Часть 23. Моя история

В первую очередь, опять же, хочу поблагодарить вас за долгое ожидание очередной главы. Я безмерно счастлива, что вы все еще остаетесь рядом со мной и продолжаете читать мое творение.

Далее, я хотела бы оповестить вас о том, что создала телеграм канал, куда буду выпускать оповещения о новых главах, зарисовки и то, что вы не найдете в тик токе.

Я буду рада, если вы присоединитесь туда.

ТГК: DEUSMORTEMMM

Приятного прочтения.

"Посмотри, что ты делаешь. Посмотри, что ты успела уничтожить, что убиваешь теперь секунда за секундой. Почему ты топишь всех, кого любишь? Почему ты приносишь им боль, ведь они светло доверяют тебе?Почему твоя душа настолько черна, что ты забыла о правде и честности. Ты предпочитаешь молчать, оттягивая момент истины, словно это поможет все исправить, поможет кого-то спасти. Словно ты пытаешься надышаться перед тем, как тебя удушит собственное чувство вины. А оно непременно придёт, постучит о ребра и вскроет грудную клетку, заставляя истекать кровью и хрипеть от безысходности.На этот раз тебе не выжить, ты ведь это знаешь.Придётся умереть вместе с собственной ложью."

Читать данную главу рекомендую под песни группы "NF", в частности: NF — Paralyzed.

Дверь челнока открывается.

Яркий, солнечный свет тут же бьет мне в глаза, напоминая о том дне, когда мы впервые спустились на землю и могли вкусить все ее прелести, которые, вскоре, оказались лишь нашим проклятием.

Я крепко сцепила веки — на каких-то пару минут в моих глазах плясали отблески солнечных лучей, но когда я открыла глаза вновь, они исчезли.

Я украдкой посмотрела на Беллами, который и вывел меня спустя несколько часов из челнока, кратко оповестив о том, что меня уже ждут. Но он лишь цепким, прищуренным взглядом сканировал лагерь, и только его рука, что крепко сжимала мою, сигнализировала о его поддержке.

Новость о том, что я собираюсь поделиться историей своей жизни, облетела весь лагерь. И теперь, сотни глаз прожигали во мне дыру, наблюдая за тем, как я подхожу к той самой злополучной поляне, на которой меня и уличили во лжи.

На этот раз я не собиралась врать. Полна решимости, я была четко уверена в том, что сегодня поставлю точку в своем загадочном существовании и расскажу им все, какие бы последствия не повлекли мои слова.

Но я уже была готова к самому худшему исходу. И он не пугал меня.

Все смотрели на меня, и тихий шепот чужих уст разлетался по толпе. Как и в первый день, я гордо вскинула подбородок, стараясь не обращать внимание на то, как кто-то уже тычет пальцем в мою сторону, прикрывая рот рукой и вываливая ошарашенные глаза.

Поймут ли они меня? Ведь они были такими же подростками, осужденными за самые разные проступки, подвергнутые несправедливой системой Ковчега, которая навсегда сломала им жизнь. Многие из них были вынуждены воровать лекарство для своих родных, еду, одежду и другие припасы, которые хоть как-то могли облегчить их жизнь на этом космическом корабле.

Другие были вынуждены кого-то убить. Поймут ли они меня? Ведь наши с ними судьбы пересекаются.

Нет. Я знала, что они сломаются под гнетом одного из лидеров — Кларк Гриффин. Они сломаются под цепким взглядом канцлера Джахи, который сегодня будет выносить мне приговор. Мы оказались на земле, дикой и необузданной, но власть все ещё наступает нам на пятки, дышит в спину и не собирается отступать.

Она все еще управляет нами.

Я пыталась выловить в этой толпе бывших преступников черноволосую голову Октавии Блейк. Она всегда была в центре всех событий, но на этот раз, я не ощутила ни ее присутствия, ни ее обеспокоенного взгляда.

Ее здесь не было.

Зато мой взгляд столкнулся с презренным взглядом Рейвен Рейес. Та стояла в стороне от передатчиков, которые ранее находились в палатке, но, похоже, что за то время, пока я сидела в качестве пленницы на челноке, радиоприемники вытащили наружу. Позади Рейвен висел экран — импровизированный, собранный из того, что по законам физики не должно было работать, но у Рейес работало всегда. Пока на нем были видны лишь помехи, но я знала — когда все начнется, я вижу там лицо канцлера, чьего сына я убила.

А затем я увидела Кларк, что стояла позади девушки механика, и переговаривалась с незнакомым для меня человеком. Ее взгляд упал на мои руки, те, что когда-то были окутаны веревкой. Но ее больше не было.

— Почему ее руки не связаны?

Громкий голос Кларк раздался на всю толпу преступников, и хоть я и так не была обделена их вниманием, то теперь была уверена, что пристальные взгляды их были направлены прямиком на меня.

Несколько парней, что связывали меня на этой самой поляне, обернулись, найдя меня взглядом, и тут же ринулись ко мне, чтобы исполнить приказ Кларк.

Но они не успели достигнуть цели, потому как меня заслонила чья-то мощная спина, и вскоре я безошибочно определила, кто решился защитить меня.

Это был Беллами.

Он остановил несущихся ко мне парней рукой, и те попятились, переглядываясь между собой, словно решая, хватит ли у них сил пойти против их второго лидера. В отличии от стороны Кларк, за спиной Беллами Блейка стояло намного больше людей.

Но станут ли они защищать меня? Вот в чем вопрос.

— Она не пленница.

Зло выплюнул Беллами сквозь стиснутые зубы, и в два больших шага настигнул тех парней, нависнув над ними как самая смертельная угроза.

— Не надо.

Я медленными шагами обогнула Беллами, мимолетным касанием руки дотронувшись до его напряженной спины. Мне не хотелось чувствовать себя запуганной девчонкой, ведь я не была таковой даже когда решилась напасть на самого отмороженного придурка из сотни, Джона Мерфи.

И в этот момент я не чувствовала, что мне нужна защита. Я не позволю никому растерзать меня, а вопьюсь в глотку первой.

— Если вы хотите связать мои руки — пожалуйста.

Вложив в слова как можно больше уверенности, прокричала я.

Кларк лишь устало помотала головой и кивком головы отозвала тех парней обратно. Выглядело это даже смешно: два здоровых парня с развитой мускулатурой беспрекословно выполняли приказы хрупкой девушки по имени Кларк Гриффин.

— Я не стану связывать тебя. Но если ты решишь что-то...

— Ничего. — оборвала ее я, и вдруг обретя немыслимую уверенность, вновь шагнула вперёд. — Я в меньшинстве. Так что мне нет смысла даже пытаться.

— Что ж, отлично.

Деловитый и надменный тон Рейвен Рейес я узнала сразу, не пришлось даже поворачиваться, чтобы понять, кому принадлежал этот полный презрения голос.

— Ты готова выложить всю правду канцлеру? — скрестив руки на груди, спросила Рейвен, выжидающе изогнув праву бровь.

— Да. — коротко ответила я.

– В таком случае, я включаю связь. Приготовься к публичной порке.

— Рейвен! — тут же осекла ее Кларк, и это показалось мне удивительным. Все же, в первую очередь она всегда была за справедливость.

— Что? — едко спросила та. — Если она будет замешана в чем-то отвратительном, тоже будешь защищать ее?

— Я не защищаю.

Слабо оправдалась Кларк, и на этом их словесная перепалка закончилась. Рейвен ловко подкрутила передатчики и вскоре, после непродолжительных помех на экране, я увидела лицо человека, чьего ребёнка лишила право на жизнь.

Канцлер Джаха.

Мужчина среднего возраста, чернокожий, высокие скулы, напряженная линия челюсти и чуть припухлые губы, сжатые в тонкую полоску. Я не могла не отметить, что его сын, Уэллс, был чертовски похож на него.

На его лице сквозила усталость. Мелкие морщины вокруг глаз, глубже — между бровей, будто бы он слишком часто задавался вопрос о том, что выбрал неправильный путь, но все равно продолжал двигаться в своем направлении.

Я убила его сына.

И мне предстоит рассказать об этом ему, глядя в эти усталые, печальные глаза.

Канцлер оглядел всех присутствующих, кто стоял перед экраном, долгим, проницательным взглядом, и лишь на секунду его глаза столкнулись с моими. Затем, прозвучал его голос, низкий, бархатисто-тяжелый, чуть охрипший.

— В первую очередь....хочу поздравить вас с праздником. С Днем Единства. Тот день, когда мы, люди Ковчега, забываем о распрях и вспоминаем, что мы — одна семья, выживающая в холодной пустоте.

Телониус Джаха говорил медленно, выверенно, словно каждое слово проходило через три фильтра: разум, долг и ответственность.

Лагерь словно застыл. Почему-то никто не хлопал, и не смеялся, радуясь празднику.

— Мы выживаем на земле, в отличии от вас.

Покричал кто-то из толпы, и многие из преступников дружно подхватили эту фразу, кича ее несколько раз и добавляя к ней не слишком культурные выражения, адресованные канцлеру.

— Заткнитесь! — выкрикнул кто-то из сторонников Кларк, и когда та согласно кивнула, в лагере вновь стало тихо.

Тем временем, канцлер продолжил.

— Но сегодня мы собрались совсем не по этому поводу.

Вот же оно. Начинается.

— Совсем недавно мы узнали информацию о том, что один из вас либо незаконно присвоил себе имя другого человека, либо...скрывает совсем другую тайну.

Мое сердце тут же ушло куда-то в пятки, а затем с силой ударило где-то в горле. Мои ладони, спрятанные за спиной, сжались в кулак так, что ногти впились в кожу. Я нерешительно оглянулась и увидела приободряющий взгляд Беллами, направленный точно на меня.

Я впустила в себя побольше воздуха. Присутствие этого человека придавало мне сил и меня будто бы закрывал невидимый щит.

— Правда, какой бы ужасной она не была, всегда предпочтительнее удобной лжи. — Джаха медленно покачал головой, перед тем как продолжить. — Ложь отравляет нас изнутри. Я узнал это на собственном горьком опыте. Так что давайте выслушаем.

На этот раз я точно знала, что взгляд канцлера Джахи, тяжелый и проницательный, впивается точно в мои глаза, пригвождая к земле, и обратного пути уже не было.

По правде говоря, его не было никогда.

Шоркая ботинками по грязной земле, я сделала пару неуверенных шагов вперёд, тем самым окончательно переключив на себя внимание сотни пар глаз. И вдруг все те слова, все тщательно продуманные фразы, которые я хотела произнести, застряли в моем горле тугим комом.

Я прокашлялась, почувствовав, как внутри будто кошки раздирают все своими острыми и цепкими коготками, оставляя кровавые полосы на самом нутре.

— Полагаю, тот самый человек, это я.

Канцлер Джаха учтиво улыбнулся мне, будто пытался приободрить, но эта наигранная мягкость ничерта не помогла мне в предстоящем разговоре.

— Я хотел бы узнать ваше имя.

— Аспид. Аспид Джордан.

Ответила я без малейших колебаний и увидела, как выражение лица Телониуса Джахи резко меняется, но все еще сохраняет спокойствие и благоразумность, как и подобает канцлеру, человеку, во власти которого находилось тысяча жизней на Ковчеге и чуть меньше сотни наших.

— Получается, что на Ковчеге существовали два человека с таким именем. Первая — малышка Аспид, чья жизнь, к моему сожалению, оборвалась слишком рано. Но второго человека с таким же именем и фамилией у нас нет.

По лагерю вновь понесся гулкий, нарастающий шепот присутствующих. Каждый думал о своем, и выносил на всеобщее обозрение свои собственные догадки.

– ...на Ковчеге что-то напутали!...

—...может, она ее сестра близнец?...

—...точно, у Беллами Блейка ведь была сестра!

—...а если это и есть та самая Аспид? И она никогда не умирала!...

