Часть 22. Признание

Хочу обратить ваше внимание, что данная часть будет написана от первого лица и, надеюсь, это не помешает вашему прочтению. 

Раньше челнок казался для меня чем-то вроде укрытия. Железные стены, поцарапанные от слишком жесткого столкновения с землей, не несли в себе никакого света, поскольку окон на втором этаже не было, но это было для меня лишь плюсом.Челнок служил для меня успокоением, местом силы, где я могла почувствовать себя...дома?Был ли у меня вообще дом?Почти всю свою жизнь я прожила в заточении, и местом для развлечений служили лишь бесконечные тёмные лабиринты заброшенного отсека, по которым я слонялась едва ли не каждый день, и вскоре безошибочно определяла в какой поворот нужно свернуть, чтобы добраться до укромной мастерской отца. Он сидел там постоянно, занимаясь разборкой старого хлама, что оставили после себя механики, когда-то работавшие здесь.Мне нравилось представлять как это место выглядело, до того, как его забросили. Сотни человек, возможно, занимались своей работой: наблюдали за службами обеспечения жизнедеятельности ковчега, чинили старое и создавали что-то новое, что облегчило бы жизнь людей на этом огромном космическом корабле.Но после аварии на старом контуре фильтрации, когда один из молодых техников снял защитные блоки ради ускорения проверки, из-за чего произошёл перегрев плазменного ядра и выброс токсичного пара, этот отсек запечатали навсегда.И от былых времен остались лишь воспоминания, постигнуть которые мне никогда не удавалось. Лишь запах машинного масла напоминал о том, что этот отсек когда-то не был пустым.Отец всегда грезил о земле, и в детстве я поддавалась его вечным надеждам, позволяя им проникнуть в мое сердце, от чего по ночам мне часто снились фантастические сны о том, где я стою на краю обрыва, и вдалеке вижу прекрасную планету.Земля.Но когда я прибыла сюда вместе с сотней преступников, все мои фантазии разбились в пух и прах.Я никогда не разговаривала ни с кем, кроме отца, и не думала, что это окажется так тяжело. Найти свое место в этом сумасшедшем обществе из потерянных подростков, каждый из которых смотрит на тебя свысока, считая себя лучше других.Но что-то сделать мне все же удалось.

