Глава 22

Гарри и Гермиона нашли столик в углу, отгороженный от общего гула высоким растением в кадке. Девушка отодвинула тарелку с недоеденным супом. Гарри положил вилку на край своей тарелки. Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую усталость, и его пальцы на мгновение задержались на переносице, оставляя легкие красные следы.

— Герми, — его голос сорвался на хрипоту. Он не смотрел на нее, уставившись в стол, где крошки хлеба выстраивались в бессмысленный узор. — Мне нужно сказать. Мы с Драко... — он резко вдохнул, будто готовился к прыжку с обрыва. — Нас не было. И этот факт впивается в ребра осколком стекла каждый раз, когда я вижу тебя.

Он поднял на нее взгляд, и в его зеленых глазах стояла та самая, знакомая ей с детства тяжесть – груз ответственности, который он всегда тащил на своих плечах.

— Драко не находит себе места. Он изводит себя. Я вижу это по тому, как он молчит, когда твое имя звучит в разговоре. Как он замирает, завидев тебя в коридоре, и пятится назад, будто его отталкивает невидимая стена. Он не знает, как подступиться. Какие слова подобрать. Боится сделать еще больнее.

Гарри с силой сжал кулак так, что костяшки его пальцев побелели.

— Мы были на задании, Гермиона. Когда мы выбрались... когда нам доложили... — он замолчал, глотая ком, вставший в горле. Его челюсть напряглась. — Я чуть не разнес вдребезги половину отдела магических катастроф. Драко просто вышел и его вырвало за углом. Мы не просто опоздали. Мы не были рядом в самый нужный момент...

Уголки губ Гермионы дрогнули, потянулись вверх, вычерчивая на ее лице усталую, но настоящую улыбку.

— Я понимаю. Да, было... непросто. Но я справилась. — Она провела пальцем по ободку своей чашки. — Спасибо Беллатрикс. Она не оставила меня. Даже после всего, что я успела натворить.

Гарри наклонился вперед, его усталость будто испарилась, уступив место любопытству. Ухмылка тронула его губы.

— И что же ты такого натворила?

Щеки Гермионы залил густой румянец. Она отвела взгляд, разглядывая узор на скатерти.

Гарри откинулся на спинку стула. Но взглянув на часы, резко поднялся.

— Ладно, Герми, мне пора. Совещание у Кингсли через пять минут. — Он сделал паузу, его рука уже сжимала ручку портфеля. — Но я бы хотел продолжить. Как насчет встречи после работы? Выпьем чего-нибудь. Поговорим. Без этих... — он мотнул головой, оглядывая шумный зал, — ...декораций.

В памяти Гермионы всплыли слова, произнесенные низким голосом: «Позже мы закончим то, на чем остановились». Воздух в кафетерии вдруг показался ей спертым и густым.

— Гарри, этот вечер... занят. — Она подняла на него взгляд, пытаясь вложить в него всю свою искренность. — Но в другой день – обязательно.

Он не стал настаивать. Его улыбка стала мягче, с легкой, знакомой ей долей грусти.

— Договорились. Если передумаешь – знаешь, как меня найти. Отправь патронуса.

Он легонько сжал ее плечо, развернулся и растворился в потоке мантий, спешащих по своим делам. Гермиона осталась сидеть, прислушиваясь к нарастающему в ушах гулу и тому странному, щемящему ожиданию, что теперь жило в ней вместо прежней пустоты.

Одиночество навалилось на Гермиону густым, тягучим покрывалом, но на этот раз оно не было холодным. Оно трепетало, как нагретый солнцем воздух, и каждый нерв под кожей отзывался на это напряжение – сладкое, мучительное, невыносимое. Время растянулось, превратившись в бесконечное ожидание одного-единственного звука – знакомого звука шагов в коридоре и щелчка двери.

Она собрала свои бумаги, движения ее были механическими, лишенными обычной сосредоточенности. Все мысли занимало одно: где она сейчас? Закончилось ли совещание? Когда она вернется?

Войдя в их общий кабинет, Гермиона замерла на пороге. Воздух здесь все еще хранил отзвук утра – едва уловимый шлейф ее духов, смешанный с запахом старого дерева и волнения. Она подошла к столу Беллатрикс и положила на его полированную поверхность папку с отчетом. Бумага легла с тихим шуршанием, нарушив звенящую тишину.

