварить. Драко сидел не двигаясь, его лицо было каменной маской, но его пальцы всё так же сжимали руку Гермионы, и это было единственным напоминанием, что он здесь, что это реальность.

— Однако, — врач продолжил тише, и в его голосе впервые пробилась трещина, слабый отголосок человеческого сожаления, — последствия такого рода травмы... они не предсказуемы. И почти всегда — необратимы. Мы имеем дело не с простой амнезией, миссис Блэк. Мы имеем дело с фундаментальным сбоем в работе сознания.

Он посмотрел прямо на Гермиону, и в его взгляде не было надежды.

— Возможно, она не просто не вспомнит вас, свою жену, — он произнёс это мягко, будто боясь порезать её этими словами. — Возможно, она вообще ничего не будет помнить. Ни своего имени. Ни языка. Ни того, как дышать глубже, чем того требуют рефлексы. Ни того, что такое боль, что такое радость... что такое любовь.

Каждое слово было как удар тупым ножом. Медленным, тяжёлым, разрывающим плоть изнутри.

— Мозг, — заключил он, и его голос снова стал клинически бесстрастным, — возможно вернулся в состояние чистого листа. Что бывает у новорождённого. Только без врождённых инстинктов, кроме самых базовых. Всё, что делало её... ею, — он сделал небольшой жест рукой, — может быть стёрто. По всем нашим моделям и наблюдениям мозг в таких случаях часто откатывается...

— Мы никогда не видели, чтобы личность после такого восстанавливалась. Но чудеса, увы, вне медицинских гарантий.

В палате повисла тишина. Такая густая и звенящая, что в ушах слышался собственный кровоток.

Гермиона сидела, не двигаясь. Она не плакала. Не кричала. Она просто смотрела на врача, и в её широко раскрытых глазах не было ничего. Ни боли, ни отрицания, ни страха. Была лишь пустота. Бездонная, всепоглощающая пустота, в которую провалилось всё – её прошлое, её настоящее, её будущее.

Он не просто сказал, что Беллатрикс её не помнит. Он сказал, что Беллатрикс Блэк, та самая, с её яростью, её смехом, её нежностью, её болью, её стальным стержнем внутри – мертва. В том теле, что они спасли, не осталось ничего от той женщины.

Драко резко сжал её руку, заставляя её очнуться. Его собственное лицо было искажено гримасой, в которой ярость боролась с отчаянием.

— И что теперь? — его голос прозвучал хрипло. — Что вы можете сделать?

Врач покачал головой. Медленно, почти смиренно.

— Теперь, мистер Малфой, — он перевёл взгляд на Гермиону, — всё зависит не от медицины. А от вас. Если все действительно так печально, и вы готовы... начать всё сначала. С чистого листа. С нуля. Зная, что это, возможно это бесполезно. Зная, что вы будете любить тень, отражение, пустую оболочку, которая возможно никогда не сможет полюбить вас в ответ.

Он развернулся и отошел к приоткрытой двери. Из коридора доносились привычные больничные звуки, но здесь, в палате, был лишь вакуум.

Гермиона медленно повернула голову и посмотрела на Драко. Её глаза были пусты.

— Она умерла, — просто сказала она. Без интонации. Констатируя факт.

Драко сильно сжал её руку.

— Нет, — прошипел он, его глаза горели. — Она жива. Она дышит. Она здесь.

— Та – умерла, — повторила Гермиона с той же ледяной, неумолимой чёткостью. — Они убили её. Рон и Мэри. Они убили её, даже не прикоснувшись к ней.

И в её пустом взгляде, в самой глубине, где только что была бездна, что-то дрогнуло. Не боль. Не горе. Нечто тёмное, холодное и бесконечно опасное. Нечто, что медленно, неотвратимо начинало просыпаться.

Гермиону затрясло. Сначала мелкой, едва заметной дрожью в кончиках пальцев, лежавших на одеяле. Потом дрожь пошла глубже, пробежав по рукам, плечам, сжала грудную клетку. Она закачалась на кровати, как от внутреннего толчка, и тихий, прерывистый стон вырвался из её сжатых губ. Воздух в палате, только что наполненный ледяным спокойствием, вдруг взорвался.