Найти друга, соратника, капитана и....любовь.Однако, теперь, когда я вновь оказалась одна на втором этаже челнока, я больше не испытываю прежних чувств.Теперь я здесь в качестве пленника.Меня привели к тому месту, где пытали Линкольна. Тёмные пятна на полу когда-то были кровью, что капала тяжелыми каплями с израненного лица землянина. На моих руках не было тяжелых оков, но запястья прочно окутывала веревка, и каждое движение отзывалось режущей болью.Те парни, что скрутили меня и заперли на челноке, казалось, совсем не испытывали ко мне ни малейшей жалости. Все произошло ровно в точности, как с Мёрфи. Некоторым преступниками здесь было все равно, кого бояться, кем восхищаться и кого ненавидеть.Как все крутило изменилось в один жалкий момент.Проблема тех людей, что спустились не землю, была в том, что все они слишком ведомы. Оказавшись одни на этой планете, растеряны и оголенные перед природой, они решили пойти по простому пути — следовать за тем, кто духом был немного сильнее их.И в числе лидеров оказалась Кларк Гриффин.Но я не могу винить ее в том, что она сделала. Хитрый ход, Кларк, таить в себе подозрения и дать им шанс вырваться наружу, подкрепленными сухими, но неоспоримыми фактами, добытыми из недров Ковчега. Я могла бы доверить свою просьбу кому угодно, кто хоть немного разбирался в связи, установленной Рейвен. Но выбрала Кларк, положившись на слепую удачу.И она подвела меня, загнав в тёмный, мрачный угол, из которого мне уже нельзя было выбраться.Начала распутываться та красная нить, что связывала мою тайну одну за другой, начиная с казни моей семьи и заканчивая приказами, поступившие от манипулятора и фанатика, что оправдывал любые жестокости «во благо» своего народа, играя на страхе и вере.Но если посмотреть на это со стороны, неужели я чем-либо отличаюсь от этого человека? Ведь я поступала так же, как и он — убивала «во благо» своей семьи, вернее той малой частицы, которая от неё осталась.Так чем же я лучше его?Может, я и заслуживаю того, что меня ждёт. Как только на Ковчеге начнут поднимать информацию обо мне и моем отце, я уверена, они дойдут до того места, в котором обнаружат моего отца. И хоть я была уверена в том, что он не расколется под грозным взглядом канцлера, но тот человек, который все это время отдавал мне приказы, был определенно на это способен.Он не был важной шишкой на корабле, лишь создавал жалкую иллюзию власти. Я знаю, за его спиной стоят люди гораздо более могущественнее и опаснее, и они явно не побрезгуют замарать свои руки, чтобы избавиться от уже неудобного для них человека.Я осмотрела мрачное помещение челнока, и по телу пробежала мелкая, противная дрожь. Был ли это озноб, от внезапно свалившейся на меня простуды, либо страх, который медленно, но верно растекался по моему телу, выяснить мне не удалось.Я слабо дернула руками, и нежная кожа тут же встретилась с грубоватой, колющейся веревкой. Поблизости не было ничего, что помогло бы мне избавиться от неё, ведь кинжалы у меня забрали те парни, а перспектива тереть веревку несколько часов о металлическую конструкцию рядом, не обнадеживала.Да и в конце концов, головная боль так сильно давила на виски и глаза, что не хотелось ничего другого, кроме как разреветься и упасть без сил.Мне вспомнилось мое детство. Должна признать, я никогда не обладала сильным иммунитетом, и то, что в заброшенном отсеке нередко было холодно, поскольку его обслуживание давно прекратили и сам воздух был пропитан сыростью, лишь ухудшало мое положение. Помню, как в очередной из приступов болезни, когда уши пронзала неимоверная боль и по голове будто стучали сотни маленьких молотков, я пришла в мастерскую к отцу. Тогда я позволила себе упасть в его объятия и взвыть горькими слезами, хныча о том, что я устала. Тогда отец ласково обхватил мой подбородок и утер мои слёзы, но его слова ясно дали мне понять о том, что я не должна показывать свою слабость. Даже ему.

