Глава 25

Сознание возвращалось к Гермионе не резким вторжением рассвета, а медленным, томным погружением в омут ощущений. Она плыла сквозь теплые, бархатные воды полусна, пока какое-то настойчивое, сладкое чувство не начало вытягивать ее на поверхность.

Это было нежное, но уверенное движение, ритмичный, влажный жар где-то в самой глубине ее существа. Ее тело откликалось раньше разума, мышцы бедер непроизвольно напряглись, низ живота сжался от предвкушения. Она медленно, будто сквозь густой мед, открыла глаза, еще не понимая, где находится, но уже всем существом чувствуя это.

И тогда реальность обрушилась на нее, сладкая и шокирующая. В утренних лучах, пробивавшихся сквозь щели штор, она увидела темную голову, склонившуюся между ее ног. Горячий, умелый язык Беллатрикс ласкал ее клитор, не давая ей и шанса полностью пробудиться, увлекая сразу в омут страсти.

Сдавленный, хриплый стон сорвался с ее губ, непроизвольный и беспомощный. Ее пальцы впились в шелк простыней, спина выгнулась, подставляясь её ласковому, безжалостному языку. Мысли снова расплылись, уступая место чистому, животному чувству. Утро начиналось не с кофе, а с ее вкуса на языке Беллатрикс, и это было совершенством.

Пальцы Гермионы, будто жили сами по себе, вплелись в непослушные, шелковистые кудри Беллатрикс. Это был не жест управления, а скорее попытка заякориться в реальности, которая стремительно уплывала из-под ног, уступая место водовороту новых ощущений.

Беллатрикс почувствовала это прикосновение и медленно оторвалась от девушки. Ее губы, блестящие и влажные, растянулись в хищной, откровенной улыбке. Взгляд, темный и тяжелый от желания, пригвоздил Гермиону к кровати. Она с вызовом, провела кончиком языка по своей верхней губе, смакуя вкус, и без того сводивший Гермиону с ума.

И затем, не сводя с нее глаз, она вернулась к своим действиям. Ее движения стали еще более целеустремленными, еще более настойчивыми. Целая палитра новых ощущений — нежность, сменяющаяся легким давлением. Она вырисовывала языком плавные круги, прерывающиеся точными, быстрыми касаниями.

Эти действия обрушились на Гермиону новой, сокрушительной волной возбуждения. Оно было иным, чем вчерашнее — не ослепляющим открытием, а чем-то более нежным и глубоким. Она поняла, что ее тело может чувствовать именно так, что оно может быть источником такого всепоглощающего блаженства. Волна накатила из самой глубины, горячая и тяжелая, смывая последние остатки сна, стыда и контроля, оставляя лишь немую, дрожащую потребность в том, чтобы это никогда не заканчивалось.

Волна оргазма накатила без предупреждения, вырываясь из самых глубин ее существа. Не крик, а тихий, сдавленный выдох, за которым последовала буря. Ее тело выгнулось, мышцы живота напряглись, а потом ее затрясла мелкая, непроизвольная дрожь, будто по ней пропустили электрический ток. Спазмы наслаждения еще долго эхом отзывались в ее теле, когда она безвольно откинула голову на подушку, грудь тяжело вздымалась, пытаясь поймать ритм дыхания, который сбился к чертям.

Перед глазами плыли золотые пятна, а в ушах стоял звон. Это было потрясающе. Не просто приятно. Это было сокрушительно.

Кровать рядом прогнулась, и знакомый вес прижался к ее боку. Беллатрикс легла рядом, и ее рука, прохладная и нежная, погрузилась в растрепанные волосы Гермионы. Пальцы медленно расчесывали спутанные пряди, успокаивая последние отголоски трепета в ее нервах.

— Доброе утро, любимая, — ее голос прозвучал низко, хрипло, он был похож на мурлыканье большой, довольной кошки, насытившейся своей игрой.

Гермиона повернула к ней лицо, щека прижалась к нежному плечу. На ее губах играла блаженная, уставшая улыбка. В мире не существовало слов, чтобы описать ту смесь нежности, благодарности и абсолютного покоя, что наполняла ее сейчас.

— Утро действительно доброе, Белла, — прошептала она, ее голос был тихим и ласковым. Она прижалась к ней еще сильнее, впитывая тепло ее кожи, и закрыла глаза, позволяя этому совершенному моменту растянуться в вечность.