Драко гневно, яростно посмотрел на врача, на его безучастную спину в дверном проеме. В его взгляде было столько немого обвинения и животной потребности найти виноватого, что, казалось, воздух затрещал. Но врач лишь откланялся, коротким, формальным кивком, и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь, оставив их наедине с только что обрушившимся миром.

— Гермиона! Гермиона, послушай! — Драко рванулся к ней, его руки схватили её за плечи, пытаясь остановить эту разрушительную вибрацию, которая, казалось, вот-вот разорвёт её изнутри. — Он сказал, что это возможно. Мы не знаем наверняка! Ты слышишь меня? Мы не знаем!

Но её уже не было. Рациональная, холодная оболочка, державшая её все эти минуты, треснула и рассыпалась. На смену пустоте пришла буря. Настоящая, неконтролируемая истерика, которую уже было невозможно сдержать. Она билась в его руках, её тело выгибалось, слезы хлынули градом, горячие, соленые, смешиваясь с криком, который рвался из самой глубины души – хриплым, надрывным, полным такого абсолютного, животного отчаяния, что слушать это было невыносимо.

— Не-е-ет! — вырывалось у неё, слово, потерявшее смысл и превратившееся в чистый звук боли. — Не может быть! Не может!

Она рванулась, пытаясь встать, сорваться с кровати, бежать – куда? Неважно. Просто бежать от этого приговора, от этой невыносимой реальности. Но её тело, слабое от зелий и потрясения, не слушалось. Она почти упала, но Драко поймал её, прижал к себе, обхватив так сильно, что ей стало трудно дышать, но это было единственное, что хоть как-то удерживало её от полного распада.

— Неужели... я снова её потеряла? — она выдохнула эти слова ему в грудь, её голос был поломанным шепотом, полным ужаса. — Снова? Эта мысль... она сводит меня с ума, Драко... я не переживу этого... не переживу...

Она повторяла это снова и снова, как заклинание, как молитву отчаяния, вцепившись пальцами в ткань его мантии, её ногти впивались ему в кожу, но он даже не вздрогнул. Он просто держал её, его собственное сердце бешено колотилось где-то рядом с её ухом.

— Тише, — его голос был низким и напряженным, он говорил прямо ей в волосы, пытаясь пробиться через её панику. — Тише, Гермиона. Не паникуй раньше времени. Ты же слышала – возможно. Всего лишь возможно.

Он отстранил её ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, залитые слезами и безумием.

— Ты успела вовремя, — он встряхнул её слегка, заставляя сосредоточиться. — Ты вытащила её оттуда. Возможно, она забыла только часть, как ты тогда. Фрагмент. Пять лет. Десять. А возможно, — он сделал усилие, выталкивая из себя слова, в которые отчаянно хотел верить, — возможно, и не забыла ничего вовсе. Мозг – сложная штука. Они сами не знают.

Он видел, как в её глазах, помутневших от слёз, мелькает слабый, хрупкий проблеск. Надежда. Та самая, что способна оживить даже самого безнадёжного.

— Или... — её губы дрогнули, и этот проблеск тут же погас, затопленный новой, ледяной волной страха, — ...или забыла абсолютно все...

Она произнесла это тихо, и от этих слов стало холодно.

«Абсолютно все». Не просто её. Не просто их любовь. А всё. Свой нрав. Свою ярость. Свою силу. Своё имя. Всё, что делало Беллатрикс – Беллатрикс. Стала ничем. Пустым сосудом.

Она снова затряслась, но теперь это была не истерика, а тихая, беспомощная дрожь. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри.

Драко не отпускал её. Он знал, что стоит ему это сделать и она рассыплется в прах.

— Мы не знаем, — упрямо повторил он, его пальцы сжали её плечи. — Мы не знаем, пока не увидим её. Пока не попытаемся. Ты не имеешь права сдаваться. Не сейчас. Не после всего, через что вы прошли.

Он смотрел на неё, и в его серых глазах, обычно таких насмешливых и холодных, горел странный яростный огонь. Огонь веры. Или просто отчаянного упрямства.

— Ты сильнее этого, Гермиона, — прошептал он. — И она сильнее. Вы обе. Вы должны быть сильнее.

Гермиона выдохнула. Это был не просто выдох – это был слом. Слом паники, слом отчаяния, слом той ледяной пустоты, что сковала её изнутри. Воздух вышел из её лёгких долгим, сдавленным стоном, унося с собой остатки истерики. Она вытерла лицо ладонями, смахивая слёзы с такой резкостью, будто стирала с себя слабость.

