Глава 26

Они переступили порог, и мир Гермионы сузился до ослепительного калейдоскопа. Шикарный зал, залитый светом хрустальных люстр, гудел от низкого гулкого шума – смеха, звона бокалов, шепота, сотканного из интриг и лести. Воздух был тяжелым и сладким от аромата цветочных композиций, дорогого парфюма и пудры.

Ее взгляд, острый и беспокойный, метнулся к толпе, отфильтровывая десятки незнакомых лиц. И тогда она увидела её.

Беллатрикс стояла чуть поодаль, у высокой колонны, словно специально выбрав островок относительного уединения. Но одиночество ей не грозило. Её окружали несколько мужчин в дорогих, безупречно сидящих мантиях. Их позы, их подобострастные улыбки, их жесты, стремящиеся сократить дистанцию, кричали об одном – они пытались добиться её расположения, поймать каплю её внимания. Беллатрикс слушала их с видом холодной, отстраненной вежливости, за которой скрывалась бездна скуки и легкого презрения. Но от этого зрелища у Гермионы в груди заныло, что-то острое и ревнивое.

— Думаю, стоит выпить.

Голос Пэнси, тихий и бархатный, вывел её из гипнотического ступора. Гермиона вздрогнула и обернулась. Пэнси стояла рядом, держа в руках два узких фужера с игристым шампанским. Её улыбка была обворожительной, в ней читалось понимание, легкая насмешка и неожиданная забота.

— Ты выглядишь так... Даже не знаю, будто готова либо сжечь дотла этот зал, либо провалиться сквозь землю, — мягко заметила она, протягивая один из бокалов. — Золотое правило светских раутов: сначала шампанское, потом подвиги.

Её слова, такие легкие и ироничные, стали тем якорем, что вернул Гермиону в реальность. Она медленно выдохнула, ощущая, как дрожь в пальцах понемногу стихает. Пальцы сомкнулись на прохладной ножке бокала.

— Спасибо, — прошептала Гермиона, и в этом слове была благодарность не только за напиток, но и за это странное, своевременное спасение.

— Расслабься, — голос Пэнси прозвучал прямо у её уха, тихий и полный язвительного веселья. — Никто не посмеет украсть твою темную королеву. Хотя, — она сделала театральную паузу, и её взгляд скользнул по напряженному лицу Гермионы, — вот тебе бы улыбка не помешала. Ты выглядишь так, будто собираешься кого-то проклясть на месте.

Пэнси легким движением подняла свой бокал, словно предлагая тост в честь самой Гермионы и её бури эмоций. Гермиона машинально сделала глоток. Игристый напиток наполнил рот пузырьками, но не смог прогнать ком напряжения, сжавшийся у нее в груди. Нервы пели в ней оглушительную, дисгармоничную симфонию.

Тогда Пэнси мягко коснулась её руки. Кончики её пальцев были прохладными, а прикосновение – на удивление успокаивающим, словно она сбрасывала статическое электричество, накопленное страхом и ревностью.

— Спокойнее, — повторила Пэнси, и на этот раз в её голосе не было насмешки, лишь плоская, уверенная констатация факта. — Все будет хорошо.

Гермиона кивнула, сжимая пальцами тонкую ножку бокала. Слова доходили до нее с трудом, утопая в гуле тревоги. Но в этом прикосновении, в этой странной, неожиданной опеке была капля правды. Она закинула голову и залпом осушила бокал, чувствуя, как пузырьки шампанского шипят и лопаются где-то глубоко внутри, ненадолго заглушая внутренний голос, твердивший, что этот вечер обречен на провал.

Пэнси мягко, но неуклонно сжала её руку.

— Скоро начнется. Пошли поближе, — её голос был тихим, но полным решимости, и Гермиона, все еще находясь во власти шампанского и нервного озноба, позволила вести себя сквозь толпу к авансцене.

Свет в зале приглушился, и на сцену поднялся министр магии. Его речь лилась плавно и торжественно, перечисляя заслуги Беллатрикс, которые Гермиона, и сама отлично знала – сложнейшие миссии, предотвращенные угрозы, вклад в безопасность магического сообщества. Каждое слово было булыжником, ложившимся в фундамент легенды о Беллатрикс Блэк, и Гермиона чувствовала, как её горло сжимается от странной смеси гордости и щемящей боли.