Бархатная усталость все еще приятно тянула мышцы, когда Беллатрикс, обвивая ее плечи, предложила:

— А что, если мы сами приготовим завтрак? Вместе.

После освежающей прохлады душа, с мокрыми волосами и кожей, пахнущей одним и тем же гелем для душа, они спустились на кухню. Солнечный свет, яркий и чистый, заливал столешницу из темного мрамора, выхватывая из полумрака медные кастрюли и пучки сушеных трав.

Их встретил Пипси. Его большие, как блюдца, глаза сияли, а все существо вибрировало от радости при виде двух хозяек, стоящих рядом в утреннем спокойствии.

— Великие госпожи! — пропищал он, почти касаясь носом пола в низком поклоне. — Пипси может приготовить для вас отборный чай! И омлет с трюфелями! И свежие круассаны из самой Франции! И...

Но Беллатрикс мягко прервала его поток энтузиазма. Она не повысила голос, ее слова были тихими и ровными, но не оставляющими места для возражений.

— Спасибо, Пипси. Твоя забота бесценна. Но сегодня мы приготовим завтрак сами.

Она не сказала "я". Она сказала "мы". И в этом одном слове заключалась вся суть происшедших за ночь перемен.

Лицо домовика не омрачилось. Напротив, оно просияло еще ярче, будто он стал свидетелем какого-то необычного чуда.

— О да, госпожа! Конечно! — он склонился еще раз и с тихим, почти неслышным хлопком исчез, оставив их в уединении.

Воздух пах кофе, который уже заваривала Беллатрикс, и ее близостью. Они были одни. Не хозяйка и гостья, не две одинокие женщины под одной крышей, а пара, начинающая свое утро. И этот простой, бытовой ритуал ощущался самым большим волшебством из всех, что она когда-либо знала.

Завтрак получился на удивление легким и изящным: воздушный омлет с зеленью, хрустящие гренки, свежие ягоды. Они ели молча, но тишина между ними была теплой, насыщенной нежностью и облегчением после бурной ночи. Солнечный свет играл на серебряных приборах, и все казалось идеальным.

Именно эта иллюзия идеала и развязала Беллатрикс язык. Отставив чашку с кофе, она обвела взглядом их кухню и ее губы тронула уязвимая, и такая искренняя улыбка.

— Ты не представляешь, — начала она, и ее голос, обычно такой уверенный, дрогнул, — как я безумно счастлива, что ты здесь. По-настоящему. Что мы... — она сделала паузу, подбирая слово, — ...снова вместе.

Ее слова висели в воздухе, хрупкие, как елочные игрушки. И в них был невысказанный вопрос, ожидание того, что Гермиона разделит этот порыв.

Но Гермиона оторвала взгляд от своей тарелки. Радость в ее глазах смешалась с тенью старой, знакомой осторожности.

— Белла, — произнесла она мягко. — Я... Я не хочу торопить события. Все так быстро. Слишком быстро. Моя голова... она все еще пытается все сложить воедино.

Воздух на кухне мгновенно сгустился. Беллатрикс замерла, ее уязвимость начала стремительно обращаться в сталь.

— "Торопить события"? — она тихо рассмеялась, и в этом звуке не было веселья. — Милая, мы не на первом свидании. Мы женаты. Или ты забыла и об этом?

— Я не забыла. Я просто... — Гермиона замолчала, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Просто что? — Беллатрикс наклонилась вперед, ее темные глаза пристально впились в Гермиону. — Скажи мне прямо. Кто я для тебя сейчас? Прямо в эту минуту. Женщина, которая приготовила тебе завтрак? Незнакомка, с которой тебе повезло провести ночь? Или твоя жена?

Гермиона почувствовала, как по спине бегут мурашки. Давление было невыносимым.

— Я не знаю, — выдохнула она, отводя взгляд. И это была жестокая правда.

Секунду царила абсолютная тишина. Затем Беллатрикс медленно, слишком медленно, отодвинула стул. Дерево заскрипело по полу, звук резанул тишину, как нож.

— Понятно, — ее голос стал плоским, безжизненным. Она поднялась, и ее фигура казалась вдруг выше и опаснее. — Тогда вот тебе совет, дорогая. Прежде чем вторгаться в чужую душу и позволять себе... все перевернуть там вверх дном, — она сделала легкий, уничижительный жест в сторону их общих тарелок, — возможно, стоило бы сначала разобраться в себе. Определиться. Хотя бы для приличия.