Ее пальцы, против ее воли, медленно провели по гладкому дереву. Память тела оказалась острее памяти разума. Кожа вспомнила все: жесткость столешницы под ее спиной, холодную поверхность под ее ладонями, а главное – жар, исходивший от той, что стояла между ее коленями. Она снова почувствовала тот поцелуй – не нежный, а яростный, требовательный, стирающий границы. В ушах зазвучал сдавленный стук собственного сердца, смешавшийся с прерывистым дыханием.

По ее лицу разлилась волна жара, щеки запылали. Она отдернула руку, словно обожглась. Кабинет вдруг стал слишком тесным, воздух – слишком густым. Она чертовски ждала. Ждала этой встречи с таким нетерпением, что каждая минута промедления казалась вечностью. Она хотела снова окунуться в тот шторм, хотела обещанное продолжение, хотела доказать самой себе, что утренняя вспышка не была случайностью. Это ожидание было мукой и упоением одновременно, и Гермиона сдалась ему без остатка.

Гермиона уже сделала шаг к своему столу, когда дверь кабинета бесшумно отворилась, пропуская внутрь Мэри. Секретарша замерла на пороге, ее губы растянулись в напыщенной улыбке.

— Ждешь Беллатрикс, да, Гермиона? — ее голос прозвучал сладко и ядовито, будто сироп, смешанный с мышьяком. Она сделала паузу, добиваясь эффекта. — Но спешу сообщить – можешь ее не ждать.

Гермиона медленно, с холодным достоинством, которое, казалось, вдруг пробудилось в ней из глубин позабытой самоуверенности, вышла из-за стола Беллатрикс. Она не суетилась, не оправдывалась. Ее каблуки четко отбивали ритм по паркету, пока она не оказалась прямо перед Мэри.

— Мисс Брукс, — ее голос был тихим, но стальным, лишенным всякой теплоты. Он резал воздух, как лезвие. — Мое расписание и причины моего присутствия в этом кабинете находятся вне зоны вашей компетенции. Если у вас есть служебное сообщение – изложите его. Если нет, — Гермиона окинула ее взглядом с головы до ног, коротким, уничтожающим оценивающим движением, — не отнимайте мое время. У вас, я уверена, найдутся дела поважнее, чем строить догадки и транслировать их с таким непрофессиональным усердием.

Она не повышала голос. Не делала резких жестов. Но каждый слог, каждая выверенная пауза были заряжены такой неоспоримой силой, что наглая ухмылка медленно сползла с лица Мэри, сменяясь пятнами краски на щеках и растерянным блеском в глазах. Секретарша замерла, словно получила пощечину, и, не найдя что ответить, резко развернулась и выскользнула за дверь, оставив после себя лишь запах дешевых духов и тишину. Гермиона же осталась стоять посреди кабинета, сжав кулаки, но с странным, горьким удовлетворением от того, что какая-то часть ее прежнего "я" – та, что не терпела наглости и глупости, все еще была жива.

Она опустилась в свое кресло, и все напряжение, что секунду назад заставляло ее держать спину прямо, разом испарилось, оставив после себя тяжесть и пустоту. Беллатрикс сегодня не будет. Эти слова прозвучали в голове приговором, отравляя предвкушение, превращая его в горький осадок.

А что, если эта выскочка просто лжет? Что, если она, уязвленная унижением, решила подлить яду в ее ожидание? Мысль зажглась слабой искрой, но тут же погасла. Слишком точным был удар, слишком уверенной – эта ядовитая ухмылка.

Она больше не могла сидеть в четырех стенах, отравленная сомнениями. Ей требовался ответ. Твердый, официальный, не зависящий от злых языков.

Решение пришло мгновенно, сформировавшись в четкий, прямой план. Она встала, поправила складки на платье и вышла из кабинета, ее шаги были быстрыми и решительными. Она шла по коридорам Министерства, не замечая встречных взглядов, ее цель была одна – кабинет Кингсли.

Она дошла до приемной, до полированного стола, за которым восседал его личный секретарь. Воздух здесь пах официальностью и дорогим пергаментом.

— Миссис Блэк, — секретарь поднял на нее взгляд, его лицо было бесстрастной маской. — Чем могу быть полезен?

— Мне необходимо видеть Министра, — заявила Гермиона, и ее голос прозвучал ровно, без тени просьбы.

Секретарь покачал головой, его движения были выверенными и лишенными суеты.