— И теперь, — голос министра зазвучал громче, торжественнее, — прошу на сцену! Беллатрикс Блэк!

Зал взорвался. Гром аплодисментов, крики одобрения, свист – все это слилось в оглушительный гул, от которого задрожала хрустальная люстра. И в этом море звука на сцену поднялась она.

Беллатрикс. В платье глубокого изумрудного цвета, которое облегало её статную фигуру, как вторая кожа. Ткань, расшитая словно паутиной из черного жемчуга, ловила свет, и она казалась не просто женщиной, а воплощенной силой, темным божеством, сошедшим с пьедестала. Она приняла награду – хрустальную сферу, внутри которой клубился туман, – сдержанным, отстраненным кивком.

Её голос, когда она начала говорить, был низким и ровным, без тени подобострастия. Она поблагодарила министерство, коллег, сказала несколько сухих, но точных слов о важности работы.

В глазах Беллатрикс что-то дрогнуло и её голос, до этого такой холодный, внезапно смягчился.

— И, конечно же, — произнесла она, и тишина в зале стала абсолютной, — я не была бы здесь без поддержки моей жены. Гермионы.

Она не сказала больше ничего. Не нужно было. Эти два слова – "моей жены" – прозвучали громче любого пафосного признания. Они повисли в воздухе, обжигающие и беззащитные, и Гермиона почувствовала, как что-то тает внутри нее, смывая страх, сомнения и боль, оставляя лишь щемящую, невыносимую нежность.

Воздух застрял в легких Гермионы, превратившись в горячий, неподвижный ком. Последние сказанные слова Беллатрикс, эхом бились в висках, и в её груди что-то расцвело – яркое, болезненное и прекрасное. Это была гордость. Глубокая, всепоглощающая гордость за эту невероятную женщину, стоящую на сцене, за её силу, её ум, её преданность делу, которое они, как теперь выяснилось, делили.

Не думая, повинуясь лишь этому порыву, она пробралась вперед, к самому первому ряду. Её аплодисменты прозвучали громко и четко, разрезая общий гул, словно личное приветствие, предназначенное только для одной пары ушей.

Беллатрикс спускалась по ступеням сцены, её осанка была безупречной, а лицо – застывшей маской. Но её шаг замедлился, а затем она и вовсе замерла, заметив Гермиону. Её темные, пронзительные глаза расширились на долю секунды, в них мелькнуло шокированное недоверие, а затем – стремительная, безжалостная оценка. Они скользнули по её платью, по укладке, по румянцу на щеках, выискивая подвох, и разгадку этому внезапному появлению.

Гермиона, не отводя взгляда, сделала шаг навстречу. Улыбка, появившаяся на её губах, была немного неуверенной, но искренней.

— Прими мои поздравления, — произнесла она тихо, но так, чтобы та точно услышала, глядя прямо в эти бездонные, сканирующие её глаза.

Беллатрикс медленно выдохнула. Её губы сжались в тонкую ниточку.

— Какая... неожиданная встреча, — ответила она, и её голос был низким, обволакивающим, будто обмеряющим каждую деталь происходящего. В нем не было радости. Не было гнева. Был лишь ледяной, сконцентрированный интерес хищницы, учуявшей запах крови. Она все еще держала в руке хрустальную награду, и пальцы сжали её чуть крепче.

Напряженную тишину между ними разрезал легкий, как шелест шелка, голос.

— Белла, мы готовы ехать в ресторан. Ты готова?

К ним подошла Нарцисса Малфой, сияющая и безупречная в платье цвета лунной пыли. Ее улыбка, обращенная к сестре, замерла, едва взгляд скользнул по Гермионе. Легкая, неуловимая тень пробежала по ее идеальным чертам. Ее глаза, холодные и проницательные, сузились, стремительно анализируя картину: Беллатрикс, застывшая в немом противостоянии, и Гермиона, стоящая перед ней в ослепительном платье, с вызовом во взгляде.

— Гермиона, — произнесла Нарцисса, и ее кивок был безупречно вежливым, но в нем не было ни капли тепла. Она слегка прищурилась, и в этом жесте читалось безмолвное "И что это, простите, значит?".

— Миссис Малфой, — ответила Гермиона, ее собственный кивок был таким же сдержанным и безупречным. Она чувствовала, как по спине пробегают мурашки, но не от страха, а от азарта.

