Глава 23

Утро залило спальню жидким, прозрачным золотом. Гермиона стояла перед зеркалом, задерживая на своем отражении внимательный, изучающий взгляд. Не для того, чтобы проверить макияж или уложить непослушную прядь. Нет. Она смотрела глубже, за кожу, за черты лица, пытаясь разглядеть следы той бури, что бушевала внутри нее так давно.

И она её видела. Но теперь это были не свежие, кровоточащие раны, а затягивающиеся шрамы. Легкая тень усталости под глазами, но уже не та изможденная синева бессонных ночей. Взгляд, все еще серьезный, но лишенный прежней панической остроты, той хрустальной хрупкости, когда казалось, что одно неверное движение и она рассыплется на тысячи осколков.

Она собирала по кусочку пазла, образ своей прошлой жизни, буквально каждый день. Не спеша, терпеливо, один за другим. Воспоминания, обрывки чувств, слова друзей – все это складывалось в единую, пусть и сложную, картину. И с каждым новым фрагментом, встающим на свое место, внутри нее что-то успокаивалось, выравнивалось, она обретала твердую почву под ногами. Это осознание – медленное, но неуклонное возвращение к самой себе, подняло в ее душе легкую волну надежды. Уголки ее губ дрогнули в едва заметной, но неподдельной улыбке.

Настроение было приподнятым, светлым, как утро за окном. И словно в унисон с ним, зазвонил телефон. На экране улыбалось фото мамы. Гермиона провела пальцем по стеклу, прижала телефон к уху.

— Привет, мам...

Голос матери, теплый и знакомый до боли, полился ей навстречу, заполняя пространство комнаты уютными бытовыми подробностями, вопросами о самочувствии, рассказами о саде. Гермиона слушала, кивая в такт невидимому собеседнику, и, не прерывая разговора, накинула пальто, подхватила с прихожей сумку, стаканчик сваренного дома кофе и вышла из дома, щелкнув замком.

Свежий утренний воздух обжег легкие, заряженный запахом влажного асфальта и последних осенних цветов. Она двинулась по направлению к работе, погруженная в телефонный разговор, в этом уютном коконе материнской заботы. В одной руке она сжимала картонный стаканчик с горячим кофе, от которого исходил терпкий, бодрящий аромат. В другой – держала телефон, прижатый к щеке. И с каждым шагом, с каждым словом матери, с каждым глотком горьковатого напитка, она чувствовала, как обыденность, простая и прекрасная, мягко обволакивает ее, возвращая к жизни.

Гермиона только что опустила руку с телефоном, экран погас, закончив теплую нить разговора с матерью. В ушах еще звенел смех от последней шутки отца, доносившийся с того конца провода. Эхо домашнего уюта, такого далекого и такого необходимого, все еще согревало ее изнутри.

И в этот самый миг, в хрустальную хрупкость утра, врезался резкий, чуждый звук.

— Грейнджер!

Голос прозвучал из узкого переулка, что был прямо за ее домом. Это был не крик, это было шипение, полное яда. Ледяная игла страха вонзилась ей под кожу, но тело среагировало раньше сознания – наследие войны, мышечная память, которую не стереть никакой амнезией.

Она рванулась в сторону, бросив взгляд на источник звука. Из полумрака переулка, из сгустившейся тени, вырвался сноп ослепительно-багрового света. Заклинание пронеслось в паре сантиметрах от ее виска, с грохотом разнесло кирпичную стену позади, осыпав ее мелкими осколками и едкой пылью. Воздух затрещал, зарядился озоном и гарью.

Но ее палочка была уже в руке. Движение было одним цельным, выверенным порывом – не думая, не целясь, чистое инстинктивное противодействие. Ответная вспышка, золотисто-белая и острая, как клинок, метнулась в темноту, в то место, откуда пришла атака.

Она услышала короткое, подавленное ругательство, увидела, как тень у входа в переулок метнулась в сторону. Ее заклинание впилось в камень, оставив глубокий, дымящийся след.

— Стой! — ее собственный голос прозвучал хрипло и громко, разрезая утреннюю тишину.

