Глава 21

Утро ворвалось в сознание не мягким рассветом, а обломками вчерашнего вечера. Гермиона проснулась с тяжелой, свинцовой головой и ощущением, будто всю ночь ее молотили в бетономешалке. Под глазами залегли фиолетовые тени, веки налились грузом бессонницы. Воспоминание о вчерашнем ожидании, о тикающих часах в библиотеке и о горьком осадке несостоявшегося разговора висело в воздухе комнаты едким смогом.

Она сбросила одеяло с таким чувством, будто сдирает с себя пластырь. Одевалась наспех, не глядя, натягивая первое попавшееся платье, которое оказалось чуть тесновато в плечах и раздражало кожу. Каждое движение давалось с трудом, будто она плыла против течения вязкой, холодной воды.

Психанув она надела простую белую рубашку и юбку.

И день, словно подхватив ее настроение, тут же принялся сыпать на нее мелкими, но досадными пакостями. На лестнице она поскользнулась на мокром после уборки мраморе, и, пытаясь удержаться, с силой приложилась локтем о балясину. Острая, резкая боль пронзила руку, оставив после себя пульсирующую ломоту и обещание внушительного синяка.

На кухне, пытаясь взбодриться кофе, она рассеянно схватилась за раскаленный носик чайника. Кожа на ладони мгновенно покраснела, заныв тупым, обжигающим огнем. Она ругнулась сквозь зубы, сунула руку под струю ледяной воды и чувствовала, как по щекам от бессилия и ярости катятся предательские слезы.

В Министерство она шла, как на бой. Взвинченная, с горящей ладонью и ноющим локтем, с лицом, на котором крупными буквами было написано «не трогать». Она не шла, она неслась по мраморным коридорам, ее каблуки отбивали гневную дробь, а мантия развевалась за ней словно знамя готовности разорвать в клочья первого, кто посмеет с ней заговорить.

Она влетела в свой кабинет как ураган, с намерением захлопнуть дверь и несколько минут просто биться головой о стол, но ее порыв был резко остановлен.

За соседним столом, в своем кресле, сидела Беллатрикс.

Она не работала. Она просто сидела, выпрямив спину, ее руки лежали на столе, а темный, неотрывный взгляд был прикован к двери, словно она ждала. Ждала именно этого момента.

Их взгляды встретились – взвинченный, растрепанный, полный немой ярости Гермионы и тяжелый, ожидающий, пронизывающий насквозь – Беллатрикс.

Воздух в кабинете сгустился, стал упругим и звенящим. Все слова, все вопросы, что копились в Гермионе за долгую ночь – «Где ты была?», «Почему не пришла?», «Что все это значит?» — разом испарились, сожженные этим мгновенным, электрическим контактом. Единственное, что осталось, это примитивное желание повернуться, выйти и захлопнуть дверь. Говорить? Сейчас? Когда каждая клетка ее тела кричала от боли, усталости и разочарования? Нет. Ни за что. По крайней мере, не сейчас. Сейчас она могла только стоять и дышать, чувствуя, как под этим взглядом ее гнев медленно превращается в нечто более сложное и беспомощное.

— Доброе утро, Гермиона, — голос Беллатрикс был ровным, нейтральным.

— Доброе утро, — выдавила Гермиона, не поднимая глаз. Ее ответ был сдержанным, отстраненным, словно выверенным по линеечке. Она подошла к своему столу, на противоположной от Беллатрикс стороне, и принялась бесцельно перебирать стопки документов, перекладывая папки с места на место. Ее пальцы слегка дрожали. Она пыталась поймать привычный ритм, укрыться в нем, как в коконе, но ритм не ловился. Каждая бумажка, каждый шорох пергамента лишь сильнее подчеркивали оглушительный гул в ее ушах.

Тишина в кабинете была густой, тягучей, как мед. Беллатрикс не уходила. Она наблюдала. И наконец, нарушила молчание, ее тон был нарочито легким, будто ей было все равно:

— Ты в порядке? Выглядишь... взволнованной.