Нарцисса, явно довольная созданной неловкостью, мягко нанесла удар:

— Ты присоединяешься к нам? — спросила она, и в ее голосе звенела сладкая, ядовитая невинность, намеренно ставящая Гермиону в неопределенное положение.

Но Гермиона была готова. Она, не моргнув и глазом, с наглой, дерзкой уверенностью, которая заставила бы гордиться даже Беллатрикс в иной ситуации, парировала:

— Разумеется.

В воздухе повисла пауза. И тогда Беллатрикс, до этого момента остававшаяся безмолвной статуей, с выражением лица, говорящим: "Господи, что теперь начинается", просто закатила глаза. Это был не гнев, не раздражение. Это было молчаливое, театральное принятие неизбежного хаоса, который, казалось, неотступно следовал за Гермионой. Уголок ее губ, однако, дрогнул в почти незаметной судороге, которую можно было принять за начало улыбки.

К их и без того взрывоопасной группе, словно из воздуха, материализовалась Пэнси. Ее появление было бесшумным и грациозным, а улыбка – сладкой, как отравленный десерт.

— Беллатрикс, добрый вечер, — проворковала она, и ее голос был подобен шелковой петле. — Примите мои самые искренние поздравления. Вы были просто ослепительны.

Беллатрикс медленно перевела на нее взгляд. Ее глаза, до этого сканирующие Гермиону, вспыхнули холодным огнем, словно два обсидиановых клинка, направленных на Пэнси. В них не было ни капли приветствия – лишь бездонная, молчаливая ярость.

Пэнси, казалось, наслаждалась этим. С наглой непринужденностью она положила ладонь на спину Гермионы, прямо на открытую кожу у выреза платья. Ее прикосновение было одновременно властным и ободряющим. Легко подтолкнув Гермиону в сторону выхода, Пэнси чуть склонила голову, и в ее глазах плясали победные искорки.

— Встретимся в ресторане? — бросила она, и в этой фразе звучал не вопрос, а самоуверенное утверждение.

На скулах Беллатрикс заиграли желваки. Казалось, воздух вокруг нее сгустился и затрепетал от сдерживаемой магии. Ее испепеляющий взгляд, способный обратить в пепел любого, устремился на Пэнси, пытаясь раздавить ее на месте.

— Да, — выдохнула она наконец, и слово прозвучало тихо, но с такой ледяной яростью, будто было вырезано из самого сердца бури. — Там и встретимся.

На этом они разошлись. Пэнси, все так же сияя, увела девушку прочь. Гермиона шла, не чувствуя под собой ног. Ее сердце бешено колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Воздух, только что бывший таким звенящим, снова обрел движение, но внутри нее все застыло в тревожном ожидании. Что же будет дальше? Эта мысль висела в воздухе, тяжелая и неотвратимая. Она только что бросила вызов, и теперь ей предстояло отвечать за последствия.

Тихий хлопок трансгрессии отозвался в тихом переулке, и они очутились у входа в ресторан. Воздух здесь был густым от аромата дорогого табака, жареного мяса и сладких духов. Внутри царила сдержанная атмосфера праздника, гости рассаживались за столиками, их голоса сливались в приглушенный гул.

Пэнси, все еще с загадочной улыбкой на губах, повела Гермиону вглубь зала, к их зарезервированному столику. Но едва они сделали несколько шагов, как силуэт в ослепительном изумрудном платье преградил им путь. Беллатрикс не смотрела на них. Ее взгляд был устремлен на официанта, который замер по стойке смирно под тяжестью ее присутствия.

Она не повысила голос. Он и без того резал воздух, тихий и неоспоримый, как удар хлыста.

— Пересадите девушек, — произнесла она, и ее тон не допускал возражений. Длинный, изящный палец с темным лаком указал в сторону Гермионы и Пэнси. — Ближе к моему столику.

Это не была просьба. Это был приказ, отлитый из стали. Официант, бледный, как его накрахмаленная рубашка, лишь молча склонил голову в почтительном поклоне и тут же удалился, чтобы исполнить волю одной из самых влиятельных и опасных женщин в зале.

Пэнси издала тихий, довольный смешок, будто это был именно тот результат, на который она и рассчитывала. Гермиона же почувствовала, как под ее шикарным платьем по коже пробежали мурашки. Их не просто пересаживали. Их перемещали в зону прямой видимости. В зону контроля. Игра, правила которой она сама не до конца понимала, только что перешла на новый, куда более опасный уровень.