С тех пор, я так и делала. Ни одна, даже маленькая крокодилья слеза не спустилась по моей щеке, даже когда было по-настоящему больно. Потому что я знала: никто не сможет меня пожалеть.И все, что мне оставалось делать, это ждать. И странно, как простое слово может ломать изнутри. Я могла бы справиться с болью, страхом, с чужой кровью на руках — но не с этим. Не с неизвестностью, которая давит на грудь, будто сама ожидает наказания вместе со мной.Но я ждала. Пока этот злополучный люк на втором этаже челнока откроется, издав мерзкий, скрипучий звук, и сюда кто-то зайдет.Будет ли это Кларк?Та беловолосая храбрая девушка, на чьи плечи легла тяжесть целого мира. Та, кто все время пыталась склеить из пепла то, что было давным-давно разрушено и, казалось, не подлежало восстановлению. В ней было слишком много света для этого места и, возможно, именно поэтому я не могла смотреть на неё без боли.Кларк Гриффин была первой, кто доверился мне, кто поверил в меня, когда все остальные бросали косые взгляды в мою спину. С самого первого дня она увидела во мне нечто большее, чем незнакомку, размахивающую клинками и, признаюсь, ее доверчивость отравила мое сердце. Когда я совершила то, о чем до сих пор горько сожалею. Я не должна была смотреть ей в глаза и выражать сожаления о том, что ее лучшего друга больше нет. Потому что это я убила его.И я продолжала смотреть ей в глаза, улыбаться, сочувствовать, дружески похлопывать по плечу и рассчитывать на ее помощь, когда боевые ранения заживать не хотели, а Кларк была единственной, кто мог мне помочь.И это убивало меня. Каждый чертов день на этой чертовой планете.Я закрыла глаза, плотно сжав веки. Меня тошнило от одной мысли о том, что когда Кларк узнает, кто убил ее друга, и найдёт в себе силы посмотреть в мои глаза, то я лишь увижу в них дикую, жгучую боль, которая уже никогда не зарастет.Кларк всегда будет видеть во мне убийцу. И на ее месте я бы никогда не простила себя.В голове всплыли надрывные и отчаянные просьбы Октавии все объяснить.Я видела, как она мечется от своего брата ко мне, и как она отталкивает одного родного человека, чтобы броситься к другому.Но в глубине души я знала, что не заслуживаю ее. Не заслуживаю доверия, той теплой улыбки, которой она обезоруживала меня каждый раз. Того напора, когда она пыталась вытащить меня из уныния и показать, как прекрасен может быть этот мир, когда рядом есть человек, который готов пойти на край света, лишь бы стоять за твоей спиной. Я не заслуживала ее секретов, которые она шептала мне на ухо, и которые она не доверила бы никому, даже своему брату.Я не заслуживала ее, потому что лгала ей, как и всем остальным. Хоть и понимала, что Октавия — девушка, что с детства боролась за свое место под солнцем, будучи запертой под полом, поняла бы меня.Я могла ей довериться, могла рассказать все. Она бы не стала спрашивать и не стала утешать. Просто встала бы в проеме палатки, уперлась в меня взглядом и на секунду задумалась, чтобы выдать: «И что мы будем делать?»Но не стала.Иногда мне казалось, что мы с ней похожи больше, чем хочется признавать. Мы обе знали, какого это — жить, когда твое прошлое шепчет тебе в затылок и ходит за тобой по пятам, не отпуская.Может, именно поэтому я боялась увидеть ее первой.Но затем я вдруг поняла. Вовсе не Кларк, и не Октавия вселяли во мне страх.Это был Беллами.Я помню, как он стоял передо мной, с тем самым взглядом, который будто умел прожигать насквозь ту самую невидимую дыру, которая потом ещё долго напоминала о себе. В нем всегда было больше ярости, чем слов, но я научилась различать ее оттенки: когда он зол, когда боится и...когда разочарован.Тот момент я запомнила до мелочей. Как его рука сжалась в кулак, как мышцы на челюсти дрогнули, как он смотрел на меня, будто пытаясь найти хоть крупицу прежнего доверия.Но, похоже, что его не осталось.

Мысль о том, что люк откроется и сюда зайдет он, была острее любого ножа и жгла изнутри сильнее той лихорадки, что напала на меня. Я слабо помотала головой, пытаясь отогнать образ того Беллами, которого я увидела в последний раз. Но он был навязчив и реален, как стук собственного сердца в ушах.

Если он войдет первым...

Сначала я увижу его силуэт, высокий, несгибаемый. Тот самый, что когда-то означал для меня лишь безопасность, возможность спрятаться за его широкой спиной от всего мира, что был так зол ко мне.

А сейчас его силуэт означал бы суд, как тогда, в первый день на земле, когда мы сидели друг напротив друга на этом же этаже, играя в плохого копа и человека, который нагло врал ему, не боясь правосудия.

Я боялась увидеть его глаза. Боялась, что увижу в них не гнев, а лишь пустоту. Ту самую, что остается на месте чего-то разрушенного. Я боялась, что он посмотрит на меня не с любовью, страстью или доверием.

А как на незнакомку, чью историю жизни он никогда не знал.

Мысль о его возможном приходе буквально парализовала.

И я разрывалась между желанием увидеть его лицо — любое, даже искаженное презрением, лишь бы увидеть, — и животным страхом перед этим моментом. Мое предательство отняло у меня все, но пока Беллами не вошёл сюда, пока я не увижу его глаза, оставался призрачный шанс, что в его голове я все еще та, кем была.

Как только он переступит через порог, этот призрак умрет.

Я сжалась в комок, прижимая ноги к груди, насколько это позволяло мое жалкое положение. Простуда пожирала остатки сил, оставляя лишь хрупкую и лихорадочную ясность: я не смогу вынести его взгляд. Ни гневный, ни пустой, ни полный жалости.