— Именно это и не дает мне покоя уже вторую ночь. — когда канцлер продолжил, в лагере за считанные секунды повисла тишина. Всем было интересно узнать, чем же закончится эта таинственная загадка моей жизни. — Мы подняли все архивы, прочли всю информацию, которая у нас имелась, были вынесены сотни догадок, но никто так и не смог понять, кем вы являетесь. Но уж точно не той Аспид Джордан, которая трагически погибла со всей ее семьей тринадцать лет назад.

— Каков шанс, что на Ковчеге информация могла попросту затеряться? — подала голос Рейвен, обращаясь к канцлеру с характерным для неё скепсисом. — Она ведь не может быть никем.

— Но пока, все так и получается. Все это время она словно была призраком.

С моего рта вылетел короткий, нервный смешок, обрывающий эту бессмысленную дискуссию канцлера и Рейвен.

— Я все еще здесь. — напомнила я, и мой голос прозвучал громче и увереннее, чем я ожидала. — Так может, спросите у меня!

Канцлер Джаха вновь устремил на меня свой взгляд, такой проницательный, будто тот пытался выяснить правду между строк моих слов.

– В каком отсеке вы жили?

Вопрос, которого я ожидала. Я выдохнула и произнесла ему те самые слова, которые когда-то скормила Беллами во времена его допросов. В принципе, если убрать из внимания мою ложь об отце-пьянице и матери, которая с кончался от болезни, то я не о таком уж многом и соврала.

— Отсек А32. Ранее принадлежал Соединенным Штатам и в основном там проживали военные. В более углубленную историю я не вникала.

Канцлер лишь медленно кивнул, не выражая при этом ни веры, ни сомнений. Его пальцы сплелись перед ним на столе.

— Хорошо. Кем были ваши родители?

— Мой отец был офицером внутренней безопасности Ковчега и наиболее из приближенных к канцлеру людей. Мама была биологом. Насколько я знаю.

— И как же их звали?

Вот он, тот самый вопрос, ответить на который я смогу с трудом. Я почувствовала, как взгляд Беллами впивается в мой затылок, чувствуя мое напряжение. Мне пришлось сделать крошечную паузу, чтобы впустить в свои легкие порцию холодного воздуха.

— Маму звали Ада Джордан. — мой голос предательски дрогнул, но я с силой сцепила зубы, заставляя себя продолжить. — А мой отец...он должен быть все еще жив. Эрик. Эрик Джордан.

— Прекрати пороть эту чушь! — вдруг взорвалась Рейвен, видимо, разозлившись окончательно. — Как так получается, что семья Джордан, которая погибла тринадцать лет назад, вдруг воскресла, и все это время о ней не знал никто!

– Рейвен. — властный голос канцлера тут же пресек нападки механика. — Мы не можем обвинять эту девушку, пока не разберемся, что происходит.

Боюсь, когда они и вправду во всем разберутся и найдут в моем потаенном шкафу наглухо спрятанные секреты, канцлер Джаха уже не будет так милостивен по отношению ко мне.

Говорят, что способность простить убийцу родного человека — это дар великих, но канцлер был человеком закона, а сердце у закона не бьется.

— Быть может, у вас было другое имя? — вновь обратился ко мне Джаха, будто пытался найти логичное объяснение всему этому. — Кто-то назвал вас этим именем? У вас могла быть другая семья. Вы уверены, что все, что вы говорите — является правдой?

Ну уж нет. На этом спектакль был окончен. Я более не могла смотреть на эти любопытные лица, с каждой минутой придумывающие все более невероятные версии моего появления вместе с преступниками, не могла наблюдать это неверие в глазах у каждого, включая канцлера.

К горлу подступила горечь, и я поняла, что наступил тот самый момент. Когда мне придётся пережить самое ужасное событие во всей моей жизни заново.

— Довольно. — твёрдо отчеканивая каждый слог, произнесла я, и в моем голосе прозвучала такая непререкаемая сила, что даже Рейвен на мгновение отступила. — Вы хотите правды? Так вот она.

Я сделала шаг к экрану, подняв голову, и мои глаза встретились со взглядом Джахи.

— Меня зовут Аспид Джордан. И это я та самая малышка, которую должны были безжалостно выбросить в космос с ее семьей. И знаете, за что? У моего отца хранились данные о том, что земля была пригодна к жизни! Но вместо того, чтобы послушать его, чтобы прислушаться к народу, власть выбрала более удобный для неё вариант. Уничтожить тех, кто был более неугоден для них, кто создавал хаос на Ковчеге и шёл против власти, борясь за право жить в месте, которое принадлежало им по праву!

В толпе вновь пронеся оглушительный гул, но теперь мне уже не было до него никакого дела. Существовало лишь лицо канцлера и мой долг рассказать ему всю правду.

— Вы могли спуститься на землю ещё тринадцать лет назад! Вы могли построить целые города за это время и жить на ней свободно, не думая каждый день о том, что кислород на Ковчеге может закончится! Но вы предпочли убить нас. И к вашему сожалению, я выжила.

Хор удивительных возгласов донесся до моих ушей. Теперь все действительно находились в глубоком замешательстве. Даже Кларк смотрела на меня с широко раскрытыми глазами, а Беллами застыл в полно неподвижности, впитывая в себя каждое мое слово.

— Вы хотите узнать историю моей жизни? Что ж, присаживайтесь поудобнее, дамы и господа, я расскажу вам то, чем жила последние тринадцать лет после той трагедии.

Именно с того момента, с того злополучного дня, началась история девочки по имени Аспид Джордан, выкованной из несокрушимой стали.

***

Тринадцать лет назад. Ковчег.

Эрик Джордан быстрыми, почти бесшумными шагами преодолевал лабиринт давно знакомых ему коридоров. В его руках, вцепившись в ручку до побелевших костяшек, находилась роковая для него папка. В ней скрывались данные, перечеркивающие столетия страха: неопровержимые доказательства о том, что Земля дышит, что она ждёт их, и люди могут дышать полной грудью над настоящим солнцем. Но пока они лишь тряслись в ожидании того дня, когда системы рециркуляции воздуха на Ковчеге окончательно выйдут из строя.

Путь к отсеку Д, где его уже ждал давний друг, был практически полностью закрыт. Люди заполнили собой все пространство, не позволяя охране протиснуться через них.

Неделю назад на Ковчеге начался крупнейший за всю историю его существования бунт. И Эрик был его предводителем.

Он не боялся взять на себя ответственность, не боялся предстать перед народом и потянуть их за собой в сопротивление над властью и законами. Однако, Эрик знал, что рано или поздно ему придётся расплатиться за это.

И он не был наивен.

Он знал холодный расчет канцлера. Восстание, поднятое тысячами, нельзя было просто подавить, казнив одного человека. Нет. Власти нужно было посеять ужас, уничтожить саму идею сопротивления. И нет ничего эффективнее, чем показать, что самые невинные души — верная жена и малое дитё — могут быть стерты в порошок за неповиновение одного.

Они принесут в жертву кого угодно, чтобы устрашить остальных и навсегда загнать народ в клетку покорности.

Эрик Джордан ловко свернул в технические тоннели, зная обходные пути наизусть. Он слышал за спиной шаги охраны, которые пытались усмирить последние очаги агрессии.

Единственный страх, всепоглощающий и ужасный, гнал его вперед — страх не успеть. Не успеть добраться до отсека А32, где оставалась вся его жизнь.

Там, в искусственном уюте их жилого модуля, шестилетняя Аспид, чьи тёмные волосы были аккуратно заплетены в две косички, сосредоточенно водила цветными карандашами по бумаге, в попытках ровно нарисовать звезду, которую однажды увидела через открытые ставни люка. Их приоткрывали по выходным и дети собирались вокруг, чтобы посмотреть на падение метеоритов и хрупкую красоту созвездий через стекло. Единственное — что они могли увидеть из космического корабля.

Аспид не подозревала, что ее папа — самый лучший человек на всем белом свете, был не просто красивым мужчиной в форме офицера, а тем, кто бросил вызов системе.

Она не могла знать, что ее беззаботное детство измеряется минутами.

Рядом с ней стояла Ада. Великая женщина. Ученый, чей ум был столь же острым, как и материнское чутье. Ее красивое лицо хоть и излучало спокойствие, но руки, складывающие детскую одежду, заходились в крупной дрожи.

Ада знала. Знало каждое живое существо, притихшее в своих отсеках: восстания не прощают. Их топят в крови.

И она, как никто другой, понимала, что ее муж не отпустит. А значит, их ждет общая участь.

Взгляд Ады, полный бездонной печали, скользну по фигурке дочери. Сегодня она молилась лишь об одном — чтобы Эрик успел до того, как охрана зайдёт к ним.

Но Эрик, тем временем, лишь пробирался по отдаленным отсекам Ковчега. На повороте у отсека С, из-за угла вдруг выскочила чья-то фигура, испугавшая Джордана.

— Черт, Джейк! — на одном выдохе пробормотал он, вглядываясь в знакомое лицо.

Джейк Гриффин чертыхнулся и тут же нервно оглянулся, проверяя, не последовала ли его охрана. В противном случае, их могли повязать тут же.

— У нас мало времени. — произнес запыхавшийся Эрик, с силой вкладывая тяжелую папку в руки Джейку. — Сохрани это. Любой ценой. Здесь все, за что мы боролись. Это единственное доказательство о том, что Земля пригодна к жизни.

— Народ продолжит бороться. Я продолжу.

— Нет! — слишком громко прокричал Эрик. — Джейк, это слишком опасно. Если у нас ничего не получится, тебе придётся забыть об этом.

Приглушенные, но неумолимо приближающиеся голоса охраны, донеслись из соседнего коридора.

— Тебе пора. — отрезал Джейк, отступая назад в тень и крепко сжимая в руках папку.

И перед тем, как окончательно скрыться в противоположном направлении, Эрик внимательно окинул взглядом своего друга.

— Джейк....не вздумай рисковать собой. Ты поставишь семью под удар.

Не дожидаясь ответа, Эрик развернулся и побежал, ловко сворачивая в каждый из тоннелей, чтобы добраться до отсека А32 как можно быстрее.

Но когда он приблизился к нему, то охрана уже собралась возле его дома.

Дверь с шипением отъехала и на пороге возник запыхавшийся Эрик Джордан, чем явно обрадовал свою дочь.

— Папа! — радостно воскликнула Аспид, на какое-то мгновение забыв о недорисованной звездочке.

Но он не смотрел на свою дочь. Его взгляд был прикован к Аде, и в ее глазах читался немой вопрос, на который Эрик был вынужден лишь отрицательно покачать головой.

— Мы не успели. — тихо произнесла Ада.

И курточка малышки Аспид, которую она до этого так крепко и тщетно сжимала в руках, выскользнула из ослабевших пальцев и безвольно упала на пол.

Маленькие карандаши разных цветов, заботливо сложенные Адой Джордан в одну баночку, посыпались из рук малышки Аспид, когда грозные люди зашли в их скромную обитель.

— Эрик Джордан. – громкий голос, принадлежавший высокому мужчине, напугал Аспид до чертиков. — Вы приговариваетесь к смертной казне за обнародование секретных файлов и попытку настроить людей против власти. Приговор будет приведен в действие немедленно.

— Папа? Мама? — раздался встревоженный , тихий голос маленькой Аспид, что вскочила со своего места и прижалась к маминой ноге, испуганно глядя на незнакомых людей.

— Все будет хорошо, солнышко. — вполголоса пробормотала Ада, ласково потрепав девочку по ее густым темным волосам.

Эрик знал, что рано или поздно эта участь настигнет его за совершеннее им действия, поэтому в его голосе не было паники, и во взгляде не было беспокойства.

Он резво развернулся к жене и Аспид увидела, как тот прислонился к уху ее матери, что-то быстро шепча ей.

— Ты должна спрятаться вместе с Аспид. Джейк поможет вам.

Затем Эрик Джордан склонился к Аспид и в привычной для него манере потеребил ее за пухлую щеку. На его губах на мгновение расцвела та самая, ласковая, папина улыбка, которая обычно предвещала что-то хорошее.

А затем Аспид за жмурилась, потому что вновь услышала тот пугающий голос мужчины.