Не прошло и пары минут, как тот же официант, с лицом, выражавшим предельную концентрацию, с почтительностью указал им на новый столик. Он располагался в опасной близости от того, где восседала Беллатрикс со своей свитой – настолько близко, что Гермиона могла различить отблески света на темном лаке ее ногтей.

Ужин начался. Столкнулись два мира: один – гулкий, наполненный светской беседой Беллатрикс и Нарциссы, другой — напряженный, наэлектризованный, за их столиком. Беллатрикс поддерживала разговор, ее ответы были отточенными и язвительными, но ее внимание было приковано не к сестре. Ее тяжелый взгляд будто прицел, постоянно возвращался к Гермионе. Он скользил по линии ее плеч, останавливался на губах, фиксировал каждое движение.

А Пэнси, казалось, только этого и ждала. Она вела себя как искусная провокаторша. Ее пальцы "случайно" касались тыльной стороны руки Гермионы, когда она передавала соль. Ее колено под столом мягко на мгновение соприкасалось с коленом Гермионы. Каждое такое прикосновение было нежным, мимолетным, но невероятно наглядным, будто она вышивала узор дерзости прямо на глазах у Беллатрикс.

И Беллатрикс смотрела. Ее темные глаза прожигали пространство между столиками, наполняя воздух запахом озона и подавленной ярости. Это был немой спектакль, где каждый жест был обоюдоострым клинком.

Нервы Гермионы, и без того натянутые до предела, не выдержали. Давление стало невыносимым. Она резко отодвинула стул. Звук дерева о кафель прозвучал оглушительно громко в ее ушах.

— Прости, мне нужен воздух, — выдохнула она, обращаясь больше к Пэнси, чем к кому-либо еще. Ее взгляд, полный отчаянной мольбы, встретился с насмешливым взглядом Пэнси. — Пойдем со мной?

Прохладный ночной воздух обжег легкие, но не смог погасить огонь, пылавший внутри. Дверь в ресторан закрылась, отсекая гул голосов и испепеляющий взгляд Беллатрикс. Гермиона зашагала по небольшому балкону, ее каблуки отчаянно стучали по каменным плитам.

— Слушай, Пэнси, — начала она, голос срывался от натянутых нервов. — Я... я благодарна тебе. За помощь. За то, что ты здесь. Но, черт возьми, что происходит?

Пэнси прислонилась к перилам, ее силуэт вырисовывался на фоне ночного города. Она театрально склонила голову набок, притворно-невинное выражение застыло на ее лице.

— А что происходит? — прозвучал ее бархатный голос, полный притворного непонимания. — Мы наслаждаемся вечером. Ты выглядишь потрясающе. Беллатрикс... получает уникальную возможность оценить то, что может упустить.

— Ты касаешься меня! — выпалила Гермиона, останавливаясь и поворачиваясь к ней. — И все в этом... духе. Эти взгляды, эти намеки!

Пэнси не моргнула. Ее улыбка стала тоньше и острее.

— Гермиона, — парировала она, и ее голос потерял игривость, став пронзительным и серьезным. — Давай я спрошу иначе. К чему все это? Вся эта встреча? Чего ты хочешь добиться?

Она оттолкнулась от перил и медленно, как хищница, сократила расстояние между ними, пока не оказалась вплотную к Гермионе. Ночной воздух вибрировал между ними.

— Чего ты хочешь? — прошептала Пэнси, ее взгляд был прикован к глазам Гермионы, выискивая глубоко спрятанную правду. — Чего ты добиваешься? Ты уверена, что она тебе нужна? Не та идея, которую ты построила в голове, не долг, не чувство вины. А она. Со всей ее яростью, ее опасностью, ее сложностью. Скажи мне. Прямо сейчас. Потому что игра, в которую ты играешь, слишком опасна для полутонов.

— Гермиона, подумай хорошенько, — голос Пэнси стал тише и ласковее, но в нем все еще звенела стальная нить. Ее пальцы, нежные и прохладные, коснулись щеки Гермионы, убирая выбившуюся прядь волос. Этот жест был одновременно утешительным и невыносимо интимным. — Неужели ты не думаешь, что это... твой второй шанс? Шанс наконец освободиться от нее? Начать все с чистого листа, без этого груза?