Она не стала ждать ответа. Ее уход был тихим и от того в тысячу раз более болезненным, чем любые крики. Гермиона осталась сидеть за столом, среди остатков их идеального завтрака, в звенящей тишине, которая вновь наполнила собой весь дом, и с чувством стыда, жгущим ее изнутри.

Солнечный свет, еще недавно такой ласковый, теперь лежал на столешнице холодным свинцом. Гермиона сидела неподвижно, ее пальцы впились в края стула. В ушах стоял оглушительный гул после тех ледяных слов: "... возможно, стоило бы сначала разобраться в себе".

Она не знала, кто они друг другу. Это был главный вопрос, сводивший ее с ума. То, что она чувствовала к Беллатрикс, не поддавалось логике. Это было что-то первобытное, иррациональное. Женщина буквально вытесняла все остальное, заполняла каждую ее мысль, каждый уголок сознания. От одного ее взгляда, от случайного прикосновения Гермиону бросало в дрожь – сладкую, мучительную, всепоглощающую.

Возможно, это и была любовь. Но мысль об этом казалась такой чудовищной и такой правдивой одновременно, что от нее перехватывало дух. И она до чертиков боялась этих чувств. Боялась их силы, их хаоса, их способности смести все ее устои, как ураган. Эта боязнь была глупой, она сама это понимала, но поделать с собой ничего не могла.

Она знала, что своими словами ранила Беллатрикс. Видела, как погас тот редкий, неуверенный свет в ее глазах, и чувствовала себя палачом. Желание броситься вслед, схватить ее за руку, забрать свои слова обратно, было физическим, острым, как нож.

Но ее сковывал паралич. Ей отчаянно нужно было время. Время, чтобы разобраться в этом шторме внутри, отделить правду от иллюзий, желание – от судьбы. Но ее собственные мысли закручивались в порочный круг, сводя с ума. Она сидела одна, разрываясь на части, в то время как по щекам текли тихие, горькие слезы бессилия.

Она заставила себя двигаться. Механически, через силу, словно ее конечности были наполнены свинцом. Макияж, переодевание, собранная сумка – все это было преодолено с таким усилием, будто она карабкалась по отвесной скале. Нужно было делать дела. Эта мантра стала ее единственным якорем. Работа. Показания. Планета не остановилась из-за того, что ее личный мир снова треснул по швам.

Министерство встретило ее гулкой, безразличной суетой. Процедура допроса оказалась утомительной и до абсурда формальной. Она сидела в стерильном кабинете, отвечая на вопросы авроров, и ее голос звучал ровно и четко, в то время как внутри все кричало. Она описывала нападение, опуская утро, опуская боль в глазах Беллатрикс, опуская собственную разбитость. Это был еще один вид трансгрессии – перемещение в параллельную реальность, где она была всего лишь пострадавшим сотрудником, а не женщиной, разорвавшей пополам свое хрупкое счастье.

Когда дверь кабинета наконец закрылась за ней, оставшись в коридоре, она почувствовала себя выжатой и пустой. И именно тогда, подняв взгляд, она увидела Джинни. Рыжеволосая ведьма, живое воплощение энергии и задора, стояла, о чем-то оживленно беседуя с секретарем, вероятно, нанося визит Гарри.

Их взгляды встретились. В глазах Джинни мелькнуло мгновенное удивление, а затем – неподдельное участие. Она что-то быстро сказала секретарю и направилась к Гермионе, ее походка была легкой и уверенной.

— Выглядишь так, будто только что встретилась с дементором, — заявила она без предисловий, оглядывая бледное, напряженное лицо Гермионы. — Идем. Тебе нужно срочное кофейное вмешательство.

И, не дав Гермионе возможности возразить, Джинни взяла ее под локоть и повела прочь от кабинетов, в сторону министерского кафетерия. Этот простой, бесцеремонный жест человеческой заботы оказался тем, чего Гермионе не хватало, чтобы последние остатки самообладания дрогнули. Позволить, чтобы ее просто повели, оказалось невыразимым облегчением.

Пар поднимался от двух картонных стаканчиков, наполняя пространство между ними горьковатым, бодрящим ароматом. Джинни отодвинула сахарницу и, устремив на Гермиону прямой взгляд, сказала:

— Ладно, выкладывай. Что стряслось?