— И ещё. Ты вовлек в это тысячу человек и это повлекло к самому настоящему бунту, Эрик. Ужасные последствия для всего Ковчега. Твоя семья будет казнена вместе с тобой.

— Нет! — тут же взревел Эрик, буквально кидаясь к тому человеку, что произносил страшные для Аспид слова. Но его остановили охранники, не позволив подобраться к тому мужчине. — Вы не посмеете тронуть мою семью! Они не виноваты!

— Но ты — виновен. И должен понять, какие последствия следуют за тем, что ты сделал.— голос того человека оставался ледяным и равнодушным.

— Казните меня! Но не трогайте их! Не трогайте мою семью.

— Приговор будет приведен в действие немедленно. — послышался безжалостный ответ.

— Дайте нам...хотя бы один день. Мы...хотели бы попрощаться друг с другом. — дрожащий голос Ады раздался слишком тихо и, подняв голову, Аспид увидела, что по щекам матери текут слёзы.

— Только из уважения к тебе, дорогая Ада. Жаль будет терять такого потрясающего ученого. Ты могла бы сделать многое для Ковчега, но предпочла пойти по стопам своего мужа. Вас доставят к камерам, в которых вы будете находиться до момента казни.

Маленькая Аспид, затаив дыхание, наблюдала, как руки отца заковывавют во что-то металлическое, как тоже самое проделывают и с ее мамой. Когда подошел ее через, малышка инстинктивно протянула свои руки, не понимая до конца, что происходит. Незнакомый мужчина лишь улыбнулся. Но улыбка его была не такой, как у мамы или папы, она была кривой, неестественной, противной и гнилой.

— Запомни, Аспид. Всякий бунт всегда будет подавлен, а его нарушители будут жестоко наказаны. Мне жаль, но ты родилась не в той семье.

И тут что-то щелкнуло внутри маленькой девочки. Аспид сузила свои маленькие глазки, и решилась посмотреть в глаза этому мужчине. Почему-то теперь он не казался таким уж большим и страшным.

И уж тем более он не смел ничего говорить про ее родителей!

— Не вам решать, какая у меня семья.

Вдруг смело произнесла маленькая девочка. Человек на мгновение опешил, а затем раздраженно махнул рукой. Ее ладонь грубо схватила чья-то рука, и повели вслед за родителями.

Маленькая Аспид не понимала, что происходит. Ее почему-то отделили от мамы и папы, поместив в узкое помещение, которые строгие охранники прозвали камерой. Какое-то время Аспид колотила руками по непробиваемой двери, до тех пор, пока силы ее не покинули, и она не провалилась в беспокойный сон.

Проснулась она уже в крепких, знакомых руках своего отца. Он поднял ее с неудобного, холодного пола, и на секунду ей показалось, что все произошедшее было попросту сном.

— Папа? — потерев сонные глаза, прощебетала Аспид. — Нас отпускают?

— Нет, милая. — прошептал он, и кивнул человеку, который стоял возле открытой двери камеры.

Аспид не понимала, что означают его слова. Если их не отпускают — тогда почему дверь открыта и папа здесь? И где же тогда мама? Она осмотрелась по сторонам, но в крошечной камере больше никого не было.

— А где мама? — тихо спросила Аспид, высоко задрав голову, чтобы посмотреть на своего отца.

— Мы скоро освободим ее, малышка.

Аспид увидела, как Джейк, именно этим именем назвал его отец, быстро перебирает огромную связку ключей, и постоянно оглядывается по сторонам.

— Ада! — когда отец назвал имя матери, Аспид непроизвольно всхлипнула, думая о том, что маму сейчас освободят и они все вместе уйдут отсюда, вернутся домой, к тем самым цветным карандашам и звездочке, которую она так и не дорисовала. — Мы вытащим тебя отсюда!

Тот мужчина по имени Джейк подкинул связку ключей в воздухе, и Эрик ловко схватил ее, направившись к камере напротив. Быстрыми движениями он перебирал ключи, с глухим лязгом примеряя один за другим к замку камеры.

А затем Аспид услышала громкий топот шагов, доносящийся за закрытой дверью, которая служила входом в те самые камеры. Она аккуратно дернула отца за штанину и испуганно указала маленькой ручкой на дверь.

— Черт возьми! — прошипел ее отец, и лицо его искосило от ярости и отчаяния.

— Эрик. — Аспид услышала тихий и необычайно спокойный голос своей матери. Девочка затаила дыхание, прислушиваясь к голосу родного человека. — Ты не успеешь вытащить меня.

— Успею. — упрямо произнес Эрик, но ключи в его дрожащих руках никак не поддавались и нужный все ещё не был найден. — Мы уйдем отсюда все вместе, слышишь?

— Нет. Забирай Аспид и уходите. Я должна остаться.

— Эрик! — обеспокоенно прокричал Джейк, хватая его за плечо. — Охрана уже близко! Либо мы уйдем сейчас через аварийный выход,  либо останемся и нас поймают.

Эрик Джордан прислонился лбом к холодной стали двери.

— Я не могу оставить тебя здесь. — прошептал он через металлическую дверь камеры, в которой находилась Ада.

— Ты должен. — донесся спокойный голос матери Аспид. — Ты должен спасти нашу дочь. Она не заслуживает смерти.

— Эрик! Сейчас или будет слишком поздно!

И Эрик Джордан сделал самый тяжелый выбор в своей жизни. Он схватил маленькую Аспид за ручку, крепко сжав ее своими пальцы, будто боялся отпустить навсегда. И та лишь смотрела на ту самую металлическую дверь, в которой осталась ее мать. И она ещё не знала, что больше никогда не увидит ласковую улыбку матери, не почувствует на себе прикосновение ее рук, и не услышит чарующий голос.

Аспид больше никогда не увидит свою мать.

***

Из тяжелых воспоминаний меня выдернуло чье-то прикосновение. Мне не пришлось оборачиваться, чтобы понять, чья тяжелая рука легла на мое плечо, успокаивающе поглаживая его. Рядом со мной стоял Беллами и его лицо искажал всепоглощающий ужас.

Он был моей надеждой. Моей опорой. И моей единственной надеждой в этом аду.

Было бы намного проще, если бы та легенда, ловко скормленная ему в самом начале, оказалась правдой. Не было бы никакой казни, никакого отсека и никаких долгих лет в абсолютном забытие.

Но все оказалось иначе. Я вдруг почувствовала солоноватый привкус на своих потрескавшихся губах и, дотронувшись до щеки, с удивлением поняла, что все это время по ним беспрерывно катились слёзы, оставляя на грязной коже влажные дорожки.

Я не чувствовала, что плачу. Казалось, это плакала та шестилетняя девочка, навсегда запертая в глубине моей души.

Я никогда не прощу этот мир за то, что они так поступили с моей семьей. Я никогда не прощу им то, что они перевернули жизнь шестилетней малышки с ног до головы, лишив ее права выбора, права на нормальную жизнь, на любовь и материнские объятия.

— Они обрекли меня на верную смерть. — наконец, произнесла я хриплым голосом, но я была уверена, что каждый здесь слышал меня. — И как вы видите, я все ещё стою перед вами. Я дышу. Я, черт возьми, жива.

Я театрально развела руками, оглядываясь по сторонам, и теперь заметила лишь удивленные, абсолютно потрясенные взгляды других. Исчезли подозрительные шепоты, злорадные усмешки и осуждающие взгляды.

Я вновь повернулась к экрану, но пропустила взгляд канцлера, обратившись к Кларк. Ее лицо было бледным, и все ее эмоции состояли из гремучей смеси шока, непонимания и болезненного отрицания услышанного. Ее мир, построенный на вере в справедливость, медленно, но верно, давал трещину.

— Что, это было не то, что ты хотела услышать, да? — я глупо улыбнулась ей, и от кривого оскала шрам на моей щеке искривился, подчеркивая гримасу.

И только сейчас до меня дошло. Словно удар тока прошелся по моему телу, когда я вновь вспомнила имя того мужчины, о котором мой отец больше никогда не вспоминал.

Джейк Гриффин.

Покойный отец Кларк.

Чувствуя острую необходимость продолжить, я прокашлялась, крепко сжимая рукой запястье Беллами, и вновь погружаясь в историю тринадцатилетней давности.

— Я почти не помню, как оказалась в месте, где прожила следующие тринадцать лет. Помню лишь бесконечную темноту. Мы долго плутали по каким-то тоннелям, ползли по узким вентиляционным трубам, и в конце-концов оказались в месте, где пахло гнилью и сыростью. Наверное, мой мозг решил стереть самые ужасные из последующих воспоминаний. Но по правде говоря, хорошего в той жизни было до обидного мало.

— Где...где вы жили все это время? — раздался голос Кларк, и теперь он не звучал так же смело, как и раньше. В нем появились нотки тревоги.

— В заброшенном отсеке. — при упоминании этого помещения я сморщила нос. — Отец рассказывал, что когда-то он принадлежал инженерам и механикам, но после аварии отсек был запечатан. Мы добрались туда с помощью...Джейка.

— Джейка? Моего отца? — неуверенно спросила Кларк.

В ответ на это я лишь коротко кивнула. Я не знала, что именно связывало моего отца с Джейком Гриффином, тогда я была слишком маленькая, чтобы что-то понять, а с годами память начинала стираться, оставляя лишь обрывки воспоминаний. Я никогда не спрашивала про того человека, который помог нам выбраться, а отец никогда не заводил разговор о нем.

Джейк Гриффин канул в пустоту, чтобы не быть связанным с семьей преступников, которые подняли бунт из тысячи людей, чтобы добиться правды.

Только подумать....тысячи людей пошли вслед за моим отцом, зная, что их могут посадить за решетку и уже никогда не выпустить из заточения.

— Но если вам удалось сбежать. — мрачный голос канцлера разрушил тишину. — Неужели, вас никто не искал?

— Никто и не знал, что мы сбежали. — пожала плечами я, чем вызывала очередную кучу вопросов. — Нашу смерть подстроили.

— Но...кто? — задался вопросом канцлер.

Я горько усмехнулась.

— С этого момента в моей истории появляется ещё один человек, который окончательно разрушил мою жизнь.

Но я не спешила рассказывать им ту часть, в которой фигурировал Шамуэй и более высокопоставленные члены Ковчега, чьих имен я не знала. Я их и не видела никогда, но была твёрдо уверена в том, что действовал он не один.

Я хотела, чтобы они полноценно погрузились в этот ужас, в котором я прожила долгие годы своей жизни.

— Первые месяцы, годы в заброшенном отсеке были просто...ужасными. Мы с отцом спали на холодном бетонном полу и постоянно мерзли, так как отсек был отключен от каких-либо служб. Ни воды, ни света, ни тепла. Самое страшное, что нам приходилось голодать неделями. Я не помню, как это было. Я не помню, ели мы что-то или довольствовались грязной водой, которая стекала с проржавевших труб. Но я помню одно — мы жили в страхе. В постоянном страхе что нас кто-то найдёт, что за нами придут и...убьют. Я не могла спать по ночам, потому что мне слышались чьи-то шаги, я пугалась темноты, потому что думала, что из неё выскочат те люди, которые схватились нас тогда. Я не знала, как жить дальше.

Моя память выдала обрывок, про который я бы хотела забыть раз и навсегда.

***

В полумраке заброшенного отсека Аспид казалась не ребёнком, а маленькой, хрупкой тенью. Ей могло быть семь, а может, уже восемь — в таких условиях время теряло всякий смысл. Ее щеки, когда-то пухлые, ввалились, а за огромными, темными синяками едва можно было различить ее глаза. Аспид сидела, закутанная во все обрывки ткани, что смог найти ее отец, но по прежнему дрожала, не в силах согреться. Самый красноречивый признак холода — ее руки. Они, всегда холодные, теперь были цвета синевато-белого мрамора, с синевой вокруг ногтей и на костяшках пальцев.

Когда отец подошел к ней, Аспид дрогнула, тут же принимаясь испуганно вертеть головой в разные стороны, чтобы определить источник звука. Но вскоре, завидев лицо отца в мрачном свете старой аварийной лампы, которая то и дело гасла, Аспид, наконец, успокоилась. Отец вытянул руку вперёд, и разжал кулак — маленькая Аспид увидела на его ладони маленький батончик, развернутый из потускневшей обертки.