Она рванулась вперед, каблуки отчаянно застучали по брусчатке. Сердце колотилось где-то в горле, вышибая дыхание. Она влетела в переулок, палочка наготове, взгляд метнулся по грязным стенам, заваленным мусорными баками.

Никого.

Только эхо ее собственных шагов. Узкая щель между домами была пуста. Злоумышленник растворился в лабиринте задворок, словно призрак. Его след простыл. Осталось лишь звенящее в ушах напряжение, едкий дым и ледяное осознание: за ней снова кто-то охотится.

Адреналин, горький и острый, все еще кипел в ее крови, но разум Гермионы работал с холодной, безжалостной ясностью. Паника была роскошью, на которую она не могла себе позволить. Она была сотрудником Министерства, и ее долг – протокол, порядок, контроль.

Она закрыла глаза на мгновение, отсекая наваливающийся шок, и сосредоточилась на самом светлом, что оставалось в ее распоряжении. На тепле от разговора с матерью. На сиянии утреннего солнца. На облегчении в глазах Драко. На улыбке Беллатрикс. Из кончика ее палочки вырвался поток серебристого света, который сгустился в сияющую выдру. Изящное создание повернуло к ней голову, и в ее больших глазах читалось спокойствие и сила.

— В Министерство, — тихо приказала Гермиона, и патронус, оставляя за собой мерцающий шлейф, умчался в сторону, растворяясь в воздухе. Весть была отправлена.

Уже через пятнадцать минут тихий переулок напоминал потревоженный муравейник. Воздух звенел от низкого гула голосов и щелчков камер, фиксирующих место преступления. Бригада авроров в темно-синих мантиях, их лица напряженные и серьезные, оцепила территорию. Их жесты были точными, взгляды – внимательными. Нападение на сотрудника Министерства в мирное время было не просто преступлением. Это был скандал, который грозил всколыхнуть все общество.

Гермиона, стоя у развороченной взрывом стены, отвечала на вопросы авроров. Ее голос был ровным, слова – взвешенными. Она описывала голос, направление заклинания, свою ответную реакцию. Но периферией зрения она уже замечала другое движение – назойливое, жаждущее сенсации. Словно стая ворон, на окраине толпы начали собираться репортеры, их быстрые взгляды выискивали детали, их перья были наготове.

И вот, атмосфера в переулке снова переменилась. Воздух сгустился, зарядился новой, куда более опасной энергией. Не предупредив, без звука трансгрессии, из самой гущи теней у стены возникла высокая, статная фигура в развевающемся черном пальто. Беллатрикс Блэк.

Ее появление было подобно обрушившейся стене. Ее лицо, бледное и прекрасное, было искажено холодной, сокрушительной яростью. Темные глаза, горящие мрачным огнем, одним взмахом окинули всю сцену – авроров, репортеров, развороченную стену.

— Прочь! — ее голос прозвучал не как крик, а как удар хлыста, низкий, режущий и не терпящий возражений. Он прокатился по переулку, заставляя репортеров попятиться. — Все, прочь с дороги!

Никто не осмелился возразить. Авроры, узнав ее, предпочли отступить, продолжив работу на почтительном расстоянии. Репортеры разбежались, как тараканы при включенном свете.

И тогда весь этот ураган ярости, вся эта буря сконцентрировалась на одной точке. Беллатрикс повернулась. Ее взгляд нашел Гермиону. И в нем не было ничего, кроме дикого, животного ужаса и всепоглощающего облегчения. Она стремительно пересекла расстояние, разделявшее их, не обращая внимания на окружающих, и бросилась к Гермионе.

Мир сузился до точки. До запаха дорогого парфюма, дыма и холодного осеннего воздуха, что принесла с собой Беллатрикс. До бешеного стука двух сердец, бьющихся в унисон – одного отголоском адреналиновой бури, другого – от яростного, всесокрушающего страха.