И поэтому, когда мой слух улавливал любой шорох снаружи или на первом этаже, мое сердце замирало, разрываясь между мольбой: «Только не он...пусть это будет кто угодно, но не он» — и тихим, предательский шепотом: «Пусть это будет он. Пусть этот ад закончится.»

***

Первой зашла Кларк.Я нехотя подняла голову наверх, во-первых из-за того, что уже проваливалась в сон от невозможности находиться в сознании, а во-вторых, потому что все ещё боялась посмотреть кому-либо в глаза.Кларк осторожно опустила дверь люка и взмахнула копной грязных белокурых волос, прежде чем выпрямиться во весь рост и подойти ко мне. Не близко, конечно же, Кларк как никто другой знала, на что я способна, поэтому предпочла держаться от меня на расстоянии, хоть и видела, что мои руки все ещё связаны.Я молча смотрела на неё исподлобья, потому как глаза уже не открывались широко, и ждала, пока она произнесет хоть слово.Но Кларк молчала, лишь окидывая меня долгим, пронзительным взглядом, смысла которого я не смогла понять. Но одно знала точно — она больше не доверяла мне, как раньше.И вдруг она сделала несколько шагов навстречу ко мне, выуживая что-то из кармана потрепанной грязной куртки. От этого я невольно дернулась. Я не знала мотивов Кларк и не могла предугадать ход событий. Может, она уже узнала то, о чем никогда не должна была узнать? И захотела разобраться со мной сама, без лишних глаз.Но спустя пару секунд я увидела у неё в руках маленьких пузырек со странной жидкостью внутри. Кларк проследила за моим напряженным взглядом и помахала им перед моими глазами.— Это Эхинацея. — черствым голосом произнесла Кларк, и я не сразу разобрала, о чем идёт речь. — Отвар из корня повышает иммунитет и помогает от простуды.Кратко пояснила она, увидев мое замешательство.— Собралась мне помочь? — я прокашлялась, прежде чем спросить, и вместе с этим из моего рта вылетели тихие хрипы.Кларк покачала головой и свела брови к переносице.— Разве я похожа на монстра? — в ее голосе проскользнул недовольный тон. — Я не могу позволить, чтобы кто-то в лагере умер от простуды, которая перерастает в осложнения, если ее не лечить.Я позволила себе усмехнуться уголком рта и облизнула пересохшие губы. Кларк была бы не Кларк, если бы не ринулась помогать даже самым отчаянным и неисправимым плохишам. Могла ли я сойти за одного из них?— Ты слишком добрая. — я покачала головой и поморщилась от той боли, что уже несколько часов давила на виски. — Люди начнут пользоваться этим.— Я знаю. — обреченно выдохнула Кларк и я видела, как тяжело ей дается разговор со мной. — Даже когда Мёрфи хотели повесить, я была готова ринуться ему на помощь, хоть на тот момент и думала, что он был виновен в смерти...моего друга.Кларк запнулась на последнем слове, и в ее глазах я увидела невосполнимую утрату, горечь и боль, которую нельзя было заглушить ничем. Она даже не смогла произнести его имя вслух, и мне было больно думать о том, что это я виновна в этом.Но я не могла признаться в содеянном.— В конечном счете, он оказался невиновным. — я смогла произнести лишь это, чувствуя, как по щекам расползается жар, но уже совсем не от того, что температура медленно, но верно, ползла вверх. Мне было стыдно говорить об этом.Кларк на секунду прикрыла глаза, будто вспоминая события минувшего временем, и поморщилась.— Никто не мог подумать, что Шарлотта украдет его нож и сможет...сделать это.Между нами повисла тишина. Кларк, очевидно, оплакивала в мыслях маленькую девочку, на чью долю слишком рано выпали страдания, и я думала о том же.Перед глазами пронеслась та ночь, когда я спускалась по отвесному склону, чтобы добраться до ее маленького поломанного тела. Чтобы посмотреть в глаза, в которых больше никогда не зажжется яркий свет.— Она была ещё ребёнком... — тихо продолжила Кларк, не смотря на меня. — И ей было страшнее всего.— Страх делает с людьми необъяснимые вещи. — так же тихо прошептала я и замолчала, больше не желая предаваться воспоминаниям и видеть перед своими глазами лицо маленькой и напуганной Шарлотты, когда та увидела меня в сумрачном свете, склонившуюся над телом Уэллса.