Её плечи расправились. Взгляд, ещё секунду назад мутный и безвольный, заострился, в нём зажегся знакомый огонь – огонь упрямства, воли и той самой знаменитой гриффиндорской решимости, что пробивала стены там, где магия была бессильна.

— Чёрт, Драко, — её голос прозвучал хрипло, но уже твёрдо. Она посмотрела на него, и в её глазах читалась не благодарность, а скорее признание. Признание очевидного факта. — Ты прав. Я должна быть сильной для неё.

Она покачала головой, и на её губах дрогнуло что-то похожее на горькую, кривую улыбку.

— Как она тогда была сильной со мной. Когда я была той, кто ничего не помнил. Кто смотрел на неё, как на монстра. Кто шарахался от её прикосновений. — Гермиона сжала кулаки на одеяле. — Она не сломалась. Она не ушла. Она просто... была рядом. Ждала. Каждый день. Приносила чай и терпела моё безумие.

Она подняла голову, и её взгляд стал ясным и невероятно твёрдым, как отполированная сталь.

— Я буду так же рядом, — заявила она. И это не было надеждой. Это был обет. Произнесённый тихо, но с такой несокрушимой уверенностью, что сомневаться в нём было невозможно. — Что бы там ни случилось. Потеря памяти, ребёнок или другие трудности... Она – моя жена. И я никуда не уйду.

Драко резко отвернулся к окну, в серое, безрадостное больничное утро. Его плечи напряглись, спина стала неестественно прямой. Он сделал это слишком быстро, слишком резко, чтобы это выглядело естественно. Он скрывал своё лицо. Скрывал то, что происходило у него на душе.

Потому что за этой показной холодностью, за всем этим циничным фасадом скрывалось нечто большее. Беллатрикс Блэк была для него не просто главой семьи, не просто могущественной родственницей. Она была его тётей. Последним осколком того самого, настоящего, дикого и гордого клана Блэков, от которого он, хоть и бежал, но всё равно носил в крови. Она была его близким человеком. Всё в одном флаконе – язвительная, невыносимая, опасная и бесконечно дорогая.

И теперь, возможно, эта единственная оставшаяся часть его настоящей семьи лежала там, за стеной, и её разум, её воспоминания, её яростная, неукротимая сущность – всё, что делало её БЕЛЛАТРИКС – были стёрты. Превратилось в прах. Может, она потеряла всё. А может... может, и вовсе превратилась в то самое пустое место, в "овощ", о котором так цинично говорил врач. В биологическую оболочку, в которой не осталось ничего от той женщины, что когда-то учила его, ребёнка, тёмным заклятьям и смотрела на него с тем особенным, семейным пониманием, которого он не находил больше ни в чьих глазах.

Он сглотнул ком, вставший в горле, и с силой сжал ручку подоконника, чтобы пальцы не дрожали. Он не позволит себе распуститься. Не здесь. Не сейчас. Ради Гермионы. Ради Беллатрикс, что осталась там, в палате реанимации.

Он слышал, как за его спиной Гермиона медленно, но уверенно спускает ноги с кровати. Слышал её твёрдые шаги по холодному полу. Она собиралась. Готовилась к бою. К самому тяжёлому бою в своей жизни – бою за сознание женщины, которая, возможно, уже никогда не сможет её узнать.

И он знал, что будет рядом. Не потому, что должен. А потому, что иначе не мог. Потому что в этом разбитом мире, где рушились последние опоры, они с Гермионой, как ни странно, стали друг для друга единственной гарантией. Единственными, кто понимал масштаб потери. И единственными, кто был готов бороться до конца.

— Нам нужно идти, — сказала Гермиона. Голос её был тихим, но в нём не осталось и тени сомнения. Он был ровным и твёрдым, как сталь после закалки. Она стояла уже у самой кровати, её поза говорила о готовности двинуться хоть на край света, хоть в самое пекло, лишь бы оказаться рядом.

Драко смахнул с ресниц последние предательские следы влаги одним резким, грубым движением тыльной стороны ладони. Он сделал глубокий вдох, расправил плечи и повернулся к ней. На его лице играла та самая, чуть надменная, язвительная ухмылка, которую он оттачивал годами. Только сейчас в ней читалась не насмешка, а нечто иное – попытка вернуть хоть крупицу нормальности в этот сломанный мир.