Руки Беллатрикс обвили Гермиону с такой силой, что у нее на мгновение перехватило дыхание. Но это не было жестом, причиняющим боль. Это был щит. Это был безмолвный крик: "Ты жива. Ты цела. Ты здесь". И Гермиона вжалась в это объятие, как тонущий хватается за спасительный круг. Все мускулы, до этого момента скованные стальной волей и служебным долгом, наконец-то расслабились. Голова сама упала на плечо Беллатрикс, в изгиб между ключицей и шеей, что пахла кожей и дорогим парфюмом. Она закрыла глаза и выдохнула. Выдохнула весь страх, всю фальшивую храбрость, всю дрожь от внезапного нападения. В этом объятии не было места панике. Здесь была только плоть, кровь и нерушимая реальность.

Она чувствовала, как ладонь Беллатрикс скользнула вниз, нашла и сжала ее руку. Пальцы сплелись в тугой, влажный от пота замок.

— Пошли домой, — прозвучал голос Беллатрикс прямо у ее уха. Хриплый, низкий, лишенный каких-либо вопросов или просьб. Это был приказ. Это был единственно возможный путь.

Гермиона лишь кивнула, прижимаясь лбом к ее плечу, не в силах вымолвить ни слова. Она доверилась ей целиком.

И мир взорвался.

Давление сжало их со всех сторон, выжимая воздух из легких, выкручивая пространство в тугой, невыносимый узел. Но на этот раз это сжатие было не страшным. Оно было переходом. Мостом между хаосом улицы и тишиной дома. Ее рука в руке Беллатрикс была единственным якорем, и она держалась за него изо всех сил.

Резкий хлопок отозвался в костях. Давление исчезло.

Под ногами оказался не холодный асфальт, а гладкий, полированный дуб их прихожей. Воздух был наполнен знакомыми запахами – воска для полов, старых книг из библиотеки, едва уловимого аромата алых роз, что всегда стояли в вазе на столе. Тишина здесь была не зловещей, а глубокой, обволакивающей, живой.

Они стояли в прихожей дома. Не ее временного убежища. А их дома. И в этой внезапной, оглушительной тишине, в этом знакомом пространстве, последние остатки ужаса окончательно отпустили ее. Она была дома. Они были дома.

Они прошли в гостиную, где мягкий дневной свет струился сквозь высокие окна, окрашивая все в теплые, медовые тона. Воздух здесь был спокойным и неподвижным, полной противоположностью хаосу, от которого они только что сбежали. Беллатрикс провела ее к широкому дивану, обитому темно-бордовым бархатом, и они опустились на него, как будто их ноги больше не могли держать.

Беллатрикс не отпускала ее руку. Ее длинные, изящные пальцы обвили запястье Гермионы, не сжимая, а просто держа, ощущая под кожей бешеный, но замедляющийся пульс. Она наклонилась вперед, и ее темные, бездонные глаза впились в лицо Гермионы с такой интенсивностью, будто она пыталась прочесть каждую мысль, каждую тень, промелькнувшую в ее сознании. В ее взгляде не было ничего, кроме оголенной тревоги и абсолютной сосредоточенности.

— Что произошло? — ее голос был тихим, но в нем вибрировала сталь. — Говори. Как только твой патронус ворвался в мой кабинет... Я тут же примчалась.

И Гермиона заговорила. Слова вырывались наружу – сначала робко, обрывочно, а затем все быстрее, сплетаясь в связное, пугающее повествование. Она рассказала ей все. О звонке матери, о безмятежном утре, о том, как тепло солнца и обыденность обманули ее, заставив на секунду забыть о вечной осторожности. Она описала тот голос – резкий, отчужденный, прозвучавший из переулка. Вспомнила ослепительную вспышку заклинания, просвистевшего в сантиметрах от ее виска, и грохот, с которым оно разнесло кирпичную кладку. Она рассказала о своей мгновенной реакции, о том, как тело среагировало раньше разума, послав в ответ золотистый луч собственной магии. И о пустоте, что встретила ее в переулке, о бессилии, когда след нападавшего растворился в воздухе.