Кларк сделала пару нерешительных шагов вперёд, и вскоре опустилась на корточки, бросив неоднозначный взгляд на мои связанные руки, которые я пыталась размять, потому что те затекли.— Я не могу развязать тебя, — твёрдо сказала Кларк, а затем добавила. — В целях безопасности.Я прищурила глаза, которые наверняка затерялись в тех синяках и тенях, что обрамляли кожу, указывая на мой нездоровый вид.— Думаешь, я нападу на тебя?Моя фраза вызвала у Кларк короткий, непрошенный смешок. Та Кларк, которая настигла меня посреди лагеря и обвинила во лжи, и та Кларк, которая сейчас сидела передо мной, была абсолютно разной.Я не знала, какой ход она прячет в запасе, и это пугало.— Дерешься ты явно лучше меня. — она буквально заставила себя признать мое превосходство перед ней, и это далось ей с трудом. Во многом, благодаря этому она старалась держать меня у себя под боком. Я умела то, что не умели большинство в этом лагере, и тем самым я являлась каким-никаким, но ценным членом группы.До сегодняшнего времени.— Лечить людей — гораздо более болезное занятие. — воспротивилась я, и неосознанно тем самым попыталась...приободрить Кларк? Увеличить ее значимость здесь?Господи, зачем я вообще это делаю.Кларк, наверное, думала о том же. Потому как на последнюю мою фразу она решила не отвечать, а вместо этого осторожно приблизилась ко мне, откупорив стеклянку с чудодейственной травой.Я приоткрыла рот, позволив шершавым пальцам Кларк обхватить мой подбородок и влить в меня лекарство. Противная жидкость растеклась по моему горлу и я закашлялась от слишком горького привкуса.Кларк тут же поспешно отстранилась и вернула прежнюю, безопасную для неё дистанцию.— Спасибо. — тихо произнесла я, на самом деле искренне благодаря Кларк за то, что она не позволила гордости занять первое место и принесла то, что хоть как-то облегчит мое положение.Кларк поджала губы и взгляд ее переместился себе под ноги, прямиком на изрядно потрепанные ботинки, которые в надлежащее состояние уже не вернешь, сколько бы не латал их. И вскоре, вновь выпрямившись и скрестив руки на груди, она обратила на меня взгляд.И я уже знала, что он не сулил ничего хорошего.— Ты же знаешь, что я пришла не для того, чтобы тебя лечить.Я вскинула голову вверх и вздернула подбородок , будто бы пытаясь вернуть себе остатки гордости, которую совсем недавно выпотрошили и бросили на грязную землю.