Это было последней каплей. Та самая, что переполняет чашу, ломает плотину, сносит все барьеры, выстроенные за ночь из гордости и самобичевания.

Гермиона резко отшвырнула папку, которая с глухим шлепком упала на пол. Она подняла на Беллатрикс взгляд, и в ее глазах, еще секунду назад потухших, теперь бушевала настоящая буря.

— В порядке? — ее голос сорвался на высокую, дрожащую ноту. — Нет, Беллатрикс, я не в порядке! Меня уже все достало! ДОСТАЛО!

Она сделала шаг вперед, ее руки сжались в кулаки.

— Я хочу поговорить! Я пыталась вчера! Я приехала к тебе! Я ждала! Сидела в этой чертовой библиотеке и ждала, как последняя дура! Четыре часа, Беллатрикс! ЧЕТЫРЕ ЧАСА! — она почти кричала, ее слова вылетали срывающимися, прерывистыми порывами. — Я перебирала наши книги, смотрела на наши фотографии, пыталась что-то понять, что-то почувствовать! А тебя не было! Ты просто... исчезла!

Слезы, которые она сдерживала все утро, наконец хлынули по ее щекам, горячие и горькие. Она не пыталась их смахнуть.

— И знаешь, что самое ужасное? — ее голос стал тише, но от этого не менее ядовитым. — Я не знала, что думать. Может, что-то случилось? Или может, тебе надоело ждать, пока я перестану быть беспомощным инвалидом? Может, ты просто... ушла?

Она стояла, вся, дрожа, грудь тяжело вздымалась, сжимаясь от рыданий. Весь ее гнев, вся накопленная за ночь боль выплеснулись наружу в этом неконтролируемом монологе.

Беллатрикс молчала. Она не перебивала, не пыталась успокоить, не бросалась с оправданиями. Она просто сидела. И слушала. Ее лицо было каменной маской, но в ее темных, пристальных смотрящих глазах, не отрывавшихся от Гермионы, бушевала собственная, безмолвная буря. Она принимала этот удар. Весь. Без единой попытки защититься. Потому что каждый крик, каждая слеза были живым доказательством того, что все это – для Гермионы что-то значило. И в этом хаосе был страшный, мучительный, но бесценный смысл.

Тишина после ее тирады была оглушительной. Гермиона стояла, тяжело дыша, и смотрела на Беллатрикс сквозь пелену слез, ожидая ответного взрыва, отпора, ледяного молчания – чего угодно, что стало бы логичным продолжением этого срыва.

Но Беллатрикс не закричала. Она медленно, очень медленно поднялась из-за стола. Ее движения были не резкими, а скорее тяжелыми, будто каждое из них давалось ей с невероятным усилием. Она подошла к Гермионе, не сокращая дистанцию до конца, оставляя между ними островок напряженного пространства.

И когда она заговорила, ее голос был не громким. Он был низким, хриплым, и каждое слово в нем было выковано из раскаленной стали и боли.

— Неужели ты правда думаешь, — начала она, и ее слова попадали, как удары молота, тихие, но сокрушающие, — что мне легко?

Ее глаза, темные и бездонные, горели теперь не отстраненным огнем, а яростным, обжигающим пламенем сдержанного страдания.

— Смотреть на тебя каждый день. Видеть тебя в двух шагах от меня. Помнить, как ты смеешься, как ты касаешься меня во сне, как шепчешь мое имя... и не сметь протянуть руку? Не сметь обнять? Бояться, что одно неверное движение, один не тот взгляд и ты снова отпрянешь, как от монстра?

Она сделала шаг вперед, и ее грудь тяжело вздымалась.

— Мое сердце разрывается на части каждый чертов день, Гермиона! Оно истекает кровью, пока я стою здесь и делаю вид, что все в порядке! Что я могу ждать. Ждать вечно!