Она говорила, а Беллатрикс слушала, не двигаясь, не перебивая. Ее лицо было каменной маской, но глаза выдавали бурю, бушевавшую внутри – ярость, холодную и целенаправленную, смешанную с животным страхом, который она не могла скрыть. Ее пальцы слегка сжали запястье Гермионы, когда та описывала момент опасности, словно пытаясь физически удержать ее здесь, в безопасности, подальше от того переулка, от той тени, что снова протянулась к их жизни.

И когда Гермиона замолчала, исчерпав слова, в тихой гостиной повисла тишина. Это был не случайный инцидент. Это было предупреждение. И они обе это знали.

Тишина в гостиной была густой, насыщенной, будто впитавшей в себя отзвуки невысказанного страха и гнева. И сквозь эту тишину, словно сквозь толщу воды, медленно прорвалось прикосновение. Беллатрикс подняла руку, и ее пальцы, обычно такие уверенные и резкие в своих движениях, с невыразимой нежностью коснулись волос Гермионы. Они погрузились в непослушные кудри, гладили их, успокаивая сбившееся, тревожное дыхание девушки.

— Не переживай, — ее голос прозвучал низко, обволакивающе, и в нем не было ни капли сомнения. — Я найду того, кто это сделал и уничтожу.

В этих словах не было театральности или пустых угроз. Была холодная, отточенная сталь решимости. И эта сталь, как ни парадоксально, стала для Гермионы самым надежным укрытием.

Беллатрикс сделала небольшую паузу, ее пальцы все так же перебирали пряди волос девушки.

— А пока... ты не против пожить в нашем доме? — спросила она, и в ее интонации, обычно такой властной, проскользнула нотка уязвимости.

Гермиона прикрыла глаза, позволяя этому прикосновению и этому голосу смыть последние остатки леденящего ужаса. Она чувствовала, как дрожь в ее теле наконец-то утихает, сменяясь долгожданным, тяжелым спокойствием.

— Конечно, я не против, — ее собственный голос прозвучал приглушенно. — Если честно, я теперь... побаиваюсь возвращаться в тот дом.

Признание вышло шепотом, полным стыда за свою внезапную слабость. Но в ответ она не услышала насмешки или упрека.

— Тебя больше никто не тронет, — заверила Беллатрикс, и каждое слово было весомо, как клятва, высеченная в камне. — Пока я дышу, никто не посмеет тебя тронуть.

Женщина наклонилась. Ее губы, мягкие и удивительно теплые, коснулись тыльной стороны руки Гермионы. Ее дыхание обожгло кожу, а прикосновение губ пробежало по нервам тихим, целительным электрическим разрядом.

В тот миг Гермионе захотелось раствориться. Раствориться в этой тишине, в этом прикосновении, в этом коконе из бархата и стали, что создавала вокруг нее Беллатрикс. Превратиться в легкое дуновение, в солнечный луч, танцующий в пылинках, в шепот ветра за окном – во что угодно, лишь бы только этот момент, эта абсолютная, безоговорочная безопасность, длилась вечно. Она закрыла глаза, позволив себе наконец просто быть. Быть здесь. Быть с ней.

Луч солнца, пробивавшийся сквозь окно, упал на циферблат напольных часов в углу гостиной. Золотая стрелка безжалостно указывала на цифру, от которой у Гермионы свело желудок. Она вздрогнула, порывисто дернувшись с места, словно ее ударили током.

— Белла, черт, — вырвалось у нее, голос снова стал резким, наполненным служебной тревогой. — Взгляни на время! Нам нужно срочно... в Министерство... там отчеты...

Но Беллатрикс не позволила ей подняться. Ее рука, до этого нежно перебирающая волосы, мягко, но неуклонно прижала Гермиону обратно к бархатной спинке дивана. Это не было силой. Это была абсолютная уверенность в своем праве устанавливать правила.

— Тс-с-с, — ее губы тронула медленная, хищная ухмылка, в которой читалось обещание чего-то бесконечно более увлекательного, чем пыльные сводки и бюрократические донесения. — Сегодня у нас, моя дорогая, внеплановый выходной. Введен высочайшим указом. И я настоятельно предлагаю заняться чем-нибудь... куда более приятным.