— Министра нет. Он покинул здание. Как и все главы отделов, включая госпожу Блэк. Срочный выезд. Без точных сроков возвращения.

Его слова повисли в воздухе, холодные и неоспоримые. Он не лгал. Это была правда, сухая и безрадостная. Внезапный выезд. Без сроков.

Искра надежды, что она тащила за собой через все коридоры, погасла окончательно. Гермиона медленно кивнула, развернулась и пошла прочь. Ее шаги теперь были тяжелыми, отмеряющими пустоту, что снова разливалсь внутри. Ожидание растянулось перед ней в долгую, безрадостную перспективу, и единственным спутником в нем оставались неприятные догадки и горький вкус обманутых надежд.

Остаток дня тянулся, как густой, липкий сироп. Каждая минута прилипала к сознанию, отягощенная тщетным ожиданием. Гермиона механически завершила последние отчеты, подписала документы и отодвинула их в сторону. Тишина в кабинете стала давящей, наполненной призраком несостоявшегося "позже".

Гермиона уже собиралась домой, когда она замерла. Свободный вечер.

Серебристая выдра выпорхнула из кончика ее палочки и растворилась в стене с посланием для Гарри.

Закончив с последними делами, она вышла в коридор и тут же столкнулась с ним. Он уже шел навстречу, его лицо освещала широкая улыбка.

— Я очень рад, что ты смогла выбраться, Гермиона.

Его радость была такой простой, такой заразительной, что ее собственные напряженные плечи наконец расслабились. Уголки ее губ дрогнули в ответ.

— И я рада, — сказала она, и это была правда. Возможность уйти от давящего ожидания, от этих четырех стен, где даже воздух, казалось, шептал о невыполненных обещаниях, была настоящей благодатью.

Они вышли на залитую вечерним солнцем улицу, и свежий ветер ворвался в ее легкие, смывая пыльный запах Министерства. Один короткий, знакомый поворот и они трансгрессировали, оставив за спиной суету работы.

Воздух сжался, вывернулся, и через мгновение они стояли на знакомой, выщербленной плитке площади Гриммо. Тень старого, неприступного на вид дома падала на них, но для Гермионы он вдруг показался не крепостью, а убежищем. Местом, где можно было просто быть собой. Не той, кем ее хотели видеть, не той, кем она была когда-то, а просто собой – запутанной, уставшей, но на шаг ближе к чему-то настоящему.

Дверь захлопнулась, отсекая шум города. Гермиона замерла на пороге, ее взгляд скользнул по прихожей. Дом преобразился. Раньше он дышал мрачным величием и призраками прошлого. Теперь же в воздухе витал запах воска для дерева, свежесваренного кофе. Строгие линии мебели смягчили пледы, брошенные на спинки кресел, а на полках, рядом с магическими фолиантами, стояли забавные маггловские безделушки, привезенные, должно быть, Гарри.

Она сбросила мантию и последовала за Гарри в гостиную. Он швырнул свой портфель на диван и провел рукой по лицу, смахивая усталость.

— Мне нужно срочно выпить, — его голос прозвучал хрипло. — День сегодня был... адским. Ты будешь виски?

— Поддерживаю, — Гермиона устало опустилась в глубокое кресло у камина. Уголки ее губ дрогнули в слабой улыбке. — Наливай.

Гарри кивнул, подошел к резному бару в углу комнаты и достал оттуда тяжелую хрустальную бутылку с темно-янтарной жидкостью. Он принес два хрустаьных стакана, наполнил их и протянул один Гермионе.

— Что случилось? — спросила она, поднося стакан к губам. Терпкий аромат ударил в нос. — Что за переполох, из-за которого исчезли все начальники отделов?

Гарри с силой дернул узел галстука, ослабив его, и сделал большой глоток виски. Он закашлялся, затем выдохнул, и его лицо стало серьезным.

— В твоем отделе возникли проблемы, — начал он, взвешивая каждое слово. Он вращал стакан в руках, наблюдая, как жидкость покрывает стенки. — В Скандинавии. Зафиксированы... — он сделал паузу, подбирая выражение, — ...вспышки. Спонтанная активность артефактов. Зарегистрированных. Словно кто-то вскрыл склад и разбросал содержимое по городам.

Гермиона застыла с поднесенным ко рту стаканом.