И слова полились из Гермионы, сначала сбивчиво, а потом все быстрее, как будто прорвало плотину. Она рассказывала о нежном утре, о завтраке, который пах счастьем, и о той роковой фразе, что все испортила. Она говорила о Беллатрикс, о ее сияющих глазах и о том, как этот свет погас в одно мгновение. Она пыталась объяснить свой страх, это гнетущее ощущение, что все движется слишком быстро, что почва уходит из-под ног, что она до сих пор не знает, кто они друг другу в этой новой, зыбкой реальности. И поверх всего – смутная, но навязчивая тревога, связанная с работой и недавним нападением.

Джинни слушала, не перебивая, попивая свой капучино. Когда Гермиона замолчала, опустошенная, Джинни покачала головой, и в ее зеленых глазах читалось не осуждение, а скорее легкое, нежное раздражение.

— Гермиона мать твою Блэк, — начала она, и в ее голосе звенела теплая, но неумолимая логика. — Ты – единственный человек на свете, способный взять идеальную ситуацию и разобрать ее на такие мелкие винтики, что собрать обратно уже невозможно.

Она отставила стаканчик.

— Зачем так невыносимо усложнять? Бесконечно копаться в себе, выискивая подвох там, где его нет? Вы же можете просто поговорить. В тысячный раз. Как нормальные люди, черт возьми! Сказать ей: "Я тебя хочу, я боюсь, давай двигаться медленнее". И все!

Джинни сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание Гермионы.

— Она любит тебя. Это видно даже сквозь стену, с расстояния в пять кварталов. И если ты боишься этих больших, страшных слов вроде "жена" или "встречаться", — Джинни фыркнула, — она бы никогда, слышишь, никогда не стала давить на тебя, если бы ты просто попросила время. Она не для того прошла через ад твоей амнезии, чтобы сорваться на финише из-за каких-то ярлыков. Она ждала тебя все это время, Герми. Неужели ты думаешь, она не подождет еще немного, если ты попросишь?

Гермиона опустила лицо в ладони, ее голос прозвучал приглушенно и безнадежно сквозь пальцы:

— Я не знаю, Джин. Все это чертовски сложно.

— Сложно? — Джинни фыркнула, поставив стакан с таким стуком, что кофе едва не расплескался. — Соберись, Герми. Возьми себя в руки. Сегодня вечером, ее церемония награждения. Идеальный момент, чтобы поговорить. Чтобы помириться. Объясни ей свои чувства, как взрослый человек, а не как перепуганный первокурсник.

У Гермионы перехватило дыхание. Она медленно подняла голову, глаза ее были полны ужаса.

— Черт... Награждение... Оно уже сегодня? Она... она так и не пригласила меня.

На лице Джинни на мгновение застыло выражение искреннего сочувствия.

— Блять, — тихо выдохнула она. — Попадос, конечно.

Но уже в следующую секунду ее лицо озарила безрассудная ухмылка. В её зеленых глазах вспыхнул знакомый огонек авантюризма.

— Но у меня есть план! — объявила она, понизив голос до конспиративного шепота. — Ты пойдешь на ее награждение. В качестве плюс один.

Гермиона устало подняла на нее взгляд, полный скепсиса.

— Но с кем? — спросила она, не в силах представить, кто в здравом уме согласится на эту роль.

— Ну, — Джинни сделала театральную паузу, ее ухмылка стала еще шире, — скажем так... с одной особой, которая всегда готова помочь в... щекотливых ситуациях.

— Это еще с кем? — глаза Гермионы округлились, в них читалось растущее недоумение и предчувствие неотвратимого безумия.

Джинни наклонилась через стол, ее шепот был подобен шипению змеи.

— С Пэнси Паркинсон.

Воздух, казалось, застыл. Шум кафетерия отступил, превратившись в далекий, невнятный гул. Гермиона сидела, не в силах пошевелиться, ее мозг отказывался обрабатывать эти слова. Пэнси Паркинсон. Ее заклятая соперница со школьных лет, воплощение язвительности и снобизма. Идти с ней на самое важное событие в карьере Беллатрикс? Это был не план. Это было социальное самоубийство, приправленное динамитом.

— Нет, — вырвалось у Гермионы, резко и бескомпромиссно. Она отодвинула свой стакан, словно он был отравлен. — Нет, нет и еще раз нет. Ты с ума сошла? Она же законченная снобка. Она смотрит на меня так, будто я грязь на ее подошве.

Джинни лишь многозначительно приподняла бровь, и в ее взгляде заплясали веселые чертики.

