Глава 24

День растягивался, медленно, как густой мед. Они провели его вместе, неразлучно, словно наверстывая каждое потерянное мгновение тех недель, что были украдены амнезией и страхом. Они бродили по залитой солнцем оранжерее, где воздух был густым и влажным от ароматов экзотических цветов и земли. Они устроились в глубоких креслах библиотеки, и тишина нарушалась лишь шелестом страниц и тихими, довольными вздохами. Это было простое, безмятежное существование, исцеляющее душу лучше любых зелий.

Когда за окнами начали сгущаться сумерки, окрашивая небо в цвета сирени и золота, Гермиона, устроившись на диване, робко нарушила комфортную тишину.

— Давай... вместе приготовим ужин, — предложила она, ее голос прозвучал немного неуверенно, будто она вспоминала, как это – заниматься бытовыми мелочами.

Беллатрикс повернула к ней голову, и ее губы расплылись в широкой, открытой улыбке, которая на миг стерла с ее лица все следы былой суровости, сделав ее беззащитной.

— Обещаю не спалить кухню, как в тот раз, — рассмеялась Гермиона, и в ее смехе звенело легкое, счастливое смущение от этого обрывка воспоминания, всплывшего из глубин памяти.

Темные глаза Беллатрикс сверкнули азартом и теплой насмешкой.

— Оооо, — протянула она, поднимаясь с кресла с грацией кошки. — Ну, если ты даешь такие обещания, тогда отказываться просто неприлично. Пошли готовить.

Кухня, обычно сияющая стерильным порядком, вскоре наполнилась жизнью. Если быть точнее, то готовила в основном Беллатрикс. Ее движения на кухне были такими же выверенными и уверенными, как и в бою – быстрые, точные взмахи ножа, превращавшие овощи в идеальные кубики, уверенное управление пламенем, интуитивное добавление специй. Она была дирижером, а кухня – её оркестром.

Гермиона же помогала. Она мыла зелень, подавала нужные ингредиенты, ее присутствие было тихим, но неотъемлемым аккомпанементом к кулинарной симфонии Беллатрикс. Она наблюдала, как эти длинные пальцы, способные извергать смертоносные заклятья, с такой же виртуозностью справляются с тестом или сбрызгивают оливковым маслом салат. Этот контраст снова и снова сводил ее с ума, наполняя теплым, щемящим чувством.

И у них получилось. Не просто съедобное блюдо. Получилось потрясающе. Аромат запеченного мяса с травами, нежного соуса и свежего хлеба наполнил дом. Они сели за стол, зажгли свечи, и в мягком свете их лица казались счастливее и спокойнее. Это был не просто ужин. Это был ритуал. Возвращение к нормальности, к той самой "взрослой жизни", о которой Гермиона говорила Драко, но теперь наполненной не болью разлуки, а тихим, прочным счастьем, которое они создавали своими руками. Вместе.

Мягкий свет свечей отбрасывал танцующие тени на стены столовой, превращая обычный ужин в нечто интимное, сакральное. Они открыли бутылку красного вина, его терпкий, бархатистый вкус идеально дополнял насыщенные ароматы ужина. Воздух был наполнен смехом, тихими признаниями и звенящими паузами, говорящими громче любых слов.

Вино согревало кровь, развязывало язык и смывало последние остатки защитных барьеров. Гермиона вертела в пальцах ножку бокала, ее взгляд утонул в рубиновой глубине вина.

— Не хочу торопить события, — начала она, и ее голос прозвучал тихо, задумчиво, словно она прислушивалась к собственным ощущениям, стараясь подобрать для них точные слова. — Но сейчас... сейчас я очень счастлива.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Беллатрикс. В ее карих глазах плескалось что-то чистое, беззащитное и сияющее.

— Я испытываю такие чувства, что нельзя передать словами. Это... будто все внутри залито теплым светом. Будто все трещины потихоньку срастаются. — Она сделала паузу, губы ее дрогнули в робкой улыбке. — Белла, мне очень хорошо с тобой. Спасибо... спасибо, что ты рядом.

Последние слова она прошептала, и по ее щекам, шее, самым кончикам ушей разлился густой, смущенный румянец. Она опустила взгляд, внезапно осознав всю откровенность своей тирады.