Эти слова, произнесенные низким, томным голосом, прозвучали в тишине комнаты с отчетливой, смущающей ясностью. Они висели в воздухе, густые и сладкие, как мед. И они сделали свое дело – по щекам Гермионы разлился горячий, предательский румянец, сжигая остатки служебного рвения. Мысль о кабинетах и документах испарилась, не оставив следа.

Она заставила себя поднять взгляд и встретиться глазами с Беллатрикс. Темные, бездонные озера, в которых сейчас плескалась смесь азарта, нежности и немого вопроса, притягивали ее, как магнит. В них тонули все страхи, все тревоги.

— Ладно, — прошептала Гермиона, и ее голос дрогнул. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, с мужеством для своей просьбы. — Но... отведи меня в оранжерею. Я была там только тогда... и мне бы хотелось... чтобы теперь обстановка там была иной.

Она произнесла это тихо, робко, но ее взгляд, прикованный к Беллатрикс, был твердым. Это была не просьба о прогулке. Это было желание стереть следы страха и наполнить это место новыми, светлыми воспоминаниями. Вместе.

Уголки губ Беллатрикс дрогнули, сложившись в мягкую, неуловимую улыбку. Это было выражение, которое Гермиона видела так редко – не насмешка, не торжество, а тихая, глубокая нежность, таящая в себе бездну понимания. Она скользнула своей прохладной ладонью в руку Гермионы, и ее пальцы сомкнулись в надежном, уверенном замке.

— Как пожелаешь, — ее голос прозвучал низко и бархатисто, обещая целый мир, упакованный в два простых слова.

И она повела ее. Ухмылка, игравшая на ее губах, сводила Гермиону с ума, посылая по коже стайку трепетных мурашек. Это было смущение, предвкушение и та самая, знакомая по обрывкам ощущений, властная нежность, от которой кружилась голова.

Они вышли в оранжерею. Воздух встретил их влажным, прохладным объятием, напоенным ароматом влажной земли, прелой листвы и чего-то цветущего. Беллатрикс вела ее по извилистым каменным тропинкам, минуя стройные кипарисы и серебристые клумбы полыни. Оранжерея была не просто ухоженной, она была продуманна, как интерьер их дома, в каждом изгибе дорожки, в каждой группе растений читался безупречный вкус.

Гермиона остановилась. Ее взгляд притянул куст, будто пылающий у каменной стены. Розы. Не алые, не розовые. Глубокие, бархатисто-черные с кроваво-багровым подтоном, словно впитавшие в себя саму ночь и каплю свежей крови. Их лепестки были тяжелыми, цвет готическим, а аромат – густым, пряным, опьяняющим.

— Какие они красивые... — выдохнула Гермиона, завороженно протягивая руку, но не касаясь, боясь разрушить магию. — Очень похожи на...

Она не успела договорить, запнувшись на полуслове, подбирая сравнение.

— На меня... — тихо, но совершенно четко закончила за нее Беллатрикс.

Гермиона повернула к ней голову, глаза широко раскрылись от изумления.

Беллатрикс стояла, глядя на цветы, и на ее лице застыло странное выражение – гордость, боль и бесконечная нежность.

— Мне их подарила ты, — продолжила она, и ее голос стал тише, погружаясь в воспоминание. — Сорт называется "Black Baccara". Ты вернулась из командировки во Франции. Там проводила расследование с контрабандой артефактов в Руане. Ты была там три недели. А когда вернулась, у тебя в чемодане, завернутый в шелк и десятки предохранительных чар, был этот саженец. Ты сказала... — ее голос дрогнул, — ты сказала, что увидела их в саду старого мага и сразу подумала обо мне. Что нет другого цветка, который так же идеально передавал бы и мою ярость, и мою преданность.

Она замолчала, дав словам повиснуть в влажном воздухе. И в этом молчании, в этом простом рассказе, для Гермионы вдруг ожила не просто история подарка. Ожила та самая женщина, которой она была – та, что знала сердце Беллатрикс как свое собственное, та, что видела красоту в самой ее тьме и находила слова, чтобы описать ее.