— Разумеется, — парировал он, и в его голосе снова зазвучали привычные бархатные нотки, слегка приглушённые усталостью. — А то, как она откроет глаза, а нас нет, ещё скандал устроит. "Где это вы шлялись?" – будет своё коронное презрительное цоканье языком выдавать.

Он подошёл к ней, его взгляд скользнул по её бледному, но решительному лицу. Он видел, как она из последних сил пытается держаться, и его собственное сердце сжималось от странной смеси гордости и боли.

Гермиона попыталась улыбнуться в ответ. Получилось криво и неуверенно. Уголки её губ дрогнули и тут же опустились. Но в её глазах, уставших и покрасневших, на мгновение вспыхнул слабый огонёк. Огонёк благодарности за эту шутку, за эту соломинку обыденности, брошенную в бушующее море её горя.

Они справятся, пронеслось у неё в голове с внезапной иррациональной уверенностью. Эта мысль была не громкой и не пафосной. Она была тихой, как глубокое, ровное дыхание после долгого плача. Они справятся. Потому что другого выхода просто не было. Потому что отступать было некуда. Потому что за этой дверью ждала женщина, которая была их общей болью, их общей потерей и их общей надеждой.

Вместе. Вместе они точно справятся.

Он протянул руку, не чтобы поддержать её – она в поддержке не нуждалась, её воля была крепче стали, а как друг, готовый шагнуть рядом в неизвестность. Как близкий человек, разделяющий тяжесть ноши, которую невозможно нести в одиночку.

Она коротко кивнула и её пальцы на мгновение сомкнулись вокруг его ладони. Не в поисках опоры, а в молчаливом соглашении. В признании того, что в этой битве они – одно целое.

И тогда они пошли. Двое уставших, израненных людей в слишком тихой больничной палате. Двое, оставивших за спиной страх и отчаяние, потому что впереди их ждало нечто более важное. Неизвестность. Пустота. Или, возможно, самое трудное и самое важное начало в их жизни.

Было раннее утро. Серая заря медленно отвоевывала пространство у ночи, заливая палаты Святого Мунго холодным, размытым светом. В коридорах царила призрачная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и далёкими, приглушёнными шагами дежурного лекаря.

Они вошли в палату Беллатрикс, как входят в святилище – на цыпочках, затаив дыхание. Воздух здесь был другим – стерильным, насыщенным запахом целебных зелий и тихой, звенящей напряжённостью. Медсестра, поправлявшая капельницу, обернулась и поднесла палец к губам.

— Она стабильна, но очень слаба. Пожалуйста, не беспокойте её, — прошептала она, и в её глазах читалось профессиональное сочувствие, смешанное с усталостью.

Гермиона и Драко лишь молча кивнули, не в силах вымолвить ни слова. Дверь закрылась, оставив их наедине с тишиной и тем, что осталось от Беллатрикс Блэк.

Они замерли на пороге, их взгляды прилипли к фигуре на кровати. Беллатрикс лежала на белых простынях, казавшихся ещё белее на фоне её мертвенной бледности. Лицо, обычно такое выразительное, с резкими, волевыми чертами, теперь было восковой маской – гладкой, безмятежной и пугающе безжизненной. Тёмные волосы рассыпались по подушке шелковистым, лишённым блеска водопадом. Тонкие трубки и провода оплетали её руки, как лианы, соединяя с мониторами, которые тихо пикали, отсчитывая ритм её сердца.

Гермиона сделала первый шаг. Она подошла к изголовью и медленно, опустилась на стул. Её пальцы, дрогнув в воздухе, на мгновение замерли, а затем осторожно, с бесконечной нежностью, коснулись тыльной стороны руки Беллатрикс. Кожа была прохладной и неестественно гладкой.

Драко, не сводя с неё взгляда, обошёл кровать и занял позицию у ног. Он не сел, а прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его поза была привычно небрежной, но каждый мускул в его теле был напряжён, как струна. Он стоял на посту. Молчаливый часовой в этой странной, застывшей реальности.

Так они и замерли – двое стражей у ложа спящей королевы, чье королевство теперь ограничивалось белыми стенами палаты, а скипетр и держава были заменены капельницами и датчиками. Гермиона не сводила глаз с лица жены, впитывая каждую черту, каждый крошечный изгиб губ, каждую тень от ресниц, лежащих на бледных щеках. Она искала хоть малейший признак – намёк на боль, на сон, на осознание. Но лицо оставалось неподвижным, как у мраморной статуи.