Беллатрикс не ответила сразу. Она сидела напротив, откинувшись на спинку стула, ее темный, пронзительный взгляд был полностью сосредоточен на Гермионе. Он был невероятно красноречив. В нем не было насмешки или снисхождения. Была тихая, болезненная нежность. Глубокая, всепоглощающая благодарность за эти простые, но такие важные слова. Была та самая, знакомая им обеим, яростная преданность, что вспыхивала в глубине ее зрачков, словно отблеск далекого костра.

Она медленно поднесла к губам свой бокал и сделала небольшой, размеренный глоток. Амулет на ее шее слабо блеснул в свете пламени. Она не опускала взгляда с раскрасневшейся Гермионы, и этот молчаливый, тяжелый взгляд был красноречивее любых слов. В нем читалось все: "И мне с тобой хорошо". "Я никуда не уйду".

И в тишине, наполненной лишь треском свечей и биением их сердец, это молчаливое признание звучало громче любого крика.

Разговор тек еще какое-то время, ленивый и насыщенный, как последние капли вина на дне бокала. Слова становились тише, паузы – длиннее, наполняясь теплом и усталостью от переполнявших их эмоций. И тогда Беллатрикс, отпив последний глоток, мягко прервала это томное молчание.

— Поздно, — произнесла она низким и бархатным голосом. — Пора спать.

Она поднялась, и ее тень, высокая и изящная, на мгновение заслонила от Гермионы свет свечи. Она обошла стол, и Гермиона замерла, затаив дыхание, предвкушая... сама не зная, чего. Но Беллатрикс лишь наклонилась. Ее губы, прохладные и удивительно мягкие, коснулись виска Гермионы. Это был не поцелуй, а легкое, почти невесомое прикосновение – нежное «спокойной ночи».

— Спи хорошо, Миона, — прошептала она, и ее дыхание на секунду обожгло кожу.

Затем она выпрямилась и, не оглядываясь, бесшумно вышла из столовой, ее шаги растворились в тишине коридора, ведущего в ее спальню.

Гермиона осталась сидеть одна в зыбком круге света свечей. Ее пальцы машинально обхватили ножку пустого бокала. Она чувствовала на своем виске жгучий отпечаток тех губ, словно ее пометили магической печатью.

– Черт, — пронеслось в ее разгоряченном вином и эмоциями сознании. — Что же она со мной делает?

Это был невинный поцелуй. Жест утешения, заботы. Ничего более. Но ее тело отреагировало на него как на разряд тока. По коже пробежали мурашки, в животе закружилось что-то теплое и тревожное, а сердце принялось выбивать в груди бешеный ритм. Один лишь мимолетный вздох, одно прикосновение и она уже сходила с ума. Ее разум, всегда такой логичный и аналитический, беспомощно буксовал, пытаясь классифицировать эти чувства, в то время как все ее существо просто горело, смирившись с властью, которую эта женщина имела над ним. Властью, которая жила не в памяти, а глубоко в крови, в самых потаенных струнах души.

Девушка поднялась с дивана, ее движения были порывистыми, лишенными прежней усталой расслабленности. Тишина в ее комнате давила на уши, став вдруг невыносимой. Ритуал подготовки ко сну, ощущался пустой формальностью, бессмысленным действием, не несущим желанного покоя. После душа, она легла на кровать, уставившись в темноту потолка, но ее тело отказывалось принимать позу для сна. Каждый нерв был напряжен, все существо пело одну и ту же навязчивую мелодию, заданную тем мимолетным прикосновением.

Нет. Так этот вечер закончиться не мог. Не должен.

Она резко сбросила с себя одеяло. Накинув на плечи короткий шелковый халат, который лишь подчеркивал линии ее тела, а не скрывал их, она вышла из комнаты. Ее шаги по темному коридору были быстрыми, решительными, без тени сомнения.

Дверь в спальню Беллатрикс была приоткрыта, пропуская узкую полоску мягкого света. Гермиона не постучала. Она толкнула ее и вошла внутрь с той самой наглостью, что рождается на стыке отчаяния и абсолютной уверенности в своем праве быть здесь.