Тишина сада, нарушаемая лишь шепотом листьев, стала вдруг звенящей, наполненной биением двух сердец. Слова Беллатрикс, витали в воздухе, касаясь Гермионы незримыми пальцами. Она видела это – не просто подарок, а жест глубокого, интимного понимания. Женщину, которой она была, видевшую суть Беллатрикс и нашедшую её воплощение в совершенной, темной красоте.

Импульс родился глубоко внутри, ниже уровня мысли, как что-то давно забытое, но столь же необходимое, как дыхание. Гермиона сделала шаг вперед, сокращая последние сантиметры, отделявшие ее от спины Беллатрикс. Она робко, обвила ее руками за талию, почувствовав под ладонями тонкую шелковую ткань и упругое тепло тела под ней. Ее щека прильнула к плечу Беллатрикс, к тому самому месту, где начинался изгиб шеи, пахнущий кожей и бурей.

— Красиво... — прошептала она, и ее голос содрогнул воздух, сдавленным признанием, которое относилось не только к цветам, но и к моменту, к близости, к этой хрупкой нити доверия, что снова протянулась между ними.

Беллатрикс замерла на мгновение, каждый мускул ее спины напрягся под этим прикосновением. Затем она медленно, будто боясь спугнуть, повернулась в ее объятиях. Их взгляды встретились. Темные, бездонные глаза Беллатрикс, в которых все еще плескались отголоски рассказанной истории, теперь были прикованы к Гермионе с такой интенсивностью, что у нее перехватило дыхание. В них не было вопроса. Был лишь немой, жгучий поиск.

И Гермиона нашла, что ему противопоставить.

Она не сказала ни слова. Какие могут быть слова, когда вся правда мира умещается в пространстве между двумя сердцами? Вместо этого ее руки поднялись, скользнули по шелку на спине Беллатрикс, вцепились в ткань ее блузы. Она притянула ее к себе, не грубо, но с силой, не оставляющей места для сомнений. Расстояние исчезло.

Их губы встретились.

Это не был стремительный, отчаянный поцелуй, рожденный паникой или страхом. Это было медленное, преднамеренное соединение. Возвращение домой. Губы Беллатрикс были прохладными и удивительно мягкими, они откликнулись не сразу, застыв на секунду в шокированной недвижности. А затем в них вспыхнул ответный огонь. Голодный, долго сдерживаемый, яростный в своей нежности.

Гермиона закрыла глаза, и мир сузился до этого прикосновения. До вкуса ее губ, до запаха ее кожи, смешанного с ароматом тех самых роз, до ощущения ее тела, прижатого к своему. В этом поцелуе не было прошлого и будущего. Был только миг, растянувшийся в вечность. Миг, в котором память и желание сливались воедино, и она, наконец, переставала быть пленницей пустоты, а становилась просто женщиной, целующей свою жену.

Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, теплое и прерывистое от Гермионы, более ровное, но все еще напряженное от Беллатрикс. Воздух вокруг них все еще вибрировал от только что случившегося поцелуя, от этого внезапного, стремительного моста, переброшенного через пропасть невысказанности.

— Я так устала от всего, — голос Гермионы прозвучал приглушенно, прямо в пространство между их губами. Это был усталый выдох, исповедь, вырвавшаяся наружу вместе с остатками адреналина и страха. — Происходит что-то нехорошее. Темное. И я... я переживаю.

В этих простых словах заключалась тяжесть последних недель – потеря памяти, возвращение в чужую жизнь, нападение в переулке, гнетущее ощущение невидимой угрозы. Вся эта хрупкая конструкция спокойствия, которую она с таким трудом выстраивала, снова дала трещину.

Беллатрикс выслушала, не шелохнувшись. Ее руки лежали на талии Гермионы, твердые и реальные. Затем она медленно отстранилась, всего на несколько сантиметров, чтобы встретиться с ней взглядом. Ее темные глаза были бездонными, как ночное небо, полные холодной, неумолимой решимости.