— Что это значит? — Голос девушки прозвучал резко, она отставила стакан, не притронувшись к нему. Вся усталость мгновенно испарилась, уступив место леденящему вниманию.

Гарри тяжело вздохнул. Он поставил свой бокал на стол, и хрусталь глухо стукнул о дерево.

— Простыми словами: твой отдел ведет учет артефактов. Вы их описываете, изучаете и отправляете на хранение в защищенные хранилища. Так вот, по всей Скандинавии зафиксированы случаи использования артефактов, которые по всем документам должны были мирно покоиться на этих самых складах. Они извлечены и активированы.

По спине Гермионы пробежал холодный, липкий пот. Воздух в уютной гостиной вдруг стал спертым и тяжелым. Она представила себе стеллажи сектора D, и ту самую, неучтенную шкатулку. «Сердце Ахате». Горло сжалось.

Гарри, видя ее побледневшее лицо, смягчил тон. Уголки его губ дрогнули в слабой, ободряющей улыбке.

— Кингсли поднял всех на уши. Собрал глав ключевых отделов, и они отправились на место. Разбираться в ситуации лично. Беллатрикс, как начальник отдела безопасности, естественно, среди них.

Гермиона медленно подняла на него взгляд, и в ее глазах читалось стремительное, безжалостное складывание пазла.

— То есть... ты хочешь сказать, что кто-то... ворует артефакты прямо из-под носа у Министерства? — произнесла она, и каждое слово давалось ей с усилием.

Гарри кивнул, его лицо снова стало серьезным и уставшим.

— Именно так, Гермиона. И судя по масштабам и географии, это не мелкая кража. Это система.

Он снова поднял свой бокал, сделал большой глоток. Золотистая жидкость блеснула в свете лампы.

— Расскажи мне, что ты видела в архивах. Любая мелочь. Любая странность. Потому что где-то там, — он мотнул головой в сторону, где за окном темнел Лондон, — сейчас идет охота. И нам нужно понять, на какого именно зверя.

Гермиона сидела напротив, сжимая в холодных пальцах бокал с виски. Она только что выложила ему всё – свое случайное открытие в Секторе D, и ту самую шкатулку.

Она описывала ее тщательно, подбирая слова с хирургической точностью: черное дерево, холодное на ощупь, будто вобравшее в себя подземный мрак, инкрустация из перламутра, складывающаяся в гипнотический, тревожный узор, который, казалось, шевелился на краю зрения. И тишина. Глубокая, звенящая, неестественная тишина, исходившая от предмета, будто он поглощал все звуки вокруг себя.

Гарри слушал, откинувшись в своем кожаном кресле. Он не перебивал, его взгляд был устремлен куда-то в пространство поверх ее головы. Когда она закончила, в гостиной повисла тягучая, густая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настольных часов.

Он медленно провел рукой по лицу, и его пальцы скользнули по знаменитому шраму на лбу – старому, почти бессознательному жесту. Зеленые глаза, обычно столь ясные и решительные, теперь были затуманены глубокой, неподдельной озадаченностью.

— Это всё... чертовски странно, Гермиона, — его голос был тихим, низким, в нем не было ни тревоги, ни паники. Была тяжелая, сосредоточенная мысль. — Сектор D. Его опечатали после инцидента с тобой. Там не должно было ничего остаться. Ничего, что могло бы просто так... лежать.

Он оторвал взгляд от пустоты и уставился на нее, и в его взгляде читалась тревожная догадка.

— Ты говоришь, узор двигался? А замок? Ты видела хоть щель, хоть намек на то, как его открыть?

Он замолчал, давая своим словам повиснуть в воздухе, и в его вопросе сквозило нечто большее, чем простое любопытство. Это был голос охотника, учуявшего опасность. Голос человека, который знал, что самые страшные угрозы никогда не гремят, а тихо подстерегают в пыльных уголках забытых комнат.

Воздух в гостиной, густой от напряженных размышлений, взорвался. Не звуком, а сжатием самой реальности – резким перепадом давления, от которого заложило уши. Тишину разрезал оглушительный хлопок трансгрессии, сухой и резкий, как удар кнута.

Гермиона вздрогнула, ее пальцы впились в ручки кресла. Взгляд метнулся к источнику звука. Доступ к дому Гарри был открыт считанным единицам. Ее мозг, всегда работавший быстрее света, молниеносно пронес имена, отсеивая невозможное.