Ее голос на мгновение сорвался, в нем прозвучала хриплая, неузнаваемая нота.

— Я не понимаю! Я не понимаю, что тебе нужно! Ты отталкиваешь меня, потом ищешь моих прикосновений. Ты смотришь на меня с ужасом, а через час ревнуешь к какой-то никчемной секретарше! Ты требуешь разговоров, но замираешь, как испуганный зверек, когда я подхожу ближе!

Она выдохнула, и этот звук был похож на стон.

— Я не умею читать твои мысли! Я не могу вытащить ответы из пустоты в твоей голове! И прежде, чем кричать на меня и устраивать истерики... — ее взгляд стал пронзительным и безжалостным, — ...разберись, ради всего святого, в себе! Пойми, чего хочешь ты! Потому что я... я уже здесь. Я всегда была здесь. Стою и разрываюсь на части от того, что не могу до тебя достучаться!

Она не кричала. Она изливала свою боль тихо, яростно, с такой обнаженной, неприкрытой агонией, что, если бы она кричала, это было бы более понятно. Это была исповедь, вывернутая наизнанку. Признание в собственном бессилии, произнесенное с силой, способной сокрушить стены. И в наступившей затем тишине висел лишь один, мучительный вопрос: что теперь?

Слова Беллатрикс вонзились в Гермиону как кинжал. Она почувствовала себя загнанной в угол дичью, прижатой к стене собственным отражением в этих темных, полных боли глазах. Но она не была жертвой. Она никогда ею не была. И этот удар, вместо того чтобы сломить, высек из нее искру. Яркую, яростную, обжигающую.

Она не отступила. Напротив, она встрепенулась, выпрямилась во весь свой невысокий рост, и ее плечи расправились. И она пошла в наступление. Сделала шаг. Затем еще один, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними, пока их тела почти не соприкоснулись.

— Помощь, — ее голос прозвучал тихо, но с такой сконцентрированной интенсивностью, что перекрыл всякий шум мира. — Мне нужна твоя помощь, Беллатрикс. Не той Гермионы, которую ты помнишь.

Она смотрела прямо на нее, ее взгляд был влажным от слез, и полон яростной решимости.

— Я ничего не помню! — выдохнула она, и в этом признании не было слабости, а была оголенная, неудобная правда. — И, возможно, никогда не вспомню. Я могу пытаться, я могу рыться в альбомах и выспрашивать у друзей, но та женщина... та, кем я была... она умерла. Ты можешь похоронить ее. Отказаться. Потому что гоняться за призраком – это пытка!

Их груди почти касались друг друга, дыхание смешалось – горячее, прерывистое, неровное.

— Но здесь и сейчас, — ее голос дрогнул, но не сломался, — есть я. Та, что стоит перед тобой. С пустой головой, с сердцем, в котором все перепуталось, и с... с этой невыносимой, физической потребностью в тебе. И мне... — она на мгновение зажмурилась, собираясь с силами, — ...этой мне нужна ты. Не тень из прошлого. Не идеал. А ты. Со всей твоей яростью, и болью, и этими... чертовыми руками, которые я не помню, но чьи прикосновения мое тело узнает лучше, чем мой собственный разум.

Они стояли в неприличной, оголенной близости. Воздух между ними искрился, гудел от колоссального напряжения, от столкновения двух бурь — одной, вывернутой наружу в крике, и другой, взращенной в молчаливом отчаянии. Взгляды их были прикованы друг к другу, словно два магнита, отталкивающиеся и притягивающиеся одновременно. В этом пространстве не было ни прошлого, ни будущего. Был только этот наэлектризованный миг, это признание в потребности, брошенное как вызов. И вызов этот висел между ними, хрупкий и оглушительный, как тишина перед раскатом грома.

Гермиона сделала шаг. Это был не просто шаг. Это был прыжок. Прыжок с обрыва в кипящую, непредсказуемую бездну, имя которой – Беллатрикс Блэк.