Но его поверхность покрывала пушистая, зеленовато-серая плесень.

— Ешь. — тихо произнес отец, протягивая руку поближе к Аспид.

Она же посмотрела на этот батончик, а затем на отца. Ее детское лицо исказилось, выдавая отвращение. Аспид инстинктивно отодвинулась, сморщив носик.

— Я не буду это есть.

Эрик Джордан присел перед ней на корточки и устало посмотрел на свою дочь.

— Ешь, Аспид. Это все, что у нас есть.

Она посмотрела на него с крошечной, но угасающей с каждым днём, проведанным здесь, надеждой.

— На сегодня?

Эрик закрыл глаза на секунду, сглотнув ком, стоящий в горле.

— На неделю.

Эрик взял ее руки — маленькие, ледяные, словно беспомощные птички — и зажал их между своими ладонями. Его руки были ненамного теплее, они были шершавыми, и покрытые трещинами от бесконечной работы и попыток найти в этом отсеке что-то стоящее. Он начал растирать их, стараясь вдохнуть в ее кожу хоть каплю тепла. Эрик тер ее пальцы, согревая своим дыханием, в то время как Аспид, свободной рукой, все же взяла батончик, но не стала его есть.

Она лишь смотрела на отца, который пытался согреть ее немыслимо холодные руки своими, такими же адски холодными.

Живот неприятно скрутило. Голод отзывался тупой, ноющей болью, и превосходил страх и отвращение. Поэтому Аспид медленно поднесла батончик ко рту, принюхиваясь к его отвратительному затхлому запаху. Она зажмурилась и откусила.

Это был самый отвратительный, деревянный и абсолютно невкусный батончик, оторвать кусок которого пришлось с неким усилием, так что зубы заболели. Вкус плесени ударил в горло ещё до того, как она успела проглотить кусок батончика, и горло сжалось в спазме.

Тело взбунтовалось мгновенно. Резкий, сухой толчок, затем ещё один — и скудное содержимое ее желудка выплеснулось наружу. Аспид закашлялась, давясь желчной кислотой и собственными слезами.

— Па...пап... — всхлипнула она, глотая воздух и пытаясь вытереть рукавом рваной кофты свой рот. — Когда мы сможем вернуться обратно? Я хочу домой, к маме!

Эрик Джордан замер. Его руки, все ещё обхватывающие ее замерзшие пальцы, вдруг сжали их с такой силой, что малышка тут же пискнула и вырвала свои заледеневшие пальцы из его тисков.

— Аспид... — когда он заговорил, его голос был тихим, разбитым, лишенным всякой возможности для утешения. — Боюсь, мы никогда не сможем вернуться назад..

Эрик не стал обещать, что скоро все наладиться и станет как прежде. Он просто не мог позволить, чтобы его дочь разбилась о высокие скалы надежд.

Аспид перестала рыдать, лишь иногда тихонько всхлипывала. Она замерла, вглядываясь в бесконечную пустоту тоннелей заброшенного отсека, а Эрик вновь принялся растирать ее руки, пытаясь дать то тепло, которого не было ни в нем, ни в этом мире.

***

Мой отец...изменился после стольких лет проведенных в этом богом забытом месте.

Я вновь вернулась в реальный мир, встряхивая головой, будто бы пытаясь отогнать те страшные воспоминания, думать о которых, честно говоря, мне не хотелось.

Но они меня не спрашивали, чего хочу я.

— Он стал готовить меня к чему-то страшному и так....наступили дни бесконечных тренировок. Я просыпалась с с бесчисленными синяками и засыпала с ними же. Я не знаю, к чему он готовил меня и кого хотел вылепить. Солдата? Возможно. И он добился своего. Я могу набрать задницу любому. Но какой ценой? Я ненавидела свою жизнь.

Щелчок, и в моей голове вновь всплыли моменты из нашей с ним дерьмовой жизни. На тот момент мне было уже четырнадцать...

***

Заброшенный отсек более не являлся для Аспид просто убежищем. Он превратился в адскую тренировочную площадку, и она не могла выйти за ее пределы до тех пор, пока из неё не выбьют весь дух.

Иногда это было просто изматывающие. Иногда было больно. А порой — терпеть тренировки было просто невыносимо.

На тот момент Аспид стукнуло четырнадцать. Голодное детство вытянуло ее, но не придало телу нужных округлостей. В ней более не было ничего от той маленькой девчонки, которая замыкалась в дальнем углу и боялась пошевелиться. Теперь она сосредоточилась на фокусе, который изучал мир как совокупность уязвимых точек.

И в этом ей помогал отец.

— Попробуй ещё раз. И не задирай так высоко подбородок, ты же не хочешь, чтобы тебя поймали на контр-апперкоте?

Голос Эрика был низким и суровым — словно в моменты тренировок перед ней стоял не отец вовсе, а инструктор по выживанию. Его мощная фигура стояла рядом с Аспид — ноги на ширине плеч, руки заложены за спину, и грозный взгляд зеленых глаз лишь слегка проглядывался из под каштановых волос, что сползали ему на лицо.

— Урок номер десять: эффективность, а не сила. Ты весишь меньше большинства противников, и никогда не сможешь превзойти их по силе. Используй другие методы.

Аспид злостно выругалась себе под нос, но увидев суровый взгляд отца, который не предвещал ничего хорошего, стиснула зубы до скрежета зубов и поднялась с пола. Ребра ужасно болели и руки едва поднимались, но ей пришлось принять стойку.

Ноги на ширине плеч, одна чуть выдвинута вперёд, колени согнуты и вес приходился на переднюю часть стоп, чтобы в случае очередного удара ловко отскочить назад.

— Твоя основная задача — вывести из строя противника как можно быстрее. В этом тебе поможет солнечное сплетение. — отец указал на точку чуть ниже грудины, неприятно больно ткнув пальцем в ее грудь. — Удар сюда сбивает дыхание и парализует диафрагму. Даже если твой противник в два раза крупнее тебя, он сложится пополам, что даст тебе немного времени для форы или для следующего, завершающего удара.

Эрик Джордан кратко кивнул, тем самым давая команду. Аспид посмотрела на ненавистный ей маникен, который превратился в грушу для битья. Сначала она отрабатывала удары на нем, позже — вступала в схватку с отцом.

И она рванула вперед. Ребро ее ладони (отец всегда запрещал ей бить кулаком по таким местам, поскольку это означало, что она действовала импульсивно, бездумно, без расчета. Удар же ребром ладони означал лишь холодный расчет, ты знаешь, как и куда нужно ударить, чтобы вывести из строя противника) вонзился точно в указанную точку на манекене из обмоток грязного тряпья. Раздался глухой стук, и Аспид тут же резво отскочила назад, возвращая боевую стойку.

Эрик покачал головой.

— Неплохо. Но после удара ты была открыта. Иногда попадания в солнечное сплетение недостаточно, чтобы остановить противника. Если бы он ударил тебя сразу же, ты бы проиграла.

Аспид лишь исподлобья взглянула на отца и зло рыкнула, встряхивая руки и потуже затягивая бинты на костяшках пальцев.

— Да, отец.

— Теперь отработай серию ударов. Горло, пах, колено.

Эрик Джордан показал рубящее движение ребром ладони к кадыку, что вынудило Аспид отшатнуться и сглотнуть ком, подступивший к горлу. Она была убеждена в том, что вовсе необязательно показывать все удары на ней, достаточно лишь подойти к тренировочному чучелу, но отец предпочитал думать иначе. Затем Эрик резко поднял колено вверх, останавливаясь в сантиметре от цели, и тут же — низкий боковой удар стопы в боковую часть коленного сустава.

Аспид скривилась. Конечно же, он вновь не рассчитал силу, и когда она попятилась, что-то в колене защемилось.

— Сустав ломается не от прямого удара, а от удара под углом. — продолжил говорить отец механическим голосом. — Тогда он теряет опору и падает, а твоя задача — добить и исчезнуть.

И Аспид пришлось повторить все, что сказал отец. Ее движения ещё не были отточены до совершенства, но в них уже читалось что-то смертоносное. Удар по горлу — шаг назад, колено ударяет точно в пах и следом, разворот корпуса. Низкий удар в колено и она вновь приземляется в устойчивую позицию.

— А если сзади? — спросила она, тяжело дыша и вытирая грязным рукавом пот, льющийся со лба.

Эрик тут же подошел сзади дочери, имитируя легкий захват.

— Тогда запомни. Основание черепа — здесь. — на этот раз он легонько ткнул пальцем в точку у неё на шее. — Здесь находится нервный центр, который отключает двигательные функции. Если попадешь — победа твоя, но это высший пилотаж.

Эрик Джордан день изо дня заставлял ее отрабатывать падения, чтобы не подтвердить себе при этом какую-либо часть тела, кувырки, молниеносные освобождения от любых захватов, даже если приходилось при этом выкалывать глаза или ломать конечности. Конечно же, в теории.

Металлический пол был беспощаден к ее синякам и ссадинам, считать которые она давным давно перестала.

Но она не жаловалась. Никогда. Лишь стискивала зубы и поднималась вновь и вновь, и лишь однажды осмелилась задать отцу вопрос.

— Зачем нам это? Зачем мне это? Мы же прячемся. И будем прятаться всю оставшуюся жизнь.

— Мир, который бросил нас умирать, не заслуживает твоей беззащитности. Я не всегда буду рядом, Аспид. Ты должна уметь отнять то, что потребуется для твоей жизни. Или отнять саму жизнь, если это будет единственным выходом.

И она учила каждый удар, каждый блок, каждый болезненный бросок на холодный пол. Из голодного ребёнка ковалось оружие, но вовсе не от желания убивать, а из животной, необходимой отчаянности более никогда не быть той беззащитной девчонкой, забившейся в угол и умирающей от лихорадки в заброшенном отсеке.

Ее тело запоминало дорогу к чужим слабостям, чтобы ее собственные слабости больше никогда не нашли ее.

***

— Я просыпалась каждый чертов день с мыслью о том, что мне это не надо. Лучше бы меня выбросили в космос вместе с мамой. Тогда мне бы не пришлось давиться протухшей едой, не пришлось бы голодать до той степени, что ребра можно было пересчитать невооружимым взглядом. Не пришлось бы вечно жить в темноте и довольствоваться тёплом только от спички, которая обжигала пальцы каждый раз, когда я пыталась зажечь ее вновь, чтобы согреть свои руки.

Однажды я заболела лихорадкой. Этот момент отпечатался в моем сознании так прочно, что я даже сейчас помнила те ощущения, которые испытывала в тот момент. Я помнила вкус смерти на своем языке.

***

Спустя несколько лет голодного существования кости Аспид стали проступать под кожей, и вес ее был таким, что отец мог поднять ее на руки одной рукой.

Но в тот вечер ее не поднимал никто.

Аспид настигла беспощадная болезнь — нечто вроде лихорадки, которая проросла в ней вследствие голодания, истощения и вечной сырости внутри отсека.

В ту ночь жар разгорелся необычайно сильно, пожирая остатки тех жалких сил, что и без того угасали с каждым днём. Все тело горело, но при этом малышку бил озноб так сильно, что зубы ее стучали, не попадая друг на друга.

Она поняла, что не может оставаться одна. Едва найдя в себе силы встать с пола, накрытого тряпкой, который и служил ей кроватью, Аспид хотела добраться до мастерской. Так это место называл ее отец, но на деле это был лишь уголок с инструментами, которые Эрик сумел раздобыть в этом отсеке. Зачастую он находился именно там.

Она шла, но ее ноги, тонкие, как тростинки, не желали слушаться ее, отчего каждый шаг давался ей с трудом. Аспид двигалась, цепляясь маленькими ручками за холодные стены и оставляя на них следы от влажных ладоней. Мастерская отца находилась недалеко, но сейчас это расстояние показалось ей непреодолимым.