— Но она не гру... — начала Гермиона, ее голос дрожал, пытаясь сформулировать хаос внутри. Ей не нужна свобода от Беллатрикс. Ей нужна она. Но слова застряли в горле.

Она не успела их договорить. Губы Пэнси накрыли ее собственные.

Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. Он был властным и утверждающим. Пэнси прижала ее к себе, ее тело было упругим и требовательным, а поцелуй – глубоким, лишающим воздуха, попыткой стереть все сомнения физическим ощущением.

Гермиона замерла. Ее разум на мгновение отключился, захваченный шоком и странным, предательским всплеском чего-то, что было похоже на отклик. Одна секунда. Другая. Она стояла, парализованная, в объятиях Пэнси, пока город гудел и кровь звенела в ушах.

А затем, как будто из самых глубин ее существа, поднялась волна осознания. Нет. Это было не то. Не та близость, не то тепло, не тот вкус.

С резким, грубым движением, она оттолкнула Пэнси от себя. Девушка отшатнулась, ее губы были влажными и припухшими, а в глазах читалась не обида, а скорее холодное, удовлетворенное любопытство.

— Нет, — выдохнула Гермиона, ее голос был хриплым, но твердым. Она провела тыльной стороной ладони по губам, словно стирая след. — Нет.

Она подняла глаза, все еще чувствуя на губах чужое прикосновение, и мир остановился.

За стеклянной дверью, в обрамлении золотого света ресторана, стояла Беллатрикс. Неподвижная. Как изваяние, высеченное изо льда и ярости. Расстояние и стекло не могли скрыть того, что отражалось в ее глазах. Она все видела. Каждый миг этого поцелуя, каждую секунду замешательства Гермионы. Ее взгляд был не просто гневным. Он был пустым, как глубокий колодец, в который сорвался и разбился последний камень надежды.

Сердце Гермионы не просто заколотилось – оно взорвалось в груди бешеным, болезненным вихрем, выжигая воздух из легких. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, оставляя лишь леденящий ужас и всепоглощающее осознание непоправимости случившегося.

Она рванулась вперед, но не к Беллатрикс – дверь все еще разделяла их, словно невидимая стена. Ее пальцы вцепились в руку Пэнси.

— Пэнси, — ее голос прозвучал хрипло, сдавленно, как мольба. — Тебе лучше уйти. Сейчас же.

Пэнси обернулась. Ее взгляд скользнул по лицу Гермионы, по ее побелевшим костяшкам, сжимающим ее руку, а затем метнулся к стеклянной двери, к застывшей фигуре Беллатрикс. На ее губах играла все та же загадочная, довольная улыбка. Она не выглядела испуганной. Скорее удовлетворенной.

— Как скажешь, — легко парировала она, высвобождая руку из ослабевших пальцев Гермионы.

Она развернулась и скрылась в темноте, оставив за собой лишь легкий шлейф духов и звенящую, гнетущую тишину. Гермиона осталась стоять одна на холодном балконе, под прицелом того взгляда, что прожигал стекло, чувствуя, как рушится последнее, что имело для нее значение.

Воздух с шипением ворвался в ее легкие, едкий и холодный, но неспособный потушить пожар внутри. Она оперлась о холодные перила, чувствуя, как подкашиваются ноги. Стеклянная дверь была теперь пуста – Беллатрикс исчезла, оставив после себя лишь призрачное отражение огней города и ощущение надвигающейся гибели.

Она жестко влипла. Слова Пэнси, ее поцелуй, застывшая маска на лице Беллатрикс – все это сплелось в один сплошной, оглушительный кошмар. Это было хуже, чем любое заклятье, хуже, чем провал в памяти. Это была рана, нанесенная ее собственными руками, отравленная двусмысленностью и предательским молчанием.

Но отступать было некуда. Бежать – значило признать поражение и навсегда похоронить те хрупкие чувства, что начали прорастать между ними. С этим кошмаром придется разобраться. Здесь и сейчас.

Гермиона выпрямилась. Она с силой провела ладонями по лицу, словно стирая следы чужих губ и собственного смятения. Глубокий, прерывистый выдох, и она оттолкнулась от перил. Ее шаги, вначале неуверенные, с каждым мгновением становились тверже. Она толкнула тяжелую стеклянную дверь.