Беллатрикс полулежала в огромной кровати, прислонившись к груде бархатных подушек. В руках у нее был раскрытый тяжелый фолиант в кожаном переплете. Свет прикроватной лампы золотил острые скулы и выхватывал из полумрака тонкие пальцы, лежащие на страницах.

— Гермиона? — ее голос прозвучал спокойно, но в нем читалось легкое удивление. Она оторвала взгляд от книги, и ее темные глаза, привыкшие к полумраку, встретились с горящим взглядом девушки.

Гермиона не ответила. Она пересекла комнату, ее босые ноги бесшумно ступали по ковру. Она подошла к кровати, и ее движение было одним плавным, непрерывным жестом. Она взяла книгу из рук Беллатрикс, не смотря на нее, и отложила ее на прикроватную тумбочку. Закрытая книга мягко стукнула о дерево.

Затем, не сводя с нее глаз, полных вызова, Гермиона приподнялась и опустилась сверху, удобно устроившись на ее бедрах. Шелк халата скользнул, обнажив кожу. Ее руки уперлись в матрас по обе стороны от тела Беллатрикс, заключая ее в тесный, интимный круг. Воздух в спальне застыл, густой и электрический, наполненный лишь прерывистым дыханием Гермионы и тяжелым, изучающим взглядом женщины под ней.

— Ты... же сама сказала, что не хочешь торопить события... — голос Беллатрикс был низким, хриплым от нахлынувших чувств, попыткой последнего разумного довода, якоря, брошенного в бушующее море.

Но Гермионе больше не нужны были доводы. Ее ответом стал поцелуй. Горячий, влажный, лишенный всякой робости. Это был не вопрос, а утверждение. Заявление о праве, о желании, о том, что терпение лопнуло, как перетянутая струна. Ее губы впились в губы Беллатрикс с такой силой, что та инстинктивно откинула голову назад, в бархатные подушки.

И в этот миг в Беллатрикс что-то щелкнуло. Словно сломался последний внутренний замок, сдерживавший бурю. Сдерживавший ее. Глубокий, шумный выдох, больше похожий на стон, вырвался из ее груди. Все ее показное спокойствие, вся ее выдержка испарились, сгорели в одно мгновение под жаром этого поцелуя.

Ее руки, до этого лежавшие неподвижно, разом ожили. Длинные, сильные пальцы впились в обнаженные бедра Гермионы, сжимая их с такой силой, что на нежной коже тут же проступили белые отпечатки. Это не было жестом, причиняющим боль. Это был жест одержимости, голода, давно сдерживаемого и наконец-то выпущенного на волю. Жест, говоривший яснее любых слов: "Ты моя. Наконец-то".

От этого внезапного, властного прикосновения, от этой демонстрации силы и желания, все тело Гермионы содрогнулось. Глубокий, сдавленный стон, рожденный где-то в самой глубине ее горла, вырвался наружу и был поглощен губами Беллатрикс, потерявшись в горячем дыхании между ними. Это был звук полной капитуляции, тонущий в нарастающем вихре страсти, который они наконец-то перестали сдерживать.

Мир перевернулся в стремительном водовороте. Беллатрикс, движимая силой, что копилась в ней неделями отчаяния и терпения, перевернула Гермиону, смяв шелк простыней. Теперь она нависала над ней, опираясь на руки, в матрас по обе стороны от головы девушки. Ее распущенные волосы черным занавесом падали, создавая интимный шатер, внутри которого существовали только они.

Она смотрела в глаза Гермионе. Их темный, горящий, полный немого вопроса и такой первобытной, животной жажды, что воздух между ними буквально искрился, трещал от напряжения. В нем была последняя проверка, последняя граница, которую она не решалась перейти без явного знака.

И Гермиона дала его. Не словами. Ее взгляд, темный от расширенных зрачков, был абсолютно ясен. В нем не было страха, не было неуверенности. Было молчаливое, полное доверия разрешение. Она не попросит остановиться. Не сейчас. Не когда они зашли так далеко.

Этого было достаточно. Граница пала. Они снова утонули в поцелуе, но на этот раз в нем не было дерзкого вызова Гермионы. Это был взаимный, яростный танец, полный влажного жара, скрежета зубов и прерывистых вздохов. Руки Беллатрикс скользили по шелку халата, сжимая, ощупывая контуры тела под ним.