Дымка рассеялась, открыв лицо Драко.

Он стоял, выпрямляясь после аппарации, его плащ тяжело опадал на пол. Но не это заставило Гермиону замереть. Его глаза – серебристого цвета, обычно полные отстраненной насмешки или вежливого безразличия – были прикованы к ней. И в этом взгляде светилось что-то беззащитное, теплое и узнаваемое. Он смотрел на нее как щенок, ждавший у двери целый день, и наконец увидевший хозяина.

Слова застряли у нее в горле. Она медленно поднялась с кресла, чувствуя, как каждый мускул напряжен. Пол под ногами казался нестабильным. Она сделала шаг, потом другой, сокращая расстояние между ними.

Не дав ей сказать ни слова, Драко двинулся навстречу. Его руки обхватили ее с силой, которой она не ожидала, — не театральной, не показной, а отчаянной. Он втянул ее в объятие, прижал к себе так крепко, что платье на ней казалось затрещит по швам, а щека уперлась в холодную ткань его плаща. Она чувствовала каждую линию его тела, напряжение в его плечах, стук его сердца где-то глубоко под ребрами.

Он наклонил голову, его губы коснулись ее виска, а дыхание, теплое и сбившееся, обожгло кожу.

— Миона, — прошептал он, и ее имя, это старое, домашнее прозвище, на его устах прозвучало как выдох после долгой задержки воздуха. — Я так скучал.

И в этих трех словах заключалась целая вселенная – дни тревожного молчания, ночи, наполненные невысказанными вопросами, и та ноющая пустота, что оставалась в его мире, когда в нем не было ее.

Драко ослабил объятия, его руки скользнули с ее плеч. Он сделал шаг назад, и в его движении была та самая, знакомая ей по школьным годам, аристократическая плавность. Но взгляд его был прикован уже не к ней.

Он направился к Гарри, который все это время стоял у камина, наблюдая за их встречей с мягкой, понимающей улыбкой в уголках губ. И тогда произошло нечто, от чего сознание Гермионы на мгновение отказалось складывать реальность в привычные очертания.

Драко не протянул руку для рукопожатия. Не похлопал друга по плечу. Он подошел вплотную, его длинные пальцы впились в темную ткань рубашки Гарри, и он притянул его к себе. И Гарри не отпрянул. Он встретил это движение, его руки обвили талию Драко, и их губы встретились в поцелуе.

Это не было стремительно или небрежно. Это был поцелуй, полный тихой уверенности и глубокой близости. Поцелуй, который говорил о долгих вечерах, разделенных на двоих. Золотистая кожа Гарри и мраморная бледность Драко составляли шокирующе идеальный контраст.

Воздух застыл в легких Гермионы. Комната поплыла, закружилась, перевернулась с ног на голову. Все ее логические построения, все ее представления о мире, о друзьях, о их отношениях друг с другом – все это с грохотом рухнуло, осыпаясь прахом неверных догадок.

— Вы что... — ее собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, вырвавшись наружу сдавленным, бессильным шепотом. Она не могла произнести больше ни слова. Ее ум, всегда такой острый, отказывался обрабатывать эту информацию.

Поцелуй прервался. Драко отстранился, и на его обычно безупречно бледных щеках выступило живое, яркое пятно румянца. Смущение и гордость смешались в его серебристых глазах. Он посмотрел прямо на Гермиону, и его голос прозвучал четко, без тени сомнения или стыда:

— Да. Мы вместе.

И в этих словах, простых и ясных, заключалась вся правда, переписывающая историю, которую она знала.

Тишина повисла в гостиной. И тогда напряжение в груди Гермионы лопнуло, уступая место новой, теплой и стремительной волне. Шок начал отступать, а на его месте расцветало изумление, радость и щемящая нежность. Уголки ее губ дрогнули, поползли вверх, и на ее лице расплылась широкая, сияющая улыбка.

— Мальчики... — выдохнула она, и в этом слове не было упрека, не было недоумения. В нем были тепло, легкое удивление и безграничная любовь.

Она шагнула вперед, сметая последние сантиметры дистанции, и обняла их обоих разом – своих дорогих и близких людей. Ее руки обвили их плечи, прижимая к себе в одном крепком, объединяющем порыве. И в этом объятии чувствовалась странная, совершенная правильность.