Теплый, насыщенный звуками и запахами воздух ресторана обжег ее, вернув в гущу события, которое теперь казалось зловещим карнавалом. Она не искала глазами Беллатрикс. Не искала Пэнси. Она просто вошла, ощущая на себе тяжесть взглядов, звенящую тишину, что расступалась перед ней, и ледяное спокойствие, накрывающее ее, как панцирь. Битва была проиграна, но война еще не закончена. И она была готова идти до конца.

Возвращение за столик было похоже на переход через минное поле. Каждый шаг отдавался в ее висках глухим стуком. Беллатрикс сидела на своем месте, беседуя с Нарциссой. Ее поза была безупречно расслабленной, профиль – отточенным и холодным, как лезвие. Ни один мускул не дрогнул, когда Гермиона опустилась на свой стул. Казалось, та сцена на балконе была лишь дурным сном, которого никто, кроме нее, не видел.

Но эта иллюзия была хрупкой, как стекло. Гермиона чувствовала напряжение, исходящее от Беллатрикс, невидимую, сжимающуюся пружину, готовую сорваться в любой момент.

Ее взгляд упал на бокал с нетронутым шампанским. Золотистые пузырьки, весело поднимавшиеся к поверхности, казались теперь насмешкой над ее состоянием. Она резко, отрывистым жестом подозвала официанта.

— Принесите виски, — ее голос прозвучал непривычно низко и плоско, без интонаций. — Пожалуйста.

Нарцисса, сидевшая напротив, услышала заказ. Она не повернула головы, но уголки ее губ дрогнули в едва заметной, язвительной ухмылке. Это было молчаливое "Браво, какая драма".

Официант вернулся с коротким матовым стаканом, на дне которого плескался янтарный напиток. Гермиона даже не посмотрела на него. Ее пальцы сомкнулись вокруг тяжелого стекла, она поднесла его к губам и одним движением опрокинула содержимое в себя.

Виски прожигал горло и разлился по жилам густым, смолистым теплом, на секунду затмив остроту стыда, гнева и леденящего страха. Она поставила стакан на стол с глухим стуком. Это не было удовольствием. Это была необходимость – цемент для рассыпающихся нервов и горькое топливо для предстоящего разговора, который висел в воздухе тяжелым, невысказанным приговором.

Горький виски и неподъемная тяжесть в груди заставили ее подняться. Ей нужно было движение, нужно было уйти от этого стола, от этого пронзительного, невидящего взгляда Беллатрикс. Ее руки мелко дрожали, и она сжала их в кулаки, спрятав в складках платья.

Она направилась вглубь зала, ее каблуки отстукивали нервный ритм по полированному мрамору. Ресторан и впрямь был шикарным – ар-деко с магическим уклоном, позолота, бархат и приглушенный свет, создававший иллюзию приватности, которую так грубо нарушили ее собственные поступки.

И тогда она увидела его. Прямо посреди зала, обрамленный темным мрамором, сиял огромный бассейн. Вода в нем была неподвижной и идеально прозрачной, как гигантский аквариум, встроенный в пол. Подсветка снизу бросала на стены и потолок причудливые бирюзовые блики.

Гермиона, словно загипнотизированная, подошла к самому краю. Она смотрела вниз, в эту бездонную, спокойную гладь. Но вместо умиротворения ее охватил внезапный, тошнотворный ужас. Голова закружилась, пол поплыл у нее под ногами, и ей почудилось, что темная вода тянется к ней, чтобы поглотить. Это была не просто вода – это была метафора всего, что происходило: холодная, глубокая и безжалостно ясная в своей неподвижности.

Она резко отшатнулась, сердце бешено заколотилось. Нет. Лучше держаться подальше.

Собрав остатки самообладания, она развернулась и пошла прочь, найдя новую цель в сияющем деревянном баре, в дальнем конце зала. Каждый шаг был попыткой убежать от головокружения, от образа застывшей у стекла Беллатрикс, от вкуса виски и чужих губ. Бар казался единственным якорем в этом внезапно опрокинувшемся мире.

Она добралась до бара и опустилась на высокий барный стул, чувствуя, как бархат сиденья холоден даже сквозь ткань платья. Ее пальцы постучали по полированной столешнице, привлекая внимание бармена.

— Еще виски, — прозвучал ее заказ, голос был хриплым и лишенным всяких интонаций, будто выдавленным из себя.