Слова кончились. Логика рассыпалась в прах. Остались только наэлектризованные пару сантиметров между их губами и этот немой вопрос, висящий в воздухе. И Гермиона ответила на него действием.

Она рванулась вперед, разорвав последнюю дистанцию, и прижалась своими губами к ее. Жестко. Отчаянно. Без изящества, без нежности – только чистая, животная потребность стереть эту боль, этот гнев, это невыносимое напряжение.

Беллатрикс застыла на мгновение, ее тело стало каменным от неожиданности. Она опешила. Но лишь на миг. Потом что-то щелкнуло — сломалось, освободилось. И она ответила.

Сначала медленно и нерешительно, как будто пробуя на вкус эту новую, яростную реальность. Ее губы были прохладными, но тут же вспыхнули в ответ. А потом медлительность испарилась. Ее руки впились в талию Гермионы, прижимая ее так, что с губ девушки сорвался стон, а поцелуй стал глубже, жарче, требовательнее. Это был не просто ответ, а возвращение своей территории.

Гермиона откинула голову назад с глухим стоном, ее бёдра уперлись в край стола. Но прежде, чем она успела что-либо понять, сильные руки обхватили ее, и с легкостью, от которой у нее перехватило дух, Беллатрикс приподняла ее и посадила на прохладный стол, скинув ворох бумаг. Мир перевернулся, и теперь она сидела, а Беллатрикс стояла между ее расставленных ног, все так же прижимаясь к ней, все так же не отпуская ее губ.

Они разорвали поцелуй на секунду, чтобы судорожно, с хрипом вдохнуть воздух, и тут же снова слились в поцелуе, еще более жадно, еще более отчаянно. Кислорода не хватало катастрофически, в висках стучало, в глазах плыло, но остановиться было невозможно. Это было падение, и они падали вместе, срывая друг с друга слои боли, гнева и страха, обнажая ту самую, особенную связь, что оказалась прочнее любых испытаний.

По телу Гермионы пробежала мелкая дрожь – не от страха, а от разряда чистейшего, ничем не разбавленного ощущения. Вот. Вот именно этого ей не хватало. Не осторожности, не жалости, не терпеливого ожидания. А этого — этого яростного, всепоглощающего шторма, этой силы, что сметала все сомнения, вкуса ее губ, одновременно знакомого и нового.

Она с жадностью, с каким-то животным облегчением, наслаждалась каждым мгновением. Ее пальцы впились в черную ткань ее мантии, притягивая ее ближе, еще ближе, словно пытаясь стереть все физические границы между ними. Она не знала, чем это могло кончиться, куда завело бы их это безумие – на диван, на пол, или прямо здесь, на этом дубовом столе, среди официальных документов. И ее это пугало, но пугало сладко, головокружительно.

И в этот самый миг, когда мир сузился до точки жара между их телами, в дверь кабинета послышался резкий, настойчивый стук.

Беллатрикс замерла. Из ее груди вырвался низкий, глухой, по-звериному недовольный рык – звук, полный такой первобытной ярости, что у Гермионы по спине пробежали мурашки. Она нехотя, медленно, словно через силу, отстранилась. Ее губы были распухшими, влажными, а в глазах бушевали остатки бури, смешанные с холодной ясностью возвращающейся реальности.

Гермиона, вся, дрожа, спрыгнула со стола, ее ноги едва держали ее. Она автоматически, смущенно поправила съехавшую набок юбку и, не глядя на Беллатрикс, отступила к своему креслу, почти падая в него. Она схватила первую попавшуюся папку, пытаясь сделать вид, что изучает документы, но буквы расплывались перед глазами. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая бешеный, неистовый ритм, и каждый удар отдавался эхом во всем ее теле.

— Войдите, — прозвучал голос Беллатрикс. Он был ровным, властным, но в самой его глубине слышалось металлическое дребезжание едва сдерживаемого гнева.