Она мысленно повторяла своё обещание, данное в пустой палате.

Я буду рядом. Что бы ни случилось.

И сейчас, глядя на это безжизненное тело, она понимала – это «что бы ни случилось» уже наступило. И её присутствие здесь, её тихая, непоколебимая верность были единственным, что она могла предложить в этой новой, пугающей войне. Войне за возвращение того, что, возможно, было утеряно навсегда.

А Драко стоял у ног, его серебристый взгляд метался между бледным профилем тёти и сгорбленной спиной Гермионы. Он видел, как её плечи слегка вздрагивают от сдерживаемых рыданий, и сжимал кулаки, чувствуя своё полное бессилие. Он не мог исцелить. Не мог вернуть прошлое. Он мог только быть здесь. Молча. Находясь рядом. И в этой тишине рождалась новая, хрупкая и невероятно прочная связь – связь тех, кто остался. Тех, кто не сбежал. Тех, кто решил бороться до конца, даже если шансов не было вовсе.

Гермиона сидела, сжав ладони так крепко, будто могла удержать ими дыхание Беллатрикс. Драко стоял рядом, плечи напряжены, как струна, и казалось, что ещё мгновение и он сам разорвётся от всех слов, которые копил.

Тишина была вязкой и тяжелой.

Аппарат пикал размеренно, будто насмехаясь: она жива... но далеко, не для вас.

И вдруг Драко выдохнул, резко и нервно.

— Я снова не успел.

Гермиона подняла взгляд. Медленно. Так, будто каждое движение доставляло ей неимоверную боль.

Драко говорил, не глядя ни на неё, ни на Беллатрикс. Он смотрел в пол. В камень. В собственную вину, которой хватило бы затопить Мунго.

— Я не успел помочь тебе... — голос сорвался. — А теперь и ей.

Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Щёки дёрнулись. Он прикусил губу с такой силой, что выступила капелька крови.

— Драко... это не твоя вина.

Он взорвался.

— Я должен был! — выкрикнул он с такой яростью, что воздух будто качнулся.

— Я должен был быть рядом! Предупредить! Увидеть! Хоть что-то сделать! Я... — он смотрел теперь прямо на неё, и в этих серых глазах была не злость. Боль. Чистая, обжигающая. — Я вечно прихожу слишком поздно.

И тут уже больше не было ледяного Малфоя, надменного блондина с идеальной укладкой.

Перед Гермионой стоял просто парень.

Испуганный. Сломанный. Корящий себя за всё, чего он не совершал.

Слёзы медленно скатились по его щекам, будто ему кто-то впервые разрешил плакать.

Гермиона не выдержала.

Слёзы снова навернулись на глаза.

— Я тоже... должна была, — прошептала она, обхватив себя руками. — Я должна была больше проводить с ней время.

Её голос дрожал, ломаясь на каждом слове. — Должна была довериться.

Слёзы закапали на простыню.

— Должна была поговорить с ней...

Она закрыла лицо ладонями.

— Я должна была рассказать ей всё. Всё, что хотела. А теперь... теперь вдруг может оказаться, что мне уже нечего рассказывать кому-то, кто... кто не помнит меня. Или... — она не смогла закончить фразу.

Драко смотрел на неё, как человек, который узнаёт собственную боль в чужой.

И вдруг он шагнул ближе – осторожно, будто боялся быть отвергнутым и опустился рядом на стул.

Он не обнимал её. Не касался. Просто сидел рядом, на том же уровне, в том же аду.

— Мы оба не успели, — сказал он тихо.

Голос дрожал.

— Но это не значит, что всё кончено.

Гермиона подняла на него глаза – покрасневшие и опухшие из-за слез.

— А что это значит? — её голос был почти детским.

Драко посмотрел на Беллатрикс. На её неподвижное, мраморное лицо. На аппарат, на тонкие трубки, на швы, скрытые под повязками.

— Это значит, — сказал он, вытирая ладонью мокрую щёку, — что теперь мы не опоздаем.

Он вдохнул.

— Мы будем здесь, пока она не откроет глаза. И после тоже. И до конца. И если она потеряла память – мы дадим ей новую. Если у неё нет сил – поделимся своими.