Драко стоял, все еще пылая под пристальным, но теперь безмерно теплым взглядом Гермионы. Он провел рукой по своим безупречно уложенным волосам, нарушая их идеальную линию, жест редкого, неприкрытого волнения.

— Я просто... не находил себе места, — выдохнул он, и его голос, обычно такой уверенный и отточенный, дрогнул, обнажая сырую, незащищенную правду. — Все эти дни. Мысль, что ты там, а меня нет... Это было невыносимо. Прости. Прости за моё отсутствие.

Он смотрел на нее, и в его серебристых глазах стояла такая искренняя мука, что Гермиона почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Но это была не жалость. Это было понимание.

Улыбка тронула ее губы – мягкая, прощающая, полная той самой мудрости, что приходит с пережитыми бурями. Она протянула руку и коснулась его запястья, ощущая под пальцами быстрый, неровный пульс.

— Драко, — произнесла она тихо, и ее голос звучал как утешение. — Наша дружба... прочна. Она как корни старого дуба. Их не порвать первой же непогодой. — Она перевела взгляд на Гарри, который молча наблюдал за ними, его лицо озаряла та же нежность. — Но помимо дружбы, есть и другая жизнь. Взрослая. Со своей сложной механикой. И в ней бывают моменты, когда ты, как бы не хотел, не можешь быть рядом. Даже с самыми близкими. Это не предательство. Это просто... жизнь.

Она сжала его запястье, давая понять, что каждое ее слово — истина, выстраданная и принятая. — Я не злюсь. Поверь мне.

Напряжение, сковавшее плечи Драко, растворилось в один миг. Он не просто улыбнулся в ответ. Он просиял. Весь его строгий, отполированный до блеска облик смягчился, озаренный изнутри чистым, безоблачным облегчением. Он выглядел словно сбросил с плеч невидимый, но невыносимо тяжелый плащ.

— В таком случае, — заговорил он, и в его голосе вновь зазвучали привычные нотки легкой аристократической игривости, но теперь они были смешаны с неподдельной радостью. — Я должен кое-что сказать. А вернее, пригласить.

Он выпрямился, снова обретая свои аристократичные манеры, но его глаза все так же сияли.

— На следующей неделе мой день рождения. И я хочу, чтобы вы пришли. Обе. — Его взгляд скользнул с Гермионы на Гарри, а затем снова вернулся к ней, становясь серьезнее. — Я хочу, чтобы вы пришли. Ты и Белла.

В воздухе повисло молчание, насыщенное значимостью этого приглашения. Это была не просто формальность. Это был жест глубокого доверия, желание впустить их новую, сложную, хрупкую и такую важную для него любовь, в самый сокровенный круг своего мира.

Легкий, теплый румянец проступил на щеках Гермионы, тонкая кисть смущения, смешанного с предвкушением. Она отвела взгляд, будто разглядывая узор на дубовом столе, и ее губы тронула неуверенная, но искренняя улыбка.

— Хорошо, — произнесла она тихо, и в этом слове был целый океан невысказанности. — Я передам ей твое приглашение.

Драко наблюдал за ней, и его собственная улыбка стала шире, приобретя оттенок ласковой, понимающей насмешки. Он покачал головой, и прядь белоснежных волн упала ему на лоб.

— Зная тебя, — начал он, и в его голосе звенела мягкая ирония, — ты, как и твоя жена, не проронишь ни единого лишнего слова о личной жизни. Вы – мастерицы хранить секреты за семью печатями. Мы так и не узнаем, что вы задумали, пока не окажемся в самом эпицентре событий. — Он рассмеялся, звук был легким и ясным, наполняя комнату беззаботностью, которая, казалось, разгоняла последние тени неловкости. — Так что давай оставим интриги и просто поговорим о чем-нибудь другом. О чем-нибудь приятном и несущественном.

И они заговорили. Разговор тек легко и непринужденно, как медленная, спокойная река. Они погрузились в воспоминания, смешные и нелепые, в планы на будущее, лишенные сегодняшней тяжелой значимости, в простой, бессмысленный треп, который и составляет истинную ткань дружбы. Вечер растягивался, наполняясь смехом.

В камине потрескивали поленья, отбрасывая на стены танцующие блики, которые озаряли их лица – лица людей, нашедших друг в друге якорь в меняющемся мире. И в этой комнате, в этом кругу из трех сердец, царило спокойствие – глубокое, выстраданное и безмерно ценное.