Дверь открылась, и в кабинет вошел тот самый служащий, что обычно приносил срочные донесения. Его взгляд скользнул по Гермионе, красной и растерянной, затем по Беллатрикс, стоящей посреди комнаты с видом разгневанной богини, и он нервно сглотнул.

— Госпожа Блэк, прошу прощения за вторжение, но Министр созывает срочное собрание глав отделов. Немедленно. — Он выпалил это, почти не дыша. — Что-то... что-то произошло. Подробностей нет, но уровень угрозы – высший.

Воздух в кабинете снова переменился. Напряжение желания и гнева мгновенно сменилось другим, более холодным и привычным — напряжением служебного долга и надвигающейся опасности. Мир, который они на секунду отодвинули, властно ворвался обратно, и его приход был окрашен в тревожные, багровые тона.

Беллатрикс кивнула, коротко и резко, ее лицо уже застыло в привычной маске холодной собранности. Она направилась к выходу, ее мантия взметнулась за ней, словно крылья птицы. Но на пороге она замерла, обернулась. Ее взгляд, тяжелый и прицельный, нашел Гермиону, все еще сидящую за столом с ошеломленным видом.

— Закончи проверку в секторе D, — произнесла она, и ее голос был ровным и деловым, но в нем вибрировала стальная нить. — Позже, — она сделала крошечную, выразительную паузу, — мы закончим то, на чем остановились.

И в ее глазах, в этих темных, бездонных озерах, плясали демоны. Не безумия, не ярости, а неукротимого, дикого торжества и предвкушения. Это был взгляд хищницы, которая не просто вернула свою добычу, но и получила от нее ответный вызов, превративший погоню в нечто бесконечно более опасное и захватывающее.

Гермиона могла лишь молча кивнуть, ее горло было слишком сжато, чтобы издать звук. Голова шла кругом.

Дверь закрылась за Беллатрикс, и щелчок замка прозвучал оглушительно громко во внезапно наступившей тишине. Гермиона осталась одна. Она сидела, не двигаясь, и затем медленно, поднесла кончики пальцев к своим губам. Они горели. Распухшие, чувствительные, они все еще хранили память о ее прикосновениях, о том яростном, требовательном давлении.

Она провела по ним, ощущая легкое, покалывающее онемение, и тихий, сдавленный смешок вырвался из ее груди. Он был полон неверия, истеричного облегчения и щемящего, нарастающего страха.

Не верю, — пронеслось в ее голове. — Не верю, что это только что произошло.

Она пыталась перевести дыхание, но оно срывалось, было неровным и прерывистым. Все ее тело жило своей собственной, отдельной от разума жизнью — кожа помнила каждое прикосновение, в жилах струился адреналин, а в низу живота стоял тот самый, сладкий и тяжелый, комок желания. Она не просто ответила на ее поцелуй. Она бросилась в него, как в омут, с отчаянной, ничем не прикрытой жаждой.

И этот взгляд... «Мы закончим то, на чем остановились». Эти слова, произнесенные с таким ледяным спокойствием, обжигали сильнее, чем ее поцелуй. Они были не просто обещанием. Они были приговором. Констатацией того, что игра окончена. Что отступления больше не будет. Что танец, начатый с отталкивания и страха, теперь перешел в новую, неизведанную и пугающую фазу, где правили уже не сомнения, а чистая, неподдельная страсть.

И самое ужасное было в том, что, прикоснувшись к этой страсти, Гермиона уже не была уверена, что хочет отступать. Даже если это падение в бездну.

Потребовалось несколько долгих минут, чтобы дрожь в коленях утихла, а дыхание выровнялось, перестав быть прерывистым. Гермиона встала, ощущая, под ногами снова твердую опору, а не зыбкая почву недавнего землетрясения. Но это землетрясение оставило после себя не руины, а странную, новую энергию. Словно грозовой фронт, пронесшийся над душой, очистил воздух, сделав его звенящим и свежим.