Он посмотрел на Гермиону внимательнее, — Ты напомнишь ей, зачем жить.

Гермиона содрогнулась и закрыла рот рукой, чтобы не разрыдаться вслух.

Драко выпрямился, закинул ногу на ногу, и впервые за много часов в голосе его появилась тень старого сарказма:

— Ты думаешь, моя тётя такая слабая женщина, чтобы вот так взять и сдаться?

Гермиона сквозь слёзы всхлипнула и хрипло усмехнулась.

— Она ненавидит проигрывать.

— Вот именно. — Драко кивнул. — Так что не думай её хоронить раньше времени. Она нам ещё устроит.

Гермиона сидела, согнувшись, будто каждая кость в позвоночнике напоминала о прожитой ночи, и медленно, с усилием подняла глаза на Драко.

— Знаешь... — её голос был тихим, с хрипотцой, будто каждая фраза царапала горло изнутри. — Когда я коснулась её руки... когда пыталась оттащить её от шкатулки... меня будто молния пронзила.

Драко резко выпрямился, как будто кто-то дёрнул за невидимую ниточку в его спине.

— Молния?

Гермиона кивнула.

— Будто... вся моя жизнь пронеслась перед глазами. Буквально. Каждое мгновение. Каждый момент с ней. И потом... сны. Сны – воспоминания. Чёткие, яркие, ужасные и красивые одновременно. — Она закрыла глаза, прижала пальцы к вискам. — Я всё вспомнила, Драко.

Он моргнул. Один раз. Второй.

Он выглядел так, будто кто-то выбил у него почву из-под ног.

— Правда? — спросил он почти шёпотом, будто боялся ответа.

— Да... — Гермиона выдохнула. — Теперь я знаю, что она не монстр. Никогда им не была. А человек, который... — голос дрогнул. — Который помог свергнуть этого...

Она замолчала, подбирая слова.

Драко тихо подсказал, не глядя на неё:

— Темного Лорда.

Гермиона кивнула.

— Да. Этого ублюдка. — Она провела рукой по щеке. — Когда она осознала на чьей стороне была все эти годы...Когда она начала шпионить... Она жила в аду. Она пострадала как никто другой.

Драко отвёл взгляд. Серебристые глаза потемнели.

— Она с Северусом... — его голос сорвался, — они оба были полны боли и шрамов. И увы не только тех, что на коже. А тех, что внутри.

Его плечи дрогнули.

Он сглотнул, тяжело, будто проглатывал камень.

— Она чуть с ума не сошла... — продолжил он глухо. — Из-за того, что произошло у нас дома... из-за того что она сделала с тобой и Гарри..

Гермиона поморщилась – не от боли, а от воспоминаний.

Кусочки прошлого, которые вернули ее в тот день, больно резанули.

— Теперь я понимаю, — тихо сказала она, глядя на неподвижную Беллатрикс. — Понимаю, как ей было тяжело. Почему она боялась привязываться. Почему... — она выдохнула тяжело. — Почему она занимает такое высокое место в Министерстве. Почему её там так уважают. Боятся и ценят.

Драко фыркнул.

— Да уж. Кингсли умолял её работать на Министерство после всего. — Он сел ровнее, прислонился плечом к стене. — Буквально умолял. Представляешь, каково это – видеть, как твоя тётя, легендарная психопатка, спокойно пьёт чай, пока министр магии ходит вокруг неё кругами, как студент перед экзаменом?

Гермиона качнула головой.

— Представляю и теперь всё понимаю.

Она зажала рот ладонью, чтобы сдержать рванувшийся всхлип, и посмотрела на Беллатрикс.

На свою Беллатрикс.

— Я думала, она разрушила мою жизнь... — прошептала Гермиона. — А оказалось, она её спасала. Всегда.

Драко тихо кивнул.

— Она вернулась с войны живой только ради тебя. И держалась эти годы только за тебя.

Над кроватью Беллатрикс мигнул аппарат.

Её грудная клетка едва заметно поднялась.

Гермиона дернулась всем телом, будто ей под кожу впрыснули слишком много адреналина.

Драко схватил её за плечо, удерживая.

— Тсс. Она просто дышит. Не паникуй.

Но в его собственном голосе дрожала надежда, которую он боялся озвучить.

Гермиона придвинулась ближе, взяла её руку обеими ладонями.