Внезапно ее колени подкосились. Не было сил даже на то, чтобы выставить руки вперед, в надежде ухватиться ими за что-то. Она подала медленно, и ее хрупкое тело стукнулось о пол с глухим стуком. Лёжа навзничь, Аспид смотрела в потолок, покрытый паутиной труб, и поняла, что не может пошевелиться. Она попыталась крикнуть, позвать отца на помощь, но изо рта выскользнул лишь хрип, который тут же растворился в стенах отсека.

Может, она пролежала так час, или больше. Аспид изредка предпринимала жалкие попытки подняться, сделать хоть что-то, но в конце концов сдалась, понимая, что жалкая простуда, которая переросла в лихорадку, брала над ней вверх. Целый час она пыталась доползти, дотянуться до металлической трубы, чтобы постукивать по ней костяшками пальцев.

Может, тогда отец ее услышит.

Но он не услышал. Прошло много времени, прежде чем Аспид, набрав в рот побольше воздуха и вытянув оставшиеся силы из своего тела, громко крикнула, так что эхо разнесло ее крик по темным коридорам отсека.

Из тьмы мастерской донесся звук упавшего инструмента, а затем послышались быстрые, громкие шаги. Эрик возник перед ней довольно скоро, и тут же осел на пол, рухнув на колени рядом с малышкой Аспид, чье лицо было бледнее, чем когда-либо. Его грубые руки подхватили ее тело, сгребая в охапку, и Эрик ужаснулся, осознавая, что она была ужасающе легкой, как пустой мешок из под костей.

— Аспид....моя малышка. — приговаривал он, ласково поглаживая ее по волосам.

— Мне плохо...папа. — едва слышно пробормотала Аспид тихим, слабым голосом.

Его ладонь прижалась к ее лбу — кожа пылала страшным огнем. Отсутствие еды, чистой воды, тепла и лекарств — все это работало сообща, методично уничтожая его ребёнка. Его дитя умирало у него на руках, и самое страшное в том, что Эрик был попросту бессилен.

Но он не мог позволить ей это увидеть.

— Все будет хорошо, Аспид. — прошептал он дрожащим от страха голосом. — Я помогу тебе, обещаю. Скоро тебе станет легче. Я все исправлю, моя малышка.

***

Меня будто окатили ледяной водой. Я не слишком часто вспоминала о событиях минувших дней, потому как они причиняли мне слишком много боли.

— Значит, вам с отцом удалось выжить? — тихий, почти апатичный голос канцлера разрушил тишину, которая на мгновение повисла во всех лагере.

Я посмотрела на экран, где виднелось его лицо: нахмуренные брови, губы, сжатые в тонкую линию, виднеющиеся морщины, принадлежащие человеку, на которого возлагались те надежды, которые он не смог оправдать.

В моих глазах более не было слез. Я пережила эти воспоминания с поразительной для меня стойкостью.

— Да, мы выжили. Но моя мать была навеки погребена в космосе. Ее не стало в тот день, когда нам удалось сбежать.

Канцлер тяжело вздохнул. И если бы я не знала, на какую жестокость способны люди, четко идущие по тропе законов Ковчега, то я бы подумала, что ему искренне жаль о произошедшем.

Но затем я оглянулась. И поняла. Передо мной стояло добрый десяток людей, чьи жизни были разрушены из-за власти. А канцлер — это власть. И за все время своего правления он похоронил десятки жизней, разрушил сотни судеб, и в конце-концов, он распорядился отправить сотни жизней на землю, в чей обитаемости не был до конца уверен.

— Мне жаль твою мать, Аспид.

Я не хотела его сожаления. И даже не стала задумываться над тем, было ли оно на самом деле искренним.

— Разве не так вы поступили с отцом Кларк? — вдруг выпалила я, обратив свой взгляд на все ещё бледное лицо Кларк, к которому добавились и округлившиеся от шока глаза. — Разве вы не выкинули его в космос за то, что тот посмел указать на несовершенство в, казалось бы, совершенной системе Ковчега? Время идёт, технологии меняются, но что-то по прежнему останется прежним. Вы все так же безжалостно лишаете людей жизни за их попытку озвучить правду. Просто сменились канцлеры и имена жертв.

Они определённо точно зря оставили меня в живых. В этот момент, когда я изо всей что есть силы кричала эти слова, я почувствовала, будто я и есть — голос отца. Я была тем голосом, каким он в свое время озвучивал те самые данные о земле из засекреченных файлов.

И судя по тому, как преступники в лагере мгновенно оживились, всполошившись, я попала в самую точку. Нас убивают, нас выживают, нам создают нереальные условия для жизни. Нас контролируют, нами манипулируют, и после этого они удивляются, почему мы — подростки, стали такими.

Почему мы убиваем, почему предаем, крадем и идём против правил.

Потому что они сломали наши жизни. Они сломали всех нас.

— На Ковчеге установлены строгие правила, которые должны соблюдать все. Ни для кого нет исключений...

— Правила — лишь прикрытие для вашей вседозволенности.

Я не позволила канцлеру договорить, а спустя несколько секунд гул голосов в лагере стал настолько сильным, что даже если бы Рейвен выкрутила передатчики громкости на максимум, канцлера бы не услышал никто.

— Вы все время решали все за нас!

— У нас не было выбора, чтобы поступить иначе!

— Мои родители умирали, и вы не спасали их!

— Меня посадили за кражу лекарств для своей матери! Но для власти лекарства находятся в свободном доступе!

— Долой канцлера! Долой власть!

Крик подхватили. Сначала десяток голосов, затем тридцать, а после и все остальные. Не все из них были хорошими. Но большинство сломались под гнетом власти, а разрушенная психика подростков — оружие пострашнее ядерной бомбы. Это был не просто шум, не просто вскрики негодования, это был самый настоящий бунт. Тот самый, которого так боялась власть Ковчега, и который в свое время им удалось подавить, обрушив казнь на целую семью.

И этот бунт рождался здесь, на Земле, и я стояла в его эпицентре. Я чувствовала, как земля под ногами перестаёт быть чужой. Наконец, она стала нашей, точно так же, как моя боль — нашей болью, и моя правда — нашим оружием.

А затем я услышала достаточно знакомый для меня голос, который выбивался из всеобщего крика толпы. Он прозвучал совсем рядом от меня.

— Ты не рассказала мне об этом...

Октавия Блейк, недавно вернувшаяся в лагерь, обнаружила толпу, сосредоточившуюся возле передатчика, на котором был изображен канцлер.

«День единства» первое, что пришло в голову младшей Блейк, когда она, оставшись в стороне, наблюдала за происходящим, скрестив руки на груди. Канцлер вышел на связь в честь праздника и теперь наверняка вешал подростком лапшу на уши в виде обещаний о том, что скоро все изменится. Октавия не верила ни единому слову, вылетевшему с этих лицемерных, поганых уст канцлера Джахи.

Она хотела развернуться и уйти восвояси. Октавия не нашла Линкольна в его укрытии, но при возвращении в лагерь тут же поняла, что ей не к кому идти. Предпринимать ещё одну попытку по освобождению своей подруги она не хотела — слишком глубока была обида на то, что Аспид не захотела идти вместе с ней, и непонимание ситуации лишь усугубило положение. Добиться чего-то от Кларк было попросту невозможно, а встречаться лицом к лицу с братом — последнее, чего она хотела.

И вскоре Октавия поняла, что в этом лагере не осталось ни одного человека, за которым она бы пошла следом.

Однако, уже развернувшись спиной к этой театральной постановки, Октавия услышала...Аспид. Это была Аспид.

И одного ее слова хватило, чтобы младшая Блейк развернулась, и понеслась прямиком в толпу, руками раздвигая и толкая собравшихся вокруг ее подруги людей.

«Что, черт возьми происходит?» подумала она, останавливаясь в паре метров от Аспид, замечая, как Беллами стоит рядом с ней, будто отгораживая от всех остальных.

И то, что происходило дальше, повергло младшую Блейк в абсолютный шок.

Она была девочкой, выросшей под полом. С самого рождения у неё не было другого выбора, кроме как проводить большую часть времени в тесном помещении, и лишь изредка выходить наружу, в свою комнату, чтобы увидеть лицо матери и своего брата. Но у неё была мать, и был брат, который любил ее больше всего на свете. Именно он положил начало ее личности, и именно благодаря ему она выросла такой. У неё была травма невидимки, лишенной света, но не лишенной любви.

У Аспид же не было никого. При упоминании ее отца, Октавия поморщила нос, чувствуя, как в животе скручивается тугим узлом беспокойство и паника. Тошнота и ярость. Просто немыслимо. Как ее отец мог позволить себе такое? Как он мог избивать ее изо дня в день, прикрываясь тем, что это всего лишь тренировки для якобы выживания? Какого, черт возьми, выживания? Они были заперты в заброшенном отсеке, о котором никто и никогда не говорил, и скорее всего, их бы не смогли найти.

Ее собственная обида на свою подругу — за отказ побега, за тайны, за вечный холод и попытки избежать любых контактов —, вдруг показалась ей такой мелкой и ничтожной перед лицом этого леденящего душу ада.

Я обернулась. Сердце ушло в пятки сражу же, когда я поймала взгляд Октавии на себе. В нем не было осуждения, как не было и прежней обиды. По щеке младшей Блейк текли одинокие слезы, и тело ее мелко подрагивало. Она прожила мою боль вместе со мной, и мне вдруг стало тошно от того, что все это время я скрывала это от неё.

— Почему? — сдавленно вырвалось у неё. — Почему ты...не рассказала?

— Октавия... — тихо произнесла я, приблизившись к ней на несколько шагов, потому как не могла позволить себе подойти к ней ближе.

Вмиг все стало не важно. Лицо канцлера, его жалкие попытки остановить толпу, та самая толпа, которая не желала затыкаться, даже Беллами растворился в одно серое, расплывчатое пятно. Я видела перед собой только Октавию.

— Даже не знаю, кем лучше быть: девушкой из под пола или девушкой из заброшенного отсека.

Кто-то, стоящий рядом, выкрикнул эти слова, на которые мы обе обернулись, а затем встретились взглядами. В глазах Октавии я увидела полыхающую ярость.

— У меня была любящая мать. И был Беллами, который защищал меня! А кто был у нее?

Яростно выкрикнула она, тыча пальцем в того парня, который решился выкрикнуть эту глупость.

— Отец, который избивал ее до полусмерти только для того, чтобы она научилась драться? Аспид! Почему ты так хочешь, чтобы его спасли. Он же самый настоящий...

Мне вдруг стало чертовски больно от ее слов.

Мой отец никогда не был примером для подражания. Он был строгим, суровым и черствым до глубины души человеком, который никогда не позволял эмоциям взять над ним вверх. Порой я не чувствовал от него ни ласки, ни утешения, а иногда в мою голову прикладывались мысли о том, а любит ли он меня вообще?

Но он все ещё был моим...отцом. И я продолжала держаться за него, как за последнюю нить, что была готова разорваться в любой момент.

— Он — единственный родной человек, который у меня остался. — прервала я гневный поток слов, исходящий от Октавии, тут же почувствовав, как грудная клетка начинает потихоньку сдавливаться. — Да, он не был заботливым отцом, но если бы не он... я бы подохла в этом отсеке, или умерла на земле.

Я бы умерла в тот момент, когда оступилась на небольшом обрыве в том месте, где нас высадили в первый день. Или, быть может, я не смогла противостоять ублюдку Мерфи, а он бы не побрезговал нанести последний удар. Я бы не справилась с тем дикарем, что напал на меня и, возможно, так бы и осталась лежать в том лесу, изуродованная до невозможного. У меня бы не хватило духу пойти искать Октавию, и уж тем более влезть между десятком остервенелых землян, притворяясь одной из них. Мой отец взрастил во мне война, солдата, подготовил меня ко всем опасностям и трудностям, и сейчас, находясь на Земле, я была безмерно благодарна ему за это.

Пока остальных купали в ласке, пока им чесали о том, что на Ковчеге будет безопасно всегда, я была заведомо готова к худшему.

И это спасло меня.