И тогда Гермиона снова взяла инициативу. Она аккуратно, но настойчиво отстранила Беллатрикс, создав между ними дюйм пространства, дрожащего от ожидания. Ее пальцы, чуть заметно подрагивая, потянулись к шелковому поясу ее собственного халата. Она не сводила с Беллатрикс глаз, пока делала это, ее движения были нарочито медленными, театральными, полными сокрушительного соблазна.

Шелк с шелестом соскользнул с ее плеч, упал на кровать бесформенной темной лужей. И открылось то, что было под ним.

Не простая пижама. Не скоромное белье. А нечто, от чего у Беллатрикс на мгновение перехватило дыхание. Изысканное кружево цвета слоновой кости, тонкое, как паутина, соблазнительно обрамляющее ее грудь, подчеркивающее линию талии. Оно было одновременно невинным и невероятно порочным, этим откровенным намеком на то, что, возможно, она ждала этого момента. Готовилась к нему. Ждала, когда память и желание наконец совпадут.

В свете прикроватной лампы ее кожа под кружевом казалась зовущее теплой, а в ее глазах стоял вызов и тихое ликование от того эффекта, что ее откровение произвело.

Пространство между ними сгустилось, стало осязаемым. Воздух, который вдыхала Беллатрикс, застыл в легких, превратившись в тяжелый, неподвижный комок. Казалось, она забыла сам механизм дыхания. Ее взгляд, темный и бездонный, скользил по обнаженным плечам, по изгибу ключиц, вырисовывавшемуся над кружевом, по нежной коже, мягкой, как лепесток, и горячей, как уголек. Она смотрела на Гермиону не как на женщину, а как на произведение искусства, чью хрупкую, совершенную красоту вот-вот готовы были осквернить или вознести, ее собственные, далеко не невинные руки.

И Гермионе безумно нравился этот эффект. Нравилась власть, которую она в этот миг держала над такой сильной, такой опасной женщиной. Видеть, как тот самый огонь, что испепелял врагов, теперь пылал для нее – пылал не яростью, а благоговейным, болезненным желанием, это было пьяняще.

Она медленно, сохраняя зрительный контакт, который был плотнее любого прикосновения, приподнялась и снова уселась на ее бедра, чувствуя под собой напряжение стальных мышц. Ее пальцы потянулись за спину, к маленькой, хитроумной застежке лифчика. Движение было нарочито плавным, исполненным сокрушительной театральности.

Она никогда не была такой. Не была настолько откровенной. Такой смелой в своей демонстративности. Та старая Гермиона, та, что помнила только Хогвартс и войну, сгорела бы со стыда от одной лишь мысли о таком поведении. Но та женщина, что просыпалась в ней сейчас, чьи ощущения возвращались обрывками, наполненными страстью и болью, эта женщина знала себе цену. И видела ту цену, что видели в ней темные, голодные глаза Беллатрикс. Это знание опьяняло, придавало смелости, меняло саму ее природу. Оно было опасным, пугающим и невероятно живительным. Оно диктовало ее поступки, заставляя пальцы разжать застежку, а взгляд – не отводить.

Время в спальне замедлилось до полной остановки, подчинившись ритуалу, что разворачивался в луче прикроватной лампы. Беллатрикс была заворожена. Ее сознание, обычно острое и стремительное, сузилось до одной точки – до женщины, сидящей на ее бедрах. Она наблюдала, как тонкое кружево, больше не сдерживаемое застежкой, безвольно соскользнуло с гладкой кожи и упругой груди, упав на простыни бесформенным комком. Теперь перед ней была лишь Гермиона – обнаженная до пояса, ее кожа сияла в мягком свете, а в темных глазах стоял вызов и пьянящая смесь стыда и торжества.

Воздух с шипением вырвался из легких Беллатрикс. Ее руки, лежавшие до этого на бедрах Гермионы, пришли в движение. Медленно, как если бы она боялась спугнуть мираж, ее ладони скользнули вверх. Они проплыли по плоскости напряженного живота, ощущая под кожей мелкую дрожь. Каждое движение было воплощением сдерживаемой силы.