— Теперь я рядом, Белла, — прошептала она, так тихо, что услышала только она. — И я не уйду.

Аппарат мягко пикнул.

Драко закрыл глаза и выдохнул.

Словно впервые за утро в палату вошёл воздух.

***

В палате царила тишина, нарушаемая лишь монотонным пиканьем аппаратов и ровным дыханием Драко, который, склонив голову на спинку стула, наконец, сдался истощению и уснул. Его сон был беспокойным, веки подрагивали.

Но Гермиона не спала. Она и не пыталась. Каждая её клетка, каждое нервное окончание было приковано к женщине на кровати. Она впитывала каждую деталь: тень от длинных ресниц на бледных щеках, едва заметную пульсацию на виске, безвольную линию расслабленных губ. Она изучала это лицо, как карту, пытаясь найти дорогу назад – к той Беллатрикс, что жила в её памяти.

— Ещё немного, — молилась она про себя. Молитва, лишённая адресата, просто отчаянный посыл в пустоту.

Ещё немного, и она проснётся. Она откроет глаза, увидит меня, и всё будет... всё будет как-то иначе. Все будет хорошо.

Движение.

Едва уловимое. Не рефлекторное вздрагивание, а осознанное, крошечное напряжение. Веки Беллатрикс дрогнули. Сначала одно, потом другое. Медленно, тяжело, будто отягощённые свинцом, они приподнялись.

Гермиона застыла, перестав дышать. Сердце замерло в груди, затаилось в ожидании. В тёмных, бездонных глазах, которые открылись, не было ни сна, ни спутанности. Не было и пустоты, о которой предупреждали врачи. В них было нечто иное. Что-то острое, живое и до жути знакомое.

Они были ясными. И абсолютно холодными.

Гермиона почувствовала, как по её лицу расплывается дрожащая, полная надежды улыбка. Она была непроизвольной, робкой, как первый луч солнца после урагана.

— Белла, любимая... — прошептала она, и её голос, тихий и переполненный эмоциями, прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине.

Взгляд Беллатрикс, острый и сфокусированный, медленно скользнул по её лицу. Он не выразил ни узнавания, ни удивления. В нём не было ни капли тепла. Только изучающее, безжалостное презрение.

— Убери свои руки, вонючая грязнокровка, — её голос прозвучал низко и хрипло, но каждый слог был отточенным, как лезвие бритвы. Он был полон такой чистой, неразбавленной ненависти, что воздух в палате, казалось, застыл.

Она не просто сказала это. Она выкрикнула. Резко, с силой, которую, казалось, её истощённое тело не могло в себе носить.

И одновременно с этим она рванула свою руку из-под ладони Гермионы. Резко, с отвращением, будто прикосновение обжигало её кожу. Её лицо исказила гримаса глубочайшего омерзения, будто она дотронулась до чего-то ядовитого и склизкого.

Гермиону будто ударили по голове. Тяжёлым, тупым предметом. Весь мир – надежды, молитвы, вся её выстроенная за эти часы хрупкая крепость, рухнула в одно мгновение. Она отшатнулась, её спина с глухим стуком ударилась о спинку стула. Улыбка, застывшая на её лице, медленно сползла, оставив после себя лишь маску полного, абсолютного шока.

Она не могла дышать. Воздух не поступал в лёгкие. Она просто смотрела на Беллатрикс широко раскрытыми глазами, в которых плескалось недоумение, боль и нарастающий, всепоглощающий ужас.

Она не была овощем.

Это была Беллатрикс Блэк. Та самая. Та, что сражалась на стороне Тёмного Лорда. Та, что презирала её кровь. Та, что пытала её в подвале Малфоев.

Она всё помнила. Но помнила только это. Только ненависть. Только войну.

Врачи ошиблись. Катастрофа приняла иную, куда более страшную и изощрённую форму.

Очнулся и Драко. Его сон был неглубоким, и резкий крик вырвал его из забытья мгновенно. Он вскочил, его взгляд метнулся от бледной, окаменевшей Гермионы к его тёте, которая лежала, сверля её тем же ледяным, ядовитым взглядом, каким смотрела на магглорождённых два десятилетия назад.

И в тишине, разорванной лишь прерывистым дыханием Гермионы, прозвучал низкий, полный торжествующей злобы голос Беллатрикс:

— Наконец-то эта грязь убрала свои лапы.