Она выпрямила плечи, провела рукой по волосам, собирая их в небрежный, но более аккуратный пучок, и направилась в архивный сектор D. Ее шаги были быстрыми и уверенными. Настроение, вопреки всей тревожности ситуации, странным образом взлетело до небес. Внутри пела какая-то дикая, ликующая песня — песня признания, отклика, сброшенных оков.

И эта энергия нашла себе идеальный выход. В работе. В том, что она умела делать лучше всего.

Она вошла в полумрак хранилища, и на этот раз его тишина не была угнетающей. Гермиона погрузилась в проверку с такой сконцентрированной интенсивностью, на какую только была способна. Ее разум, обычно разрывающийся на сотни тревожных мыслей, теперь был подобен отточенному лезвию. Острое, ясное, неумолимое.

Она не просто листала отчеты. Она впивалась в них. Сверяла номера, даты, подписи. Ее пальцы летали по стопкам пергаментов, а взгляд выхватывал малейшие несоответствия. И шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком, она выстраивала картину. И картина эта была тревожной.

Количество артефактов в описи не совпадало с физическим наличием. Не критично, всего на одну единицу. Но в их отделе, где каждая песчинка была на счету, это было серьезным упущением.

И тогда она нашла его. Тот самый, лишний. Небольшой, ничем не примечательный с виду ларец из темного, почти черного дерева, стоявший в тени на дальней полке. На нем не было бирки, его не было в последних ведомостях.

Гермиона осторожно, не прикасаясь к нему, склонилась ближе, чтобы разглядеть выцветшую от времени табличку с названием. Слова были выгравированы на древнем, почти забытом диалекте, но ее лингвистические способности позволили разобрать их. Название было странным, отдающим эхом забытых легенд и запретных ритуалов.

«Сердце Ахате».

Она замерла, вглядываясь в эти слова. Имя «Ахате» ей ничего не говорило, но сама комбинация звучала зловеще. Это не было именем какого-то известного мага или волшебного существа. Это пахло чем-то древним, до-министерским, возможно, даже темным.

Не раздумывая, она достала свой блокнот – тот самый, что стал хранителем ее личных расследований. Тонким, четким почерком она переписала название: «Сердце Ахате». Буква в букву.

Вопросов было больше, чем ответов. Но теперь у нее был ключ. Маленький, загадочный, но ключ. И она точно знала, кому его можно будет показать. Той, чьи губы все еще горели на ее губах, и в чьих глазах она видела не только демонов страсти, но и острый, пронзительный ум, способный разгадать любую загадку. Даже ту, что могла быть опасной.

Аромат свежесваренного кофе и теплой выпечки уже витал в воздухе, магически доносясь из кафетерия, когда Гермиона почти достигла его дверей. Внутри все еще горела та самая, странная энергия, что подпитывала ее всю утреннюю проверку, смешанная со сладким, тревожным послевкусием недавней бури. Она физически ощущала легкую, пьянящую легкость во всем теле.

И вдруг, словно обухом по голове, ее осенило. Папка. Толстая, серая папка с полными итогами ревизии и ее личными пометками осталась лежать на столе в секторе D.

Черт! — мысленное проклятие пронеслось в ее голове, гася всю эйфорию. Оставить такие данные без присмотра, даже в закрытом отделе, было верхом непрофессионализма.

Она развернулась и почти бегом помчалась обратно, ее каблуки отчаянно стучали по мраморному полу. Подбежав к знакомой массивной двери архива, она резко толкнула ее и буквально врезалась в кого-то на выходе.

— Осторожнее! — вырвалось у нее, прежде чем она успела разглядеть собеседника.

И тут же ее кровь похолодела. Перед ней, с лицом, на котором застыла маска сладкой, ядовитой учтивости, стояла та самая женщина — Дороти Крик. Уволенная женщина что вводила ее в курс дел. Та самая, из-за которой она тогда расплакалась.