Ее пальцы, умевшие держать палочку с убийственной точностью, теперь с невероятной, болезненной нежностью коснулись изгибов груди Гермионы. Прикосновение было таким легким, что сначала показалось лишь дуновением, но оно отозвалось во всем теле девушки электрическим разрядом. Это был не захват, не требование. Это было изучение. Поклонение. Касание, которое говорило громче любых слов: "Ты реальна. Ты здесь. И ты моя".

Охваченная волной инстинктивного желания, Беллатрикс сместила свой вес, ее движение было плавным и целеустремленным, как течение темной реки. Мир Гермионы перевернулся в буквальном и переносном смысле, когда она оказалась в новом положении, ощущая тепло дыхания Беллатрикс там, где ее собственное тело было наиболее уязвимым и жаждущим.

Воздух застыл, наполненный лишь прерывистыми вздохами Гермионы. Длинные, изящные пальцы Беллатрикс зацепились за последнюю преграду из тонкого кружева. Медленным, нарочито неторопливым движением она сдвинула ткань в сторону, открывая сокровенную часть Гермионы взгляду и дыханию, которое обожгло влажную кожу.

Затем последовало прикосновение. Нежное, как прикосновение лепестка, но несущее в себе всю мощь назревавшей бури. Язык Беллатрикс, уверенный и точный, провел по ее возбужденному клитору, собирая обильную влагу. Это было не просто прикосновение, от которого все мышцы Гермионы напряглись, а из горла вырвался сдавленный, беспомощный звук, застрявший между стоном и мольбой.

Мышцы ее бедер напряглись до дрожи, непроизвольная, мелкая вибрация, сотрясавшая все тело. Пальцы Гермионы впились в резное дерево изголовья кровати, цепляясь за него как за единственную твердыню в уплывающем мире. Ее сознание, всегда такое ясное и стремительное, теперь металось, пытаясь зафиксировать ощущения.

— Это... это даже лучше, чем я могла представить... — пронеслась обрывочная мысль, яркая и ясная. Она ожидала страсти, даже отчаяния, но не этой виртуозности. Не этого пронзительного, невыносимого наслаждения, которое растекалось по жилам горячей сладостью, парализуя волю.

Но чем увереннее, чем настойчивее двигался язык Беллатрикс, находя свой ритм, тем тише становилось внутри. Наплыв мыслей, анализ, попытки осмыслить происходящее – все это растворялось, смывалось нарастающей волной чистого чувства. Шум в голове, гул тревог и сомнений, затихал, пока не осталась лишь оглушительная, блаженная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами и стуком собственного сердца в ушах. Она перестала думать. Она могла только чувствовать.

В воздухе с резким звуком раздался треск ткани. Беллатрикс, движимая не терпящим возражений желанием, освободила Гермиону от последней преграды.

Гермиона, дыхание которой было прерывистым, смотрела на женщину между своих ног. Вид Беллатрикс – ее темные волосы, растрепанные по шелковым простыням, ее губы, влажные и блестящие, ее взгляд, полный неукротимой, хищной нежности – вызвал новую, сокрушительную волну желания, которая накатила из самой глубины ее живота, горячая и тяжелая.

Все барьеры – стыд, неуверенность, остатки страха – растворились, сожженные этим всепоглощающим огнем. Ее голос был хриплым, полным не маскируемого больше голода, когда она прошептала, глядя прямо в пылающие темные глаза Беллатрикс:

— Я хочу чувствовать тебя внутри себя... Я хочу, чтобы ты заполнила меня...

Низкий, томный стон вырвался из груди Беллатрикс, вибрируя в пространстве между ними. Она облизнула губы, словно пробуя на вкус самую суть желания Гермионы, и снова погрузилась в нее, но теперь с новой, животной целеустремленностью.

Ее движения ускорились, ритм стал более настойчивым, властным, будто отбивающим такт ее собственного бешеного сердца. В этом было что-то первобытное – полное отдачи и обладания одновременно.