— На земле у тебя были свои люди, готовые на всё, ради тебя! — вновь возмутилась Октавия, нервно искривив губы. — Или что, мы уже не в счёт?

К сожалению, в этом наши точки соприкосновения значительно расходились.

— ТЫ!

Я едва не подпрыгнула от неожиданности разъяренного голоса, который раздался позади нас. Стоило мне обернуться, как сердце тут же ушло в пятки.

Не может быть.

— Ты лживая тварь!

Это была Лорейн.

Усталая, изнеможенная, покрытая грязью, потом и кровью, она шла навстречу мне, прихрамывая на ту ногу, в которую я безжалостно вонзила нож.

Я не ожидала, что она выживет. Когда я оставила ее в лесу истекать кровью , то думала, что земляне доберутся до нее, и...какого черта. Я ошиблась.

Лорейн задыхалась, прижимала руку к ране на бедре, откуда сочилась кровь, но все равно продолжала идти.

На этом всё было кончено.

— Лорейн, о господи!

Кларк испуганно охнула, зажав рот рукой, и тут же ринулась к раненной девушке. Однако Лорейн оттолкнула ее.

Ей не нужна была помощь.

Ей нужна была я.

Лорейн игнорировала всех. Ее впалые, лихорадочно блестящие глаза были направлены точно для меня. Я хотела отступить, попятится, но тут же поняла, что в этом не было никакого смысла.

Я хотела признаться сама. Более не было никакого смысла держать в тайне все мои преступления, но появление Лорейн перевернуло мои планы вверх дном. Рассказать о том, что я убила Лорейн, было бы проще, чем слушать это с уст выжившей.

— Предательница... — прохрипела она, и следующий ее шаг принес судорогу боли в ее тело, от чего она мучительно скривилась. — Ты оставила меня...умирать. Ты хотела отдать меня дикарям!

Я зажмурила глаза, услышав удивленные возгласы. Рука Беллами больше не покоилась на моем плече.

Страшно ли было открывать глаза? Да. Но я сделала это, гордо всматриваясь в шокирующие лица, облепившие меня повсюду.

— У меня не было другого выбора, Лорейн. Мне жаль.

— Нет! — взревела она не своим голосом, отдавая последние силы на то, чтобы воспротивиться мне, чтобы обнажить всю правду.

Я оставила ее в лесу не потому, что это был последний шанс сбежать из лап землян. Я оставила ее, чтобы мой секрет умер вместе с ней, чтобы я не пожалела о том, что спасла ее, когда она вонзит нож в мою спину первее.

— Ты оставила меня умирать, потому что я знаю, что ты скрываешь. Кларк была права во всем!

Лорейн вскинула голову, обращая внимание на маленький монитор, выгруженный в середину лагеря, на котором все еще изображалось лицо канцлера. Она направилась прямиком к нему, вытесняя меня из центра событий.

— Она уже навешала вам лапшу на уши? — яростно рявкнула Лорейн, указывая пальцем на меня. — Так знайте, что она паршивая лгунья.

Три.

— У нас была возможность сбежать оттуда вместе, но она намеренно вонзила клинок в мое бедро, а после сбежала, как последняя трусиха!

Два.

— И более того, я знаю, почему она не оставила меня в живых. Потому что я узнала ее секрет. Верно, Джордан?

Один.

— Она убила Уэллса Джаху!

Как бы я хотела, что бы хоть одно из этих проклятий никогда не сбывалось.Как бы я хотела закричать во всю глотку, разбить что-то, изрезать пальцы — почувствовать боль, яркую, будто взметнувшееся в небо пламя. Она бы на драгоценную секунду перекрыла внутреннюю агонию, лишившую меня сна и покоя.

Но все, что я могла себе позволить, молча стоять на негнущихся ногах. Тошнота, противно кислая, подкатывает к горлу и, кажется, зрение начинает плыть, от чего люди вокруг меня на долю секунды превратились в расплывчатые очертания.

Теперь они все знали. Секрет, который гноил изнутри, не желая заживать, был вырван из моего едва трепещущегося сердца и брошен к их ногам.

— Нет...

Тихий, надломленный голос Кларк донесся до меня сквозь противный звон в ушах. У меня никогда не было панических атак, и более того, я даже не представляла, как они выглядят, но в этот момент я была уверена, что меня настигла одна из них.

Я не решилась посмотреть в ее сторону, не решилась взглянуть в ее глаза, полные ужаса, отвращения и краха того хрупкого доверия, который оставался между нами.

— Будешь отрицать все и дальше, Джордан? — ядовито спросила у меня Лорейн, едва держась на ногах, но одержимая торжеством, который окутал ее с раскрытием утаиваемой правды. — Теперь все знают, кто ты на самом деле. Убийца!

Убийца.

Звучало даже хуже, чем "психопатка". Психопатов можно терпеть, можно держать их возле себя на значительной дистанции, а вот убийц — нет.

— Ты подставила Мерфи. —прошептала Октавия потерянным голосом. Она медленно кивала головой, будто бы заново перебирая в памяти все события того дня, которые, наконец, складывались в один цельный паззл. Все недостающие кусочки были найдены.

Я вдохнула, пытаясь втянуть в легкие побольше воздуха, которого стало остро не хватать.

С этого момента начался мой суд, и как бы мне не хотелось этого, но его концовка была для меня предрешена.

— Лорейн права. — четко и громко сказала я, заставляя свой голос звучать не жалко, а хотя бы на долю убедительно. — Я убила Уэллса.

— КАК ТЫ ПОСМЕЛА!

Кларк взорвалась моментально. Вмиг вся ее сдержанность, дипломатичность, доставшаяся ей от матери, испарилась, уступив место живым эмоциям, сдержать которые она не могла.

Она смирилась с гибелью своего друга, смирилась с тем, что его убил маленький, напуганный ребенок. Но не могла принять то, что убийство, на самом деле, совершил человек, которому она доверяла.

В два огромных, стремительных шага она настигла меня, набросившись на меня с кулаками.

Я даже не стала уворачиваться.

Ее сжатый кулак со всей силы врезался мне в переносицу. Раздался громкий, противный щелчок, и в глазах потемнело от вспышки белой, ослепляющей боли. Теплая, соленая кровь тут же хлынула мне в рот и на подбородок.

— Кларк! Успокойся!

Беллами тут же оказался между нами. И пока я инстинктивно прижимала ладонь к распухшему, пылающему носу, зажмуриваясь от боли, он схватил Кларк за руки, удерживая ее и не позволяя приблизиться ко мне вновь.

Его спина вновь оказалась для меня живым щитом, но когда я открыла глаза и столкнулась с его взглядом, то увидела лишь тяжелую, невыносимую муку. Беллами не мог позволить, чтобы мне навредили, но тем самым он вставал на мою сторону.

Сторону предателя и убийцы.

— Не заставляй меня успокаиваться! — выкрикнула Кларк, пытаясь вырваться. — Я была права с самого начала, но ты не поверил мне! Ты не верил мне до последнего!

— Я все знал. — признался Беллами, сокрушенно опустив голову. — Она рассказала мне об этом, пока ее держали на челноке.

Кларк тут же отшатнулась, будто Блейк ударил ее. Она вырвала свои руки из его ослабевшей хватки и отпрянула назад. Ее собственные руки обессиленно опустились вдоль тела.

— И ты просто...позволил ей выйти и рассказать эту...жалостливую историю? — неверяще произнесла она дрожащим голосом. — Ты стоял рядом со мной, зная о том, что она убила моего лучшего друга? Ты...ты...

Горькие слезы потекли по ее щекам, и когда Беллами потянулся к ее плечу, она грубо, с зримым отвращением отбила его руку, покачав головой.

— Прости, Кларк.

Мои извинения показались для меня же жалким, пустым куском грязи, но это было все, что я смогла произнести.

Извинений было не достаточно, чтобы вернуть Уэллса.

Кларк даже не взглянула в мою сторону. Ее отвращение было настолько сильным, что казалось, она отворачивалась от трупного запаха, а не от меня. И я полностью заслужила это.

— Ты стояла рядом со мной у его могилы... — Кларк смотрела в пустое пространство перед собой. — Ты поддерживала меня...я доверяла тебе, как своему другу. Зачем...зачем ты сделала это? Уэллс был ни в чем невиновен!

«Неужели нельзя было иначе? Может, был другой выход?»

Вопросы легки, как осыпающиеся снежинки, в отличие от ответственности за один-единственный выход. Единственно-верный.

— Я знаю...но у меня не было выбора.

— Аспид Джордан!

Из динамиков раздался низкий, полный сдерживаемой, кипящей ярости голос. Телониус Джаха. Я заставила себя обернуться к экрану.

— То, что вы сказали, является правдой? — каждое слово он произносит с ледяной, мертвой точностью. — Вы убили Уэллса Джаху?

Он даже не сказал "моего сына". Джаха пытался сохранить облик канцлера, человека закона, даже когда перед ним стоял убийца его ребенка. Убийца, которая рассказывала трагическую историю своей жизни, заставляя его проникнуться своей болью.

— Это правда. — на одном выдохе произнесла я, поскольку терять уже было нечего. — Шамуэй отправил меня на Землю в числе сотни, заключив со мной договор. Я должна была убить Уэллса, иначе он бы убил моего отца.

— Что...что еще ты сделала, черт возьми? — Кларк рассерженно шипит сквозь стиснутые зубы, борясь с яростным желанием ударить меня еще раз. — Почему Шарлотта взяла вину на себя?

Свой нос я перестала чувствовать и, кажется, говорила неразборчиво, но на это было уже плевать. Мой нос заживет, как заживали и все мои раны, но те ранения, которые я нанесла ударом под ребра Кларк, не заживут уже никогда.

Я не хотела вспоминать Шарлотту. Я забыла тот ее образ, когда я встретила ее впервые. Маленькая девочка, увязавшаяся за нами в лесу, прячась в пещере между нами, это стерлось из моей памяти навсегда. Я помнила лишь ту Шарлотту, которая лежала на грязной земле, и чье тело было переломано до невозможного.

— Шарлотта...она увидела меня в ту ночь. Мне пришлось соврать ей, и я сказала, что Уэллс и...канцлер, плохие люди.. Я не думала... я даже представить не могла, что все закончится так.

— Думать — это не твое, Джордан. — брезгливо бросила Рейвен, не глядя на меня.

Получилось так, что единственным плохим человеком — стала я.

И в этот раз у меня не нашлось смелости, чтобы бросить ей в ответ какую-то колкость.

— Но...ты была в палатке в ту ночь.. — вмешалась в разговор Октавия, в попытке найти оправдание этому ужасу. — Когда я проснулась, ты была со мной.

— Я убила его до того, как пришла к тебе. — призналась я, и когда мой взгляд упал на свои руки, вдруг почудилось, будто те были окрашены кровью. — Я украла нож у Мерфи и оставила его на месте убийства. Все сработало так, как нужно было Шамуэю.... Но я не знала, что Шарлотта возьмет вину на себя! Господи, я не хотела ее смерти. Я никогда не хотела этого!

— Ты смотрела на то, как Мерфи убивают... — голос Кларк дрогнул, но она нашла в себе силы продолжить. — И не сказала ни слова...

— Джона изгнали из лагеря только из-за нее! — Лорейн, несмотря на слабость, вставила свои слова с новой силой, подпитываясь всеобщим вниманием. Теперь она была жертвой обстоятельств, а не я. — Конечно, он был редкостным придурком, но ты...ты просто монстр! Убийца!

— Тот случай, в бункере...

Кларк на секунду закрыла глаза, собираясь с мыслями, с силой втискивая свою ярость и боль обратно внутрь, запирая их как можно крепче, чтобы те не вырвались наружу. Сейчас ей требовался холодный рассчет лидера.

— Ты хотела убить Беллами? Это тебе тоже приказали сделать?

Я тут же попыталась найти опору во взгляде Блейка, но он смотрел куда-то в сторону, на землю. Его челюсть была сжата так, что на скулах играли мышцы.