— Эта "законченная снобка", — парировала она, растягивая слова, — тайно сохнет по тебе, наверное, с пятого курса. Просто никто, включая тебя, этого не замечал. Так что, возможно, сама судьба дает нам шанс воспользоваться ситуацией. По-моему, гениально.

Гермиона с отчаянием ухватилась за последние соломинки.

— А Гарри? А Драко? Они не могут взять меня с собой? Может, ты?

Джинни закатила глаза с таким драматизмом, будто играла в шекспировской трагедии.

— Ха-ха, очень смешно. Я, разумеется, вхожу в ее безупречный список гостей. А Гарри и Драко... — она сделала многозначительную паузу, — идут как пара. Так что, как видишь, свободных мест в их свите нет.

Она откинулась на спинку стула, сияя от собственной изобретательности.

— Так что Паркинсон — это не просто вариант. Это единственный доступный вариант. Не переживай, я все устрою. Дам ей понять, что это дело государственной важности. Ну, или почти.

Джинни наклонилась через стол снова, ее шепот стал интимным и полным намерений.

— Твое дело, — сказала она, подмигнув так, будто они делились самыми грязными секретами на свете, — только купить умопомрачительное платье. Не надеть под него нижнее белье, для уверенности. И явиться в нужное время в нужное место. Остальное – на мне.

Гермиона выдохнула. Длинно, сдавленно, выпуская из легких вместе с воздухом остатки сопротивления. Это было безумием. Абсурдным, отчаянным безумием. Но где-то на дне этой бездны отчаяния мерцала крошечная искра надежды. И она, повинуясь ей, кивнула.

— Ладно, — прошептала она, и это слово прозвучало как капитуляция.

Джинни хмыкнула – короткий, победный звук, и поднялась на ноги с энергией выпущенной из лука стрелы.

— Пришлю патронуса, как все будет готово, — бросила она на прощание, и ее ухмылка была самой что ни на есть озорной. Развернувшись, она засеменила прочь, оставив за собой шлейф безрассудной уверенности.

Гермиона же, словно путник, бредущий по пеплу после извержения вулкана, поплелась в свой кабинет. Она толкнула дверь, и тишина встретила ее густым, нерушимым покровом. Воздух был неподвижен. Кабинет был пуст. Эта пустота не удивила ее, она была лишь физическим воплощением той ледяной пустоты, что поселилась у нее внутри с самого утра.

Она опустилась в кресло, и механизм профессионального выживания сработал безотказно. Пальцы сами потянулись к стопке документов, ум начал обрабатывать символы, выстраивать отчеты, анализировать документы. Она погрузилась в работу, как в анестетик, позволяя ей заглушить назойливый, болезненный гул в душе. Часы медленно ползли, отмеряя время, которое должно было бы быть заполнено ее присутствием – резким комментарием, брошенным через комнату, звуком ее шагов, запахом ее духов, витающим в воздухе.

Но к концу рабочего дня дверь в кабинет так и не открылась. Тишина не была нарушена. Беллатрикс не появилась. И эта ожидаемая, но от того не менее болезненная, пустота стала самым громким посланием за весь день. Она поняла все, что ей нужно было знать. Дорога к примирению, если она вообще существовала, лежала через сумасшедший план Джинни и общество Пэнси Паркинсон. Мысль была настолько нелепой, что у нее не осталось сил даже на отчаяние.

Покинув давящую тишину кабинета, Гермиона вышла из Министерства и, не глядя по сторонам, трансгрессировала в безлюдный Косой переулок. Воздух здесь был другим – пах дымом, сладостями и вольной магией. Она двинулась сквозь толпу, не видя лиц, с единственной целью: найти доспехи для предстоящей битвы.

Она заходила в бутики, один за другим. Платья мелькали перед глазами роскошным, но бездушным калейдоскопом. Одно было слишком вычурным, другое – слишком скромным, третье – таким, в котором она чувствовала бы себя переодетой в чужую кожу. Ни одно не отзывалось эхом внутри, не рождало в груди той уверенности, которая так была ей нужна сегодня вечером. Разочарование накатывало тяжелой волной, смешиваясь с усталостью и сомнениями.

И вот, в витрине небольшого, ничем не примечательного ателье, ее взгляд зацепился за него. Платье. Не кричащее, не пытающееся поразить. Глубокого, насыщенного винного оттенка, цвета ночи перед рассветом. Ткань – тяжелый матовый атлас, обещавший струиться по телу, как вода. Фасон – обманчиво простой, с открытыми плечами и длинным, рассекающим воздух разрезом.