И когда Гермиона, увлеченная этим нарастающим вихрем, наконец расслабилась, доверившись ей полностью, Беллатрикс вошла в нее пальцами. Медленно, заполняя ее, растягивая, находя ту самую глубокую, сокровенную точку, что заставила тело Гермионы выгнуться в идеальную, напряженную дугу.

— Черт... — это была не мысль, а физическое ощущение, взрыв чистого, ничем не разбавленного чувства. Это было за гранью любого предыдущего опыта, за гранью самого разума. Ее сознание сузилось до этого пронзительного соединения, до этого совершенного, невыносимого ощущения полноты, где заканчивалась она и начиналась Беллатрикс.

Волна нарастающего удовольствия стала неконтролируемой. Инстинктивно, повинуясь глубинному ритму, заданному Беллатрикс, Гермиона начала двигать бедрами на ее лице, ища новый, еще более тесный контакт. Осознание этого, ощущение собственной дерзости и абсолютной власти над моментом вызвало в ней новый, огненный вихрь возбуждения. Она поняла – точка невозврата пройдена, и ее тело сейчас взорвется от наслаждения.

Беллатрикс чувствовала это каждой клеткой. Ее пальцы двигались внутри Гермионы с точностью и силой, выдерживая безжалостный, учащающийся ритм, в то время как ее язык и губы продолжали свою нежную, но требовательную работу. Она была и дирижером, и участницей этого оркестра, доводя Гермиону до самого края.

И тогда это случилось. Сначала – мелкая, непроизвольная дрожь в кончиках пальцев, сжавших простыни. Затем судорога, пронзившая все ее тело от макушки до пят, заставившая ее выгнуться и издать сдавленный стон. Волны оргазма накатывали одна за другой, белые вспышки за закрытыми веками, полная капитуляция перед ощущениями. Она потеряла счет времени и пространству, полностью отдавшись потоку, сотрясавшему ее изнутри.

Беллатрикс не успела даже осознать, как всё случилось – взрыв страсти, который разорвал Гермиону изнутри, как заклинание, вырвавшееся из-под контроля. Девушка выгнулась в её руках, тело напряглось до предела, и внезапно, с мощным, неконтролируемым потоком, она кончила прямо на лицо Беллатрикс. Жидкость брызнула горячей, солёной волной, покрывая её кожу, губы, волосы, как ливень в разгар бури, оставляя мокрые следы на её лице. Беллатрикс застыла на миг, глаза расширились от удивления, а затем расплылись в хищной улыбке, потому что в этом акте была вся суть – дикая, первобытная, неоспоримая.

Она слизнула капли с губ, вкус был острым, возбуждающим, как эликсир, смешанный из их общей жажды, и это только разожгло огонь в ней.

— Боги, ты... ты такая неистовая, — прошептала Беллатрикс, её голос был хриплым, полным восхищения и голода. Она не отступила, нет – вместо этого её пальцы продолжили двигаться внутри Гермионы, вытягивая из неё ещё больше, пока та стонала, тело дрожало после оргазма, ноги подгибались. Гермиона, запыхавшаяся, с глазами, полными слёз и экстаза, смотрела на Беллатрикс сверху вниз, видя, как влага стекает по её щекам, превращая её в богиню хаоса.

Это было стихийное бедствие, сметающее все барьеры. Не просто кульминация, а настоящий разряд, мощный и неконтролируемый, вырвавшийся из самых ее глубин.

Ощущение было двойным, болезненным в своей остроте: безоговорочное, всепоглощающее удовольствие, смешанное с жгучим, внезапным стыдом от этой животной, неприкрытой откровенности. Сознание, возвращающееся обрывками, заставило ее резко и грубо, отстраниться, сползти с лица Беллатрикс.

Она ожидала увидеть шок, может даже отвращение. Но вместо этого ее взгляд встретился с темной, пошлой ухмылкой, что тронула губы Беллатрикс. Ее глаза, черные и сияющие торжеством, поймали растерянный взгляд Гермионы. Медленно, не отводя взгляда, она провела кончиком языка по своей верхней губе, смакуя вкус, оставленный Гермионой. Этот жест был настолько откровенным, настолько властным и полным одобрения, что у Гермионы перехватило дыхание. В этом не было ни капли стыда – лишь голодное, безраздельное наслаждение ее реакцией.