— Да... Шамуэй продолжил шантажировать меня. Он приказал убить Блейка. Я цеплялась за жизнь своего отца из последних сил...но я бы не стала убивать. Я даже подумать не могла о том, чтобы убить Беллами.

— Тогда почему ты занесла нож над его грудью? — в меня прилетел очередной вопрос от Кларк.

— На кону стояла жизнь моего отца...

— Аспид Джордан.

Голос канцлера Джахи вновь прозвучал с экрана, на котором уже раздавались помехи.

— Шамуэй действовал в одиночку? Или у него были сообщники?

— Я не знаю... —честно ответила я. — Я видела только его и несколько охранников, которые выводили меня из отсека.

— Да что с вами такое! — вновь отчаянно закричала Лорейн, теперь уже обращаясь к экрану. — Почему вы так разговариваете с ней? Она убила вашего сына, черт возьми! Убийца должна быть наказана! Немедленно!

И ее крик нашел отклик. Те люди, которые недавно смотрели на меня с сожалением, теперь не испытывали ко мне никакого сочувствия и жалости.

— Мы все совершали преступления в прошлом, но никто из нас не убивал своих! — закричал кто-то из толпы.

— Выбросим ее к землянам.— Долой убийцу.— Мы требуем правосудия.

И всем вдруг стало плевать на то, что каждый из них ненавидел Уэллса, что они стояли и смотрели за тем, как Мерфи безжалостно издевался над ним, каждый день пытаясь избить сына канцлера. Всем стало плевать, что они ненавидели и самого канцлера, что это он отправил их умирать на землю, и чьи правила погубили множество жизней.

Никто из присутствующих здесь людей не хотел стоять рядом с убийцей, которая однажды уже воткнула нож в спину своему же, и они выбрали другую сторону. Сторону закона, которая может наказать ту самую убийцу.

— Я прошу вас сохранять спокойствие. — устало произнес канцлер, однако, его голос, как и прежде, тут же утонул в хаосе.

Свозь этот нарастающий гул я услышала раненный голос Октавии.

— Так вот о чем ты имела ввиду, когда велела держаться подальше от тебя?

Я посмотрела на нее. В ее глазах, вопреки всему, не было ненависти, как у остальных, но была глубокая, всепоглощающая боль, от того, что ее оттолкнули.

— Я не хотела впутывать тебя в это. — прошептала я, и это была самая настоящая правда.

— Но то, что ты скрывала это от меня, вышло намного больнее.

Я кивнула, чувствуя, как внутри все окончательно опустело. Не осталось ни одной эмоции, ровно как и надежд.

— Беллами был прав, когда говорил мне не связываться с тобой. Я не научила тебя ничему хорошему. Только предательству.

— Не отталкивай меня, Аспид! Хотя бы сейчас.

Мой мозг отчаянно пытался вцепиться в ее слова как за спасательную шлюпку, что была закинуть слишком поздно, тонущий уже пошел на самое дно.

Но здравый смысл взял вверх. Я не могла позволить Октавии вариться в том же дерьме, что и я, не могла уступить ей место в этом горящем котле, чтобы она разделила его со мной. Ведь велика вероятность того, что мое наказание, которое сулило мне в скором времени, может настигнуть и Октавию.

— Посмотри на меня, О. Меня уже не спасти. Не нужно тонуть вместе со мной.

— Лорейн права.

Я услышала голос Кларк.

— Канцлер Джаха, вам необходимо вынести приговор. Аспид должна ответить за то, что сделала.

Решение нашего лидера явно не понравилось Октавии, потому как выскочила перед лицом Гриффин, активно жестикулируя руками в гневе.

— Мы находимся на земле! Законы Ковчега здесь не действуют! У вас нет права судить ее по тем правилам.

— Канцлер сам решит, каким образом он вынесет наказание! — выкрикнула Лорейн, цепляясь за очередной шанс увидеть правосудие своими глазами.

Я понимала ее. Ни один человек в здравом уме не выступит за защиту того, кто пытался его убить.

— Вы серьезно доверитесь человеку, который отправил вас умирать на землю? — парировала Октавия, сузив свои темные глаза, окидывая взглядом толпу, будто пытаясь достучаться до каждого из них, надавив на самое больное.

Отправление на землю.

Лорейн заскрежетала зубами от бессильной ярости.

— Тогда мы вынесем наказание сами! Здесь и сейчас!

Но едва она сделала несколько шагов в мою сторону, Октавия настигла ее в два больших рывка, схватила за плечо и оттянула в сторону. Едва Лорейн успела замахнуться на неё, как младшая Блейк встала в боевую стойку, полностью скопированную с моей.

Что ж, что-то полезное я все-таки смогла ей дать. Умение постоять за себя в любой момент.

— Подойдёшь ещё ближе, и увидишь, что будет,

— Прекрати защищать свою подружку-убийцу! — взвизгнула Лорейн и ее голос показался мне необычайно противным. — Она виновна в смерти человека! В смерти одного из нас!

— Думаешь, ты — святая? — Октавия тут же отбила ее словесное нападение. — За что Тея отправили в тюрьму? Расскажи нам!

— Ну уж точно не за убийство. — прошипела Лорейн.

— Мы можем изгнать ее из лагеря. Как это сделали с Мёрфи. Пусть выживает в одиночку, это будет справедливо.

Вдруг громко, четко и уверенно произнес Беллами Блейк, так что даже Лорейн опешила.

Беллами посмотрел, на Кларк, на Октавию, на Лорейн, на всех присутствующих здесь, предлагая единственный, по его мнению, выход, который мог предотвратить немедленную расправу надо мной.

Я поймала его взгляд и едва заметно кивнула. В его предложении вовсе не было милости. Беллами холодно оценил ситуацию и предпринял попытку дать мне шанс, которого я не заслуживала. Мне нечего было предложить в свое оправдание. Любое их решение было бы справедливым для меня.

— Изгнать? — Лорейн издала истерический, нервный смешок. — Каков шанс, что она не вернется назад? Или не примкнет к землянам, и они снесут наш лагерь к чертям? Она не должна жить!

— Я попрошу всех успокоиться!

Канцлер Джаха попытался взять контроль над стуацией, но другое дело, если бы он стоял перед нами, а когда до нас доносился лишь его голос, никому не было дела до этого.

Лагерь не желал утихать. Сторонники изгнания, сторонники казни и прощения готовы были сойтись в схватке прямо здесь.

— ТИШИНА!

Голос канцлера, на этот раз, прозвучал громче и грубее обычного. Звук был таким резким и неожиданным, что все действительно заперли, поворачиваясь к экрану.

Меня вдруг затрясло. Сначала мелкая, едва заметная дрожь в кончиках пальцев, а затем волна леденящего, неконтролируемого озноба накрыла меня с ног до головы. Тело вышло из повиновения: ноги подкашивались, руки тряслись, а челюсти смыкались с бесполезной попытке сдержать стук зубов.

Меня охватила самая настоящая паника.

Мне казалось, что я была готова к любому исходу. Но я лгала самой себе. На деле оказалось, что никакая стальная выучка отца не могла подготовить меня к этому противному ощущению, когда земля уходит из под ног.

— Аспид, выйди вперед. Я хочу, чтобы вы внимательно услышали то, что я вам скажу.

Я кивнула и вернулась поближе к экрану. Теперь ничто не отделяло меня от взгляда канцлера, из-за которого мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Мне жаль, что твоя жизнь сложилась именно так. К сожалению, канцлер, который стоял у власти в то время, поступил неподобающим образом. Грехи родителей не должны касаться их детей, но я уже не вправе изменить то, что совершено. Но я обещаю, что мы приложим все усилия, чтобы найти твоего отца. Его наказание будет отменено, а сам он будет помещен в хорошие условия.

Я не могла поверить, что он говорит со мной об этом. Что он поклялся убийце его сына вернуть отца живым. Это было просто немыслимо.

Пожалуй, именно в этот момент я поняла, насколько большим было сердце канцлера Джахи, и насколько сильно было его великодушие.

— Спасибо. — тихо произнесла я.

— Теперь о другом.

На пару минут в лагере повисла гробовая тишина. Все ждали моего наказание. Я же, уже знала, каким оно для меня будет.

— Аспид Джордан, вы обвиняетесь в умышленном убийстве Уэллса Джахи, в лжесвидетельстве, повлекшем изгнание невиновного, и в действиях, приведших к смерти ребенка, а так же, в покушении на убийство.

По законам Ковчега за эти преступления полагается смертная казнь посредством выброса в космос.

Мы не можем исполнить этот приговор так, как предписывает нам закон. Но мы можем исполнить его суть.

Как канцлер Ковчега, я приговариваю вас к смерти.

Приговор будет приведен в исполнение немедленно.

"Немедленно".

Все внутри меня оборвалось и ушло в ледяную, оглушающую пустоту. Озноб прекратился, и паника остановилась. Во мне осталось лишь странное, беззвучное спокойствие. Мне даже не было страшно, только бесконечно, невыразимо грустно.

— НЕТ!

Крик Октавии оглушил меня. Он был полон такой боли, чистой, безумной, что мое сердце вновь сжалось, хотя, казалось, что от него уже ничего не осталось.

Однако, ее крик уже потонул во всеобщем шуме голосов. Одни кричали в поддержку приговора, другие находились в шоке, ведь за их преступления они были отравлены на землю, но были живы. А меня собираются убить.

— НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЕ! НЕ СМЕЙТЕ ТРОГАТЬ ЕЕ!

Октавия рванулась вперед, как дикий, разьяренный зверь, сметая тех, кто пытался ее удержать, несмотря на то, что многие были крупнее и сильнее ее. Она пыталась пробиться ко мне сквозь стену рук, и в глазах ее читался животных страх потери.

Кларк Гриффин застыла, подобно статуе, будто на неё посмотрела сама Медуза Горгона. Приговор канцлера поверг ее в глубочайший конфликт. С одной стороны — справедливость для Уэллса, покойного друга, но с другой — леденящий душу ужас от осознания того, что сейчас на ее глазах совершится убийство.

Расколовшаяся толпа продолжала бушевать. Часть ее, ведомая страхом и гневном, ревела в поддержку приговора канцлера.

— Смерть убийце!— Канцер прав!

Другая же часть кричала в ужасе совсем противоположные слова.

— Мы не на Ковчеге!— Остановите это!

Началась потасовка. Кто-то пытался прорваться ко мне, чтобы исполнить приговор своими руками, другие же пытались помешать им.

— Джаспер! Монти! Хоть кто-то! Сделайте что-нибудь!

Отчаянный голос Октавии взлетел над общим гулом голосов, а сама она металась из стороны в сторону, пытаясь найти поддержку, но видела лишь ожесточенные или растерянные лица.

— Никому не подходить!

Дикий рев Беллами сотряс толпу, прозвучав как самый настоящий гром среди ясного неба. Он встал передо мной живым щитом, широко расставив руки, чтобы не позволить никому дотронуться до меня.

Подростки, чьи лица исказила ненависть и праведный гнев, норовили протиснуться сквозь его защиту, тянули свои руки, чтобы схватить меня, уничтожить, разорвать.

Некоторых он отталкивал грудью, других, особо рьяных, отправлял в нокаут коротким, жестким ударом кулака. Но на место сбитых тут же накатывали новые.

Теперь я увидела, что такое — настоящее безумие.

Мои колени, наконец, предали меня окончательно, и я рухнула на грязную землю, больно ударившись коленями и ладонями.

В поле моего затуманенного зрения попала сцена у экрана. Октавия что-то яростно кричала Джасперу, который уже подобрался к передатчикам и, похоже, намеревался выдернуть провода, чтобы лицо канцлера исчезло.

Но Рейвен, стоявшая неподалеку, не позволила ему это сделать, отпихнув Джаспера одним резким, точным движением.

Если изображение канцлера пропадёт сейчас, лагерь погрузится не просто в хаос, а в самую настоящую кровавую бойню.

— Аспид! — голос Октавии пробрался ко мне сквозь шум, и через секунду она уже была рядом, опустившись на колени. Ее руки сгребли меня, Октавия прижала мою голову к своему плечу, закрывая собой от летящих в меня камней. — Ты должна бежать слышишь? Сейчас!