На мгновение их взгляды встретились – взволнованный и слегка панический у Гермионы и холодный, оценивающий, с едва заметной искоркой злорадства – у Дороти.

— Что вы тут делаете? — выпалила Гермиона, и ее голос прозвучал резче, чем она планировала.

Женщина не смутилась. Напротив, ее губы растянулись в мерзкой, подчеркнуто вежливой улыбке.

— Добрый день, миссис Блэк, — протянула она, и в ее тоне слышалось сладкое, затяжное жало. Она сделала небольшую паузу, давая титулу прозвучать особенно отчетливо, будто намекая на его недавнее происхождение. — Ничего предосудительного. Я всего лишь забирала свои личные вещи. Согласно трудовому кодексу, у меня на это есть полное право.

Она мягко, но настойчиво отстранила Гермиону, чтобы пройти, и двинулась по коридору, ее каблуки отбивали неторопливый, уверенный ритм. На прощание она обернулась, и ее взгляд скользнул по Гермионе с ног до головы, полный немого, но понятного презрения.

Гермиона стояла как вкопанная, чувствуя, как по ее щекам разливается горячая волна гнева и стыда. Стыда за свою несдержанность, за это дикое презрение, которое, казалось, было написано у нее на лице. И гнева – от этой наглой, уверенной в себе ухмылки.

Она с силой толкнула дверь и вошла в архив. Ее папка лежала на том самом столе, нетронутая. Но ощущение спокойствия и ясности, что царило здесь всего полчаса назад, бесследно испарилось. Его место заняла липкая, неприятная тревога и горькое осознание, что тени прошлого, даже уволенные, не спешат окончательно исчезнуть.

Воздух в кафетерии Министерства гудел от десятков голосов, звенел ложками о фарфор и пах поджаренными тостами и свежезаваренным кофе. Гермиона, наконец держа в руках поднос с горячим супом и салатом, пробиралась сквозь эту суету, все еще пытаясь отогнать навязчивый образ ядовитой улыбки Дороти Крик. Она искала взглядом свободный столик в углу, желая лишь одного – остаться наедине со своими мыслями и этой странной смесью воодушевления и тревоги.

И тут сквозь общий гул пробился знакомый голос, резкий и одновременно теплый:

— Гермиона!

Она обернулась. И у самого входа, только что сняв очки, чтобы протереть их от пара, стоял Гарри. Его волосы были взъерошены, как всегда, а на лице застыло выражение легкой усталости, смягченной искренней радостью при виде нее. В его позе, в том, как он сунул очки в карман мантии и сделал шаг навстречу, было что-то такое неизменно родное, что у Гермионы на мгновение сжалось сердце от ностальгической теплоты.

— Гарри, — выдохнула она, и ее собственный голос прозвучал с облегчением.

Он быстро пересек зал, слегка расталкивая задумавшихся клерков, и остановился перед ней, его взгляд, всегда такой прямой и честный, с любопытством изучал ее лицо.

— Я тебя уже который день пытаюсь застать, — сказал он, и в его глазах мелькнула тень беспокойства. — Ты как? Как... дела? — Он не стал называть имен, не стал уточнять.

И в этот момент, глядя на его простое, открытое лицо, Гермионе вдруг до боли захотелось сказать ему все. О поцелуе в кабинете. О ярости и боли в глазах Беллатрикс. О странном артефакте в архиве. О мерзкой ухмылке уволенной женщины. Но слова застряли в горле комком. Слишком многое было связано со слишком личным, с еще не окрепшим. С тем, что принадлежало только ей и той женщине, чье имя она все еще не решалась произнести вслух.

Вместо этого она просто слабо улыбнулась и покачала головой, вкладывая в этот жест всю свою усталость и смятение.

— Запутанно, Гарри. Очень запутанно. Но... — она посмотрела на свой поднос, затем снова на него, и улыбка стала чуть живее, — ...кое-что проясняется.