Беллатрикс, не дав ей опомниться от стыда и блаженства, потянулась к ней и поймала ее губы в поцелуй. Глубокий, влажный, безжалостный. И через этот поцелуй она передала ей её же собственный вкус – терпкий, интимный, дикий. Осознание этого, эта порочная цикличность, сводила Гермиону с ума, разжигая в ней новую, еще более жгучую волну возбуждения.

Ее пальцы, дрожащие от нетерпения, впились в тонкую ткань ночной сорочки Беллатрикс. Один резкий, небрежный рывок и несколько мелких пуговиц, отлетев, весело зазвенели по полу. Дыхание Гермионы застряло в горле.

Перед ней открылся вид, от которого перехватывало дух. Пышная, упругая грудь, бледная кожа, казавшаяся фарфоровой в лунном свете, и темные, налитые возбуждением соски, призывающие к прикосновению.

Она замешкалась всего на мгновение, завороженная этой совершенной красотой. А затем, повинуясь глубинному инстинкту, она коснулась губами её груди. Ее губы сомкнулись вокруг одного из сосков, язык жадно водил по его напряженной поверхности, зубы легонько зажали упругую плоть.

Ответный звук, вырвавшийся из груди Беллатрикс, был низким, протяжным и полным такого наслаждения, что все внутри Гермионы сжалось от торжества и жгучего желания дать ей еще больше. Ее руки обвили спину Беллатрикс, впиваясь в гладкую кожу, притягивая ее ближе, в этот водоворот, из которого не было никакого желания возвращаться.

В ее прежней жизни, в тех робких, поспешных опытах, секс был смутным, приятным, но далеким от откровения. Теперь же она понимала – она не знала ровным счетом ничего. Каждое прикосновение Беллатрикс было не просто лаской, а переписыванием ее сенсорной карты, открытием новой, неизведанной территории наслаждения.

Дрожащая рука Гермионы скользнула вниз, по плоскому животу, через дрожащие мышцы бедер, пока не коснулась бархатистой кожи там, где бедра сходятся. Пальцы наткнулись на тонкое, изящное кружево трусиков, и она почувствовала, как сквозь ткань проступает жар и предательская, обжигающая влага.

От этого открытия, от этого безмолвного, физического доказательства ее желания, из ее собственной груди вырвался тихий, сдавленный стон. Внутри все сжалось от внезапного приступа неуверенности. Она боялась. Боялась своей неискушенности, неуклюжести, боялась одним неверным движением разрушить хрупкую магию этой ночи.

Но острое желание было сильнее. Жажда познать ее вкус, почувствовать ее на своем языке, заставить ее стонать так же, как стонала она сама, была подобна инстинкту. Страх отступил, смытый этой новой, всепоглощающей волной. И ее пальцы, уже не дрожа, потянулись к кружеву, чтобы наконец стянуть последнюю преграду.

Её пальцы медленно потянули ткань вниз, освобождая тело от последней преграды. Кружево бесшумно соскользнуло, открывая ту сокровенную часть Беллатрикс, что была скрыта от всех, кроме нее. Гермиона опустилась между ее ног, в это святилище, где воздух был густым и тяжелым от ее терпкого аромата.

Она не спешила. Ее губы, нежные и исследующие, прикасались к бархатистой коже на внутренней стороне ее бедер. Каждый поцелуй был клятвой, каждое прикосновение – молитвой. Она чувствовала, как мышцы Беллатрикс напрягаются под ее губами, как сдерживаемое нетерпение заставляет ее тело изгибаться в немой мольбе.

Гермиона добралась до самого эпицентра. До источника этого опьяняющего запаха, до ядра ее желания. Она закрыла глаза, и ее язык, мягкий, но уверенный, медленно и нежно провел по ее возбужденному, чувствительному клитору.

Прикосновение прошибло ее током, как удар молнии. Терпкий, насыщенный, совершенно уникальный. Вкус Беллатрикс. Вкус бури, укрощенной нежностью. Это был вкус полной капитуляции и абсолютного доверия. И для Гермионы он стал самым пьянящим зельем, которое она когда-либо пробовала.