Но я лишь слабо покачала головой, уткнувшись в ткань ее куртки. Во мне не осталось сил даже на слезы, осталась лишь пустота и оглушение от того, как быстро разрушился мой мир.

— Не будь идиоткой, черт возьми! — она яростно встряхнула меня за плечи, заставляя поднять голову. — Ты хоть понимаешь, что они убьют тебя?

— Я заслужила это.

Это были слова отчаявшегося человека, и хоть отец учил меня никогда не сдаваться, на этот раз я не последовала его урокам.

— Хрена с два! — Октавия в отчаянии ударила кулаком землю. — Господи, просто встань и беги! Беги в лес, к Линкольну, он укроет тебя. Им не хватит смелости сунуться к нему!

— Нет...

Это было всё, что я могла выжать из себя.

Бежать? Куда? И зачем?

Это был конец моего пути.

— Беллами! — Октавия закричала, пытаясь найти взглядом своего брата, который утонул в толпе. — Скажи ей! Ты не сможешь просто стоять и смотреть! Ты не можешь позволить ей умереть!

Беллами, отбивающий очередного нападавшего, на миг обернулся. Его взгляд, полный дикой боли и ярости, столкнулся с моим, однако, он не успел ничего сказать.

Какой-то парень, воспользовавшись его ненадолго отвлеченностью, нанес подлый удар с боку. Кулак со всей силы врезался в ребра Беллами.

И тогда что-то в нем окончательно сорвалось с петли предохранителя.

Он даже не пошатнулся, лишь медленно повернул голову к нападавшему. Его лицо исказила первобытная, убийственная ярость. Он двинулся вперёд, и его рука стремительно, с силой вцепилась в воротник куртки парня. Он приподнял его, будто тот не весил ничего, и встряхнул так, что у того затрещали позвонки.

— Ещё раз ударишь меня. — прорычал Беллами. — И я убью тебя нахрен.

— Успокойтесь! Прошу вас!

Тихий голос Кларк Гриффин пытался пробраться сквозь орущих людей, но это было просто бесполезно. Она ничего не могла сделать.

— Прекратите это! Сейчас же!

Голос канцлера раздался необычайно громко. Похоже, что Рейвен добралась до передатчика и выкрутила громкость на максимум.

Толпа тут же замерла.

— Да, пора это прекратить.

Послышался щелчок затвора пистолета.

Когда я подняла голову, то увидела, как Лорейн стоит напротив меня, держа в окровавленных руках пистолет, направленный прямиком на меня.

Она выхватила оружие из-за пояса Беллами в ходе суматохи. Это было умно.

Я бы поступила так же.

— Убери пистолет. — заревел Беллами, делая шаг навстречу Лорейн.

Но та даже не дрогнула. Она лишь плавно, почти небрежно, перевела дуло пистолета с меня на него.

— Даже не вздумай.

Толпа инстинктивно отступила, и вскоре в так называемом круге осталась лишь я, Октавия, которая стояла подле меня, Лорейн, держащая пистолет в своих руках, и Беллами.

— Лорейн. Вам следует опустить оружие. — прозвучал голос канцлера.

— Ну уж нет. — она качнула головой и ядовитая улыбка слетела с ее пересохших губ. — Вы сами озвучили приговор. Я вызываюсь добровольцем, чтобы его исполнить.

— Лорейн, я понимаю вашу боль. — медленно проговорил Джаха, поднимая руки вверх в качестве успокоения. — Но передача полномочий палача пострадавшей стороне...это не правосудие, а линчевание.

— А кому тогда? Поручим это нашей благородной Кларк? Думаете, она сможет?

Все взгляды устремились на Кларк, которая стояла бледная, как сама смерть.

— Просто отдай мне пистолет. — собравшись с силами, произнесла она. — И я решу, что мы будем делать. Как лидер.

— Лорейн.

Под давлением канцлера, та, все же сдалась.

— Ладно. — сквозь зубы процедила она. — Хорошо.

Она сделала неуверенный шаг к Кларк и вложила в ее руку пистолет.

— Кларк! Послушай! — тут же вырвалась вперед Октавия, увидев новый шанс прекратить все это. — Посмотри вокруг! Это же самый настоящий цирк! Никто не заслуживает того, чтобы прямо перед ним решали, кто выстрелит. Это же не правосудие...

— Если бы она убила твоего брата. — холодно произнесла Кларк. — Ты бы говорила тоже самое?

Октавия повернулась к ней и от столь резкого движения Кларк инстинктивно отпрянула.

— Знаешь что? Мой брат сделал тоже самое ради меня. И черт возьми, если бы я оказалась на месте Аспид, и на кону стояла жизнь моего брата, то, знаешь, я бы тоже убила. Я бы убила кого угодно ради него. Так что можешь убить и меня заодно. Давай же, ну!

Кларк медленно подняла руку, держа пистолет перед собой. Ее взгляд скользнул по мне, по моему распухшему от удара носу, по крови на губах, подбородке.

— Я сделаю это.

Мир вокруг меня замер, схлопнулся, сжавшись до размеров хриплого, надломленного голоса Беллами Блейка.

Он направился Кларк и вытянул руку вперёд, уставившись на неё в ожидании.

— Я не позволю, чтобы в неё выстрелил кто-то другой. — сокрушенно покачав головой, произнес Беллами. — И если за совершенное она должна умереть, то пусть от моей руки.

— Правильно, Блейк. — не удержавшись, съехидничала Лорейн. — Ты уже стрелял в канцлера. Так что для тебя это не ново.

— Лорейн. Замолчи. — грубо, сквозь зубы, оборвала ее Кларк, повернувшись к мерцающему экрану. — Ваше решение все ещё в силе?

Канцлер молчал с минуты.

Право признать, я хотела, чтобы он передумал, но надеяться на это было слишком жалко. Я знала, на что иду, когда перерезала горло Уэллсу.

— Мое решение не изменилось.

Кларк лишь кивнула, и ее взгляд вновь обратился к Беллами.

— Если у тебя хватит на это решимости...то я доверю это тебе. Так будет...правильно.

Она разжала руку и пистолет мягко опустился на ладонь Беллами.

— Спасибо, Кларк. — прошептал он.

— Боже мой, что вы делаете...

Сокрушенный стон вылетел из уст Октавии. Слёзы текли по ее лицу безостановочно, оставляя чистые полосы на запыленной коже. Она больше не пыталась бороться, только стояла, сгорбившись, смотря на то, как ее собственный брат собирается убить ее подругу.

Беллами не смотрел ни на кого, пока направлялся ко мне.

Я нашла в себе силы встать. Колени тут же задрожали, но я выпрямилась, собирая с земли остатки моей гордости. Я посмотрела в его глаза — в эти знакомые, глубокие глаза, в которых бушевала целая вселенная боли.

По крайней мере, это будет его рука. Его выбор. Не безликой толпы, не Кларк и не Лорейн.

Это будет он. Мой Беллами.

— Однажды... — мой голос прозвучал хрипло, и мне пришлось прокашляться, прежде чем заговорить вновь. — Я сказала тебе, что ты плохой человек, потому что увидела в твоих руках пистолет. Что ж, похоже, что плохим человеком все это время была я.

Беллами покачал головой и я заметила, как его глаза наполнились слезами, которые он всячески пытался сдержать.

— Я не хочу, чтобы все закончилось так.

Я понимающе кивнула. Мне хотелось прикоснуться к нему, дотронуться до его руки, сильного плеча, на которое опиралась миллионы раз, когда мне нужна была поддержка. Я хотела провести рукой по его непослушным, вьющимся волосам, и ласково огладить его щеку, покрытую едва заметной щетиной.

Мне хотелось так много сделать, и так много сказать человеку, которого я невзлюбила с самого первого дня, и который стал для меня чем-то большим в последние дни. В мои последние дни.

Но я ничего не могла сделать.

— Они все правы. Я должна понести наказание.

— Ты просто жертва чертовых обстоятельств. Если бы твоя жизнь сложилась иначе, ты бы...

— Но я сделала это, Беллами. — мягко, но неумолимо, перебила его я. — Не может быть ничего «другого». Я пошла единственным для себя путём.

И я вдруг решилась. Я подошла к нему и сжала его руку, ту, в которой находился пистолет. Я почувствовала разительный контраст холодного металла и его тёплой руки. Его пальцы под моим прикосновением предательски дрогнули.

— Пожалуйста, давай просто закончим это.

Беллами сжал губы в тонкую полоску, едва сдерживаясь от того, чтобы не заплакать. Он накрыл мою руку своей, свободной рукой, сжимая ее так крепко, будто боясь, что я могу исчезнуть прямо сейчас. Он пытался удержать меня здесь, с ним.

— Я не знаю, смогу ли... — прошептал он так тихо, чтобы никто, кроме меня не услышал этой горькой правды.

Стрелять в канцлера — одно, но выстрелить в любимого человека, это было выше его сил.

— Если это не сделаешь ты, это сделает кто-то другой. — сказала я так же тихо, с странным, почти неземным спокойствием. — В конечном итоге, все...конечно.

Я чувствовала, как под моими пальцами бьется пульс на его запястье — частый, неровный. Я медленно опустила свою руку, освобождая его. Освобождая от своего прикосновения, от последней связи, которая могла его остановить.

Беллами сделал глубокий, сдавленный вздох и его плечи вздрогнули. Он поднял пистолет и чёрное дуло смотрело прямиком в меня. Его рука дрожала, но он зажал ее второй рукой, пытаясь придать ей устойчивость.

В нем было только прощание и бесконечная скорбь.

Я в последний раз улыбнулась ему. Не широко, не радостно, но той самой чуть кривой, ироничной улыбкой, которую он видел так часто.

И закрыла глаза.

Но выстрела не последовало.

Внутри все сжалось в болезненный ком. Я продержала глаза ещё какое-то время закрытыми, молясь, чтобы все закончилось именно сейчас, поскольку болезненные тиски вокруг сердца более нельзя было терпеть. А затем, все же, набравшись смелости, я открыла глаза.

Беллами рыдал. Не всхлипывал, а именно рыдал. Рука, в которой он держал пистолет, тряслась от тех беззвучных рыданий, которые сотрясали его тело. Он посмотрел на меня сквозь слёзы, что стояли в его глазах, и помотал головой.

— Я не могу убить тебя.

И тогда я аккуратно взяла его руку с пистолетом, ободряюще улыбнулась ему и самолично наставила холодное оружие на себя, прислонившись к нему лбом.

Мой палец нащупал курок.

— Я могу помочь тебе.

Где-то, словно вдалеке, я услышала дикий крик Октавии. Он доломал меня окончательно, хоть я и без того была просто глупой, тряпичной игрушкой, у которой безжалостно вырвали руки и ноги, да только голова осталась висеть на тоненькой нити. Этот крик оборвал и ее.

— Может, мы встретимся снова...

Прошептал Беллами, ласково, в последний раз, дотрагиваясь до моей щеки, стирая слёзы, которые я уже не чувствовала.

Я наклонила голову, прижимаясь щекой к его руке, к этой последней точке опоры в рушащемся мире.

— Может, мы встретимся вновь.

Когда я почувствовала, как пальцы Беллами обхватывают мои, покоящиеся на курке пистолета, я опустила руки.

— Стреляй.

Твёрдо произнесла я.

Прошли секунды, пробежала минута и пролетели ещё бесконечные, длинные минуты.

А затем все произошло довольно быстро.

Я даже не успела понять, что именно случилось, и почему я сделала это. Я ведь была готова к своей смерти, я приняла ее, я смирилась с этим.

Но когда губы Беллами, соленые от слез, коснулись моих губ, впиваясь в них так крепко, что я на миг опешила, я вдруг все поняла.

— Я люблю тебя, Аспид. Беги, пожалуйста, беги.

Прошептал мне Беллами, отстраняясь от меня.

Затем, прозвучал выстрел.

Нашёл ли он свою цель или был пущен в воздух, для устрашения народа, я уже не знала.

Потому что я бежала. Бежала, на сколько хватало мне сил.