Сердце ее пропустило удар. Она вошла внутрь, не дыша.

Минуту спустя, стоя перед зеркалом в примерочной, она смотрела на свое отражение. Ткань облегала ее фигуру, подчеркивая каждую линию, но не стесняя движений. Цвет заставлял кожу сиять, а в глазах появлялся тот самый огонь, который она считала утраченным. Оно не просто подходило ей. Оно было продолжением ее — той сильной, уверенной женщины, которой она была с Беллатрикс, той, что не боялась чувствовать и желать.

Она провела ладонью по гладкой поверхности атласа, и по телу пробежала знакомая дрожь – не страха, а предвкушения. Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти неуловимой улыбке.

Да. Оно было тем самым.

Возвращение домой было похоже на вхождение в склеп. Тишина встретила ее густая, звенящая, нерушимая. Беллатрикс, очевидно, уже давно покинула особняк, отправившись на церемонию одна. Гермиона прошла через пустую гостиную, и каждый ее шаг эхом отдавался в ее собственном одиночестве.

Она не позволила себе замедлиться. Она уложила непослушные кудри в элегантную, но мягкую укладку. Макияж был безупречным – достаточно ярким, чтобы подчеркнуть глаза, полные решимости. И вот, наконец, она надела платье.

Воспоминание о словах Джинни пронеслось в ее сознании, вызывая прилив стыдливого жара. Сделав глубокий вдох, она отбросила все сомнения и оставила нижнее белье лежать в ящике. Ткань платья скользнула по обнаженной коже, холодная и тяжелая, и каждый ее шаг отныне сопровождался осознанием этой вызывающей, скрытой свободы. Она повернулась перед зеркалом. Отражение, которое встретило ее, заставило ее затаить дыхание. Это была не та растерянная девушка с пустым взглядом. Это была женщина. Сильная, опасная в своей красоте, с огнем вызова в карих глазах. Она выглядела ослепительно.

Именно в этот момент в комнату вплыл серебристый патронус Джинни. Он проскакал по воздуху и передал необходимую ей информацию.

Гермиона выдохнула. Длинно, выпуская последние сомнения. Она взяла сумочку и, не оглядываясь на пустоту их дома, сделала поворот на месте.

Мир сжался и рванул. Через мгновение она стояла у бокового входа в роскошный зал, где уже слышалась приглушенная музыка и гул голосов. И там, прислонившись к косяку в идеально скроенном черном платье, ждала Пэнси Паркинсон.

Она повзрослела. Резкие черты ее лица смягчились, но в серых глазах по-прежнему читался острый, насмешливый ум. Ее взгляд скользнул по Гермионе с ног до головы – медленный, оценивающий. И затем ее губы растянулись в обворожительной улыбке.

— Гермиона, — произнесла Пэнси, ее голос был низким и томным, полным скрытого одобрения. — Позволь мне сказать... ты выглядишь абсолютно сногсшибательно. Этот цвет – твой.

Пэнси мягко, но уверенно протянула Гермионе руку. Ее пальцы были прохладными и удивительно нежными. Поднеся руку Гермионы к своим губам, она оставила на ее коже легкий, почти невесомый поцелуй.

— Добрый вечер, Пэнси, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как по ее щекам разливается предательский румянец. Ее голос прозвучал сдавленно.

Пэнси не отпускала ее руку, лишь слегка ослабив хватку, и повернулась к входу. Два аврора в безупречной форме преграждали путь, их лица были бесстрастными масками.

— Пэнси Паркинсон, — ее голос прозвучал уверенно и ясно, разрезая церемониальный гул, доносящийся из зала. Она легким движением головы указала на Гермиону, все еще держа ее за руку. — И моя спутница.

Охранник, чей взгляд был холодным и оценивающим, скользнул по их сцепленным рукам, затем по лицу Гермионы, и, наконец, опустился к парящему пергаменту со списком гостей. Его палец медленно прошелся по именам. Задержался. Кивок был почти незаметен.

— Проходите, — произнес он нейтрально, делая шаг в сторону. Защитное заклинание, невидимая стена, что отделяла их от мира блеска и музыки, рассеялось с легким шипением.

И вот они переступили порог. Воздух изменился, он стал густым от аромата дорогих духов, шампанского и сотен наэлектризованных голосов. Пэнси, все еще не отпуская ее руки, повела ее вперед, в самое сердце события, где среди этого ослепительного великолепия, и моря лиц должна была находиться Беллатрикс.