С каждым движением ее языка рождалась новая уверенность, не в технике, а в праве. Праве любить, исследовать, дарить наслаждение. И тело Беллатрикс отвечало ей на этом языке, который был понятнее любых слов. Напряженные мускулы бедер мягко дрожали под ее ладонями, а низкий, сдавленный стон, сорвавшийся с губ женщины, был для Гермионы высшей наградой.

Она погрузилась в этот ритуал с жадностью первооткрывателя. Ее мир сузился до терпкого, насыщенного вкуса на ее языке, до прерывистого дыхания над головой, до податливой теплоты под ее губами. Она сжала бедра Беллатрикс чуть сильнее, делая свои прикосновения якорем удерживая ее в этом море ощущений.

А Беллатрикс отдавалась этому полностью. Ее стоны были тихими и нежными. Они лились безостановочным, сладким потоком, каждый звук – немое признание в том, что контроль утерян, что каждая клетка ее существа принадлежит ласкам жены. Эти сладкие стоны зажигали в Гермионе ответный огонь, заставляя ее двигаться с новой целеустремленностью, желая слышать их снова и снова, пока они не слились в один долгий, блаженный крик.

Вдохновленная ее откликом, опьяненная властью и собственной смелостью, Гермиона изменила тактику. Ее губы сомкнулись плотнее, создавая нежное, но уверенное давление, в то время как язык продолжал свою виртуозную работу.

Это стало последней каплей, тем самым решающим штрихом, что обрушил хрупкую дамбу сдерживаемых чувств.

Тело Беллатрикс изогнулось в идеально выгнутую дугу, будто по нему пропустили разряд тока. Глубокий, сдавленный стон, больше похожий на крик освобождения, вырвался из ее груди. Затем ее захлестнула волна оргазма – не одна, а целая серия содрогающихся, пульсирующих конвульсий, которые передавались Гермионе через каждое прикосновение, каждый вздох, каждую клеточку ее существа.

Она дрожала под ней, ее пальцы впились в шелк простыней, а мир на несколько бесконечных мгновений сузился до этого всепоглощающего, ослепительного пика. И Гермиона, чувствуя эту бурю, не останавливалась, мягко ведя ее через самые острые спазмы, пока последние отголоски удовольствия не растаяли в тишине комнаты, оставив после лишь тяжелое, прерывистое дыхание и абсолютную, звенящую близость.

Гермиона опустилась рядом, ее собственное тело было легким и податливым, как пух. Воздух в комнате был густым и сладким, наполненным их смешанным дыханием и запахом секса. Беллатрикс лежала без движения, ее грудь тяжело вздымалась, а затем она перекатилась, уткнувшись лицом в плечо Гермионы. Ее губы, еще влажные и горячие, прикоснулись к коже на шее девушки в нежном, ленивом поцелуе, полном безмерной благодарности.

Гермиона провела рукой по ее спутанным волосам, и слова сорвались с ее губ тихим, преданным шепотом, еще влажным от ее вкуса:

— Ты такая вкусная.

Беллатрикс издала тихий, хриплый смешок, ее дыхание обожгло кожу Гермионы.

— Неожиданно такое слышать от девушки, что всего пару месяцев назад твердила, будто она убежденная натуралка, — ее голос был усталым, но в нем звенела ласковая насмешка.

— Ах, ты! — фыркнула Гермиона, ее щеки залились румянцем, смесь смущения и веселья. Она шлепнула ладонью по ближайшей подушке и, не целясь, швырнула ее в Беллатрикс.

Но та, будто и не теряла ни на секунду своей хищной грации, лишь легко отклонила голову. Подушка пролетела мимо, бесшумно приземлившись на ковер. Глаза Беллатрикс сверкнули озорным огоньком.

— Ну, раз начали войну... — она протянула руку, и вторая подушка сама сорвалась с кровати и метко полетела в Гермиону, мягко шлепнув ее по лицу.

Комната наполнилась не стонами страсти, а беззаботным, легким смехом, который звучал не менее исцеляюще. Они лежали среди смятого шелка, отдаваясь этому дурачеству, и в этом простом, глупом моменте было что-то новое и невероятно ценное – не просто страсть, а радость. Легкость, вернувшаяся в их общий дом.