Бармен молча кивнул и налил золотистую жидкость в новый стакан. Она даже не дождалась, пока он отойдет. Ее рука дрогнула, когда она схватила стакан, и часть напитка расплескалась, оставив на дереве темное пятно. Она залпом опрокинула его в себя. На этот раз огонь в горле был тупым, знакомым. Он не принес облегчения, лишь на мгновение притупил острейшие грани паники и стыда, превратив их в тяжелый, гудящий фон.

Надо собраться. Надо вернуться.

Мысль прозвучала в голове с кристальной, жестокой ясностью. Она закрыла глаза, пытаясь заглушить этот гул, выстроить хоть какую-то стену перед лицом надвигающегося краха. Она представляла этот вечер совсем иным. Она собиралась найти нужные слова, извиниться за свою утреннюю резкость, попытаться объяснить этот клубок страха и желания, что разрывал ее изнутри. Она хотела мира. Хотела снова увидеть в тех темных глазах не лед, а тепло.

А по итогу все пошло через жопу с оглушительным треском. Ее план, ее жалкие попытки все исправить, обернулись карикатурным кошмаром. Теперь ей предстояло вернуться к тому столу, где сидела женщина, видевшая, как ее целует другая, и попытаться... что? Объяснить необъяснимое? Выпросить прощение, которое, вероятно, уже было невозможно?

Она открыла глаза. В зеркале за барной стойкой на нее смотрело бледное, будто незнакомое лицо с слишком яркими глазами. Она медленно выдохнула, отодвинула пустой стакан и соскользнула со стула. Бегство было не выходом. Каким бы болезненным ни был итог, его приходилось встречать лицом к лицу.

Обратный путь к столику казался бесконечным. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым эхом, а в ушах гудело от виски и подавленных эмоций. И вот, ее взгляд, скользнув по знакомому силуэту, наткнулся на новое испытание. Рядом с Беллатрикс, в непринужденной, интимной позе, стояла ее бывшая секретарша. Та самая, что всегда смотрела на Беллатрикс с обожанием, граничащим с обожествлением.

Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и опустилась на свой стул. Глубокий вдох. Выдох. Нельзя показывать эмоции. Ни за что. Она выпрямила спину, пытаясь изобразить ледяное спокойствие, которое, казалось, так легко давалось Беллатрикс.

— Прошу, окажите мне честь, потанцуйте со мной, — голос секретарши был сладким, подобострастным, полным надежды.

И тогда Беллатрикс ухмыльнулась. Это была не та улыбка, что бывала обращена к Гермионе – не нежная, не язвительная, не страстная. Это была улыбка-лезвие, холодная и отстраненная. И ее темные, как беззвездная ночь, глаза медленно поднялись и встретились с взглядом Гермионы через все расстояние. В них не было вопроса. Не было гнева. Был лишь безмолвный, отточенный вызов.

Молча, с той самой смертельной элегантностью, что была ее визитной карточкой, Беллатрикс протянула руку. Ее длинные, изящные пальцы повисли в воздухе на мгновение, будто давая Гермионе последний шанс вмешаться. А затем секретарша, сияя от торжества, вложила свою ладонь в ее руку.

Дыхание Гермионы перехватило. В груди что-то острое и холодное, как осколок стекла, вонзилось и застряло.

— Вот сука, — пронеслось в ее сознании, яростно и беспомощно. — Она делает это назло.

И самое страшное было в том, что это работало. Каждое движение Беллатрикс, уводящей другую женщину на танцпол, было ударом хлыста. Это был не просто танец. Это была демонстрация. Наглядный урок о том, что ее внимание – милость, которую можно даровать и которой можно лишить. И что Гермиона только что добровольно отказалась от своей доли.

Гермиона сидела, застывшая, и смотрела, как они танцуют. Музыка была томной, а движения Беллатрикс – плавными, ленивыми, но в каждом ее жесте читалась хищная, отточенная грация. Она не смотрела на свою партнершу, ее взгляд был обращен внутрь себя, а улыбка на губах была маской, за которой скрывалась буря, которую Гермиона чувствовала кожей.

И она кипела. В ней вскипала темная, едкая, всепоглощающая злость, смешанная с таким острым приступом ревности, что ее тошнило. Да, ее разум, все еще ясный несмотря на виски, шептал ей правду: Беллатрикс не была заинтересована. Эта женщина, вьющаяся вокруг нее, была ничем, пылью, фоном. Ей было плевать.