— Слушай меня, — произнесла она, и каждый звук был будто отчеканен из стали. В ее голосе не было пустых утешений. — Обещаю. Совсем скоро, я узнаю, кто стоит за всем этим. Я вырву эту информацию из глотки любого, кто посмеет встать у меня на пути. Я найду эту тварь, и я сотру ее в пыль.

Она подняла руку, и ее длинные, изящные пальцы нежно коснулись подбородка Гермионы, заставляя ее поднять голову выше. Это был нежный, но безоговорочный жест, полный властной нежности.

— А потом, — продолжила Беллатрикс, и в ее глазах вдруг вспыхнул отблеск чего-то далекого и светлого, — мы уедем. Далеко отсюда. Туда, где нет Министерства, нет этих интриг, нет никого, кроме нас. Только ты, я и море. Или горы. Или любое другое место, которое ты пожелаешь. Мы закроем мир на замок, и он не посмеет к нам больше постучаться.

Ее слова не звучали как просто план. Это было обещание, данное девушке. Залог будущего, ради которого она была готова утопить в крови настоящее. И глядя в эти горящие мрачным огнем глаза, Гермиона не могла не поверить. Потому что это была Беллатрикс Блэк. И ее обещания, данные таким тоном, были прочнее любых заклятий.

Она смотрела на женщину, и было ощущение, что в ее груди поселилось солнце. Безумное, пульсирующее, слишком яркое. И каждый раз, закрывая глаза, она видела ее. Беллатрикс.

Она влюбилась. Безумно, стремительно, как падают в пропасть. Это было не то спокойное, теплое чувство, которое, как ей казалось, она должна бы испытывать к своей жене. Нет. Это было наваждение.

Беллатрикс была штормом. Ее присутствие в комнате меняло давление. Воздух становился густым, наэлектризованным, им было трудно дышать, но без него – невозможно. Ее улыбка была не доброй, а хищной, откровенной, и от этого по коже Гермионы бежали мурашки, смесь стыда и возбуждения. Ее прикосновения – будто ожоги, оставлявшие на коже невидимые следы.

Гермиона ловила себя на мыслях, что постоянно изучает ее: изгиб брови, жесткую линию скулы, как она держит вилку, как смеется – низко и хрипло. И каждый раз ее накрывало волной чего-то такого, что не имело названия. Это не была просто страсть. Не была нежность. Это была вся палитра человеческих чувств, но вывернутая наизнанку, замешанная на чём-то тёмном и запретном.

Она чувствовала животный страх, когда Беллатрикс смотрела на нее слишком пристально, слишком властно. Но этот страх был сладким, опьяняющим, он заставлял кровь бежать быстрее. Она чувствовала зависимость, настоящую ломку, если та отсутствовала дольше часа. Она ловила на себе её взгляд – тяжёлый, полный какого-то древнего, неподдельного голода и понимала, что горит. Что готова сгореть.

И тогда Гермиона поняла. Окончательно и бесповоротно.

Она не просто влюбилась заново. Она влюбилась в нее сильнее. Глубже. Отчаяннее.

Та Гермиона, что была до амнезии, та, что женилась на этой женщине, — та, старая Гермиона, вероятно, любила ее как жену. Со всеми бытовыми привычками, с общим прошлым, с рутиной брака.

Но она, новая Гермиона, любила ее как катастрофу. Как стихийное бедствие. Как самую опасную и прекрасную аномалию в своей жизни. Она любила без памяти. В прямом смысле этого слова. Без груза общих воспоминаний, без скидок на "прожитые годы". Она любила чистой, дикой, первозданной эмоцией, которую никогда, ни к кому не испытывала.

И это было одновременно и прекрасно, и ужасно. Потому что где-то в глубине души шевелился холодный червячок сомнения: а та, прежняя я... разве могла позволить себе чувствовать так же сильно? Или она просто забыла, как это – бояться собственных чувств?

Она смотрела на Беллатрикс, на свою жену, на этого незнакомого человека, который был ей ближе всех на свете, и чувствовала, как по ней бегут мурашки. Она была заново рождена в этом огне. И боялась только одного – того дня, когда память может вернуться и украсть у нее это головокружительное, это невероятное падение.