Но ее тело, ее душа, все ее существо не желало слушать голос разума. Ее трясло от ярости. От ярости, что направлена была не столько на Беллатрикс, сколько на саму себя. За ее нерешительность. За ее страх. За то, что она позволила этому случиться.

И тогда, сквозь этот угар гнева и ревности, к ней пришло осознание. Кристально четкое, как удар колокола в тишине.

Первое. Она хотела Беллатрикс. Не как идею, не как долг, не как ошибку прошлого. Она хотела ее – всю, со всей ее тьмой, ее силой, ее сложностью. Она ревновала ее с животной, первобытной силой, и мысль "избавиться" от нее была не просто чуждой – она была абсурдной, немыслимой, как отрезать себе руку.

И второе. Она нуждалась в ней. Не как в опоре, не как в спасителе. Она нуждалась в ней, как в воздухе. Она любила ее. Любила так, что мысль увидеть ее в объятиях кого-то другого – будь то эта секретарша или кто угодно – вызывала физическую боль, ощущение, будто мир рушится, лишаясь своих красок и смысла.

Она больше никогда не хотела этого видеть. Никогда.

Гермиона наблюдала за их возвращением, и в ее душе что-то щелкнуло. Ярость, кипевшая в ней, внезапно остыла, превратившись в нечто твердое, холодное и неумолимое. Она увидела в этом спектакле отражение собственных тактик Беллатрикс – ледяное спокойствие, демонстративное безразличие как самое острое оружие. И она решила: с нее достаточно.

Она выбрала ее же позицию. Внешнее спокойствие стало ее доспехами. Она расправила плечи, ее лицо стало маской вежливой отстраненности. Она больше не пыталась скрыть ревность – она просто вытеснила ее, позволив занять свое место холодной, сосредоточенной решимости.

Беллатрикс и ее спутница вернулись к столу. Секретарша что-то лепетала, запрокинув голову и глядя на Беллатрикс с подобострастным обожанием. А затем ее взгляд – дерзкий, полный мнимого торжества – скользнул по Гермионе. Она фыркнула. Короткий, презрительный звук, полный осознания своей мнимой победы.

И этого было достаточно.

Чаша терпения Гермионы переполнилась. Она спустила ей это неуважение один раз. Дважды. Но не сейчас. Не после всего, что случилось этим вечером. Не после того, как она окончательно поняла, что для нее значит Беллатрикс.

Гермиона медленно поднялась. Ее движения были плавными, лишенными суеты, но в них чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться. Она не смотрела на Беллатрикс. Ее взгляд был прикован к спине удаляющейся секретарши. Воздух вокруг, казалось, загустел, и Гермиона пошла за ней. Не быстрыми шагами, не с криком. С тихой, неумолимой грацией мстительной тени. Хватит. Пора прояснить правила игры.

Шаги секретарши отстукивали по мрамору беззаботный ритм, пока она направлялась к бару. Она еще не успела ничего заказать, когда железная хватка сомкнулась на ее запястье и с силой развернула ее лицом к лицу с Гермионой.

Расстояние между ними исчезло. Гермиона не кричала. Ее голос был низким, сиплым от сдерживаемой ярости, и каждое слово падало, как отточенная сталь.

— Держись от неё подальше, — прошипела она, и ее глаза, обычно такие ясные, теперь были черными от гнева, — Еще раз подойдешь к Беллатрикс, — сказала она тихо, — и тебя отсюда вынесут по частям. Гермиона чуть наклонила голову, будто рассматривала её.

— В следующий раз я не стану разговаривать.

Она кипела. Адреналин и виски пели в ее крови огненным дуэтом, и она вся была одним сплошным, напряженным нервом.

Но секретарша не испугалась. Ее лицо исказила мерзкая, торжествующая ухмылка. Она окинула взглядом разгоряченное лицо Гермионы.

— Остынь, дорогуша, — ядовито бросила она.

И прежде, чем Гермиона успела среагировать, женщина резко, со всей силы, толкнула ее в грудь.

Неловко сделанный шаг назад. Каблук скользнул по мокрому от конденсата мрамору у края бассейна. Невесомость. Ошеломляющий удар холодной воды.

Гермиона с громким всплеском, нарушившим шикарную атмосферу ресторана, полетела в бассейн. Шикарная ткань ее платья на мгновение вспыхнула на поверхности, а затем пошла ко дну, утягивая ее за собой в леденящую, оглушительную тишину.