— Знаю. — призналась я, но на самом деле понятия не имела, что могу сказать ей в свое оправдание.В таких случаях оправдаться было невозможно. Выход оставался один — раскрыться подчистую.— То, что мы узнали... — Кларк хотела продолжить, но, наверное, сочла эту идею крайне бредовой и предпочла не распинаться передо мной, тратя время попусту, а сразу ударила в лоб. — О чем ещё ты врала нам?Она впилась в меня взглядом, требующим правды и только правды. И к сожалению, большую ее часть я была не в силах рассказать именно ей.— Я не врала о себе. — я вновь попыталась гнуть свою линию, рассчитывая на то, что сей вариант прокатит.Кларк неожиданно встрепенулась и я увидела в ее выражении лица настигающее ее раздражение. То ли от моего спокойного тона, то ли от того, что я до последнего не желала сдаваться, играя роль отчаянного партизана.— Аспид Джордан мертва. — тихо прошипела Кларк, и руки ее сжались в кулаки.Возможно, где-то в другой вселенной, граничащей с нашим, настоящим миром, я и вправду умерла шестилетней девочкой, толком не познавшей жизнь. Умерла за то, во что верил мой отец и что в конечном итоге оказалось горькой, но самой настоящей правдой.Но реальность была другой. И я выжила, лишь существуя в этом мире, а не проживая свою жизнь. Я всегда была призраком, тенью, тайной, и не было ниче удивительного в том, что на Ковчеге обо мне не было никаких данных.Для них всех я умерла в тот день, мое тело выкинули в космос и я перестала дышать.— Так тебе сказал канцлер? — я позволила тихому смешку вырваться из моей груди, которая по прежнему сотрясалась хрипами каждый раз, когда я впускала в себя кислород.Я понятия не имела, что из себя представляет наш нынешний канцлер, каким был предыдущий и уж тем более не помнила лицо канцлера, у которого хватило смелости безжалостно выбросить в космос всю семью, вместе с шестилетней малышкой. Мной.Наверное, он боялся, что я стану голосом отца, когда и если вырасту. Так и получилось. Но Эрик Джордан претерпел значительные изменения в своем характере за все эти годы, и то, что он выковал из меня, стало намного смертельным, чем если бы мне просто оставили жизнь в тот злополучный день.И если бы я встретилась лицом к лицу с тем канцлером, что не пощадил нас тогда, я бы, без сомнения, лишила его жизни.Потому что отголоски матери в моей голове никогда не давали мне покоя, и хоть я уже давно забыла ее голос и лицо ее осталось лишь размазанным пятном в моей памяти, я никогда не прощу власть за то, что они лишили ее жизни.Из смутных воспоминаний прошлого меня выдернул голос Кларк.

— День смерти — последнее упоминание об этой семье. Одного не понимаю, зачем ты взяла ее имя себе?Кларк не унималась, и вскоре я поняла, что это перерастало в самый настоящий допрос, избежать которого я не могла, поскольку мне не хватило бы сил даже на то, чтобы подняться.— Это... — я осмелилась встретить полные злости и гнева глаза Кларк, и позволила себе в очередной раз воспротивиться ее тактически неверным построенным мыслям. — Мое имя.И я увидела, как внутри неё что-то вспылило, и Кларк принялась размеренными шагами ходить по мрачному отделению челнока, лишь бы хоть как-то унять то раздражение, которое окутывало ее все сильнее.— Прекрати! — потребовала она, повысив голос на несколько октав. От ее крика я невольно зажмурилась, не от страха, а от пронзающей голову болью. — Тебя прислал сюда Шамуэй, верно? Поэтому ты просила связаться с ним? Ты хотела убить Беллами, правда?На меня вдруг посыпалось кучу вопросов, куча догадок, которые мешали Кларк спать по ночам в последнее время. Но я не знала, что ей ответить. В моем горле засел ком, сглотнуть который никак не получалось, какая-то часть меня хоть и хотела отчаянно выкрикнуть: «да, черт возьми, да, он приказал мне убить Беллами! Он приказал убить и Уэллса, но это все было сделано ради отца!»Однако, я не произнесла ни слова, лишь тупо уставившись на разъяренную Кларк.— Почему ты молчишь? Ну же! — от отчаяние, пронзившее блондинку насквозь, та с остервенением пнула металлическую конструкцию возле меня, и та отозвалась удручающим звоном, от которого моя голова была не в восторге.Мне хотелось обхватить ее руками, забиться в дальний угол и больше никого не видеть, но руки были связаны, и я была безнадежно загнана в угол.Придётся отвечать за свои поступки. Я знала это, всегда знала об этом, но сейчас не могла повернуть и языком, чтобы произнести хоть слово в свое оправдание, или горькое признание вины.— Я доверяла тебе, Аспид... — вдруг тихо произнесла Кларк, вновь опускаясь рядом со мной на корточки. — Я считала тебя своим...другом. Просто расскажи мне всё. Если ты в чем-то виновна, я уверена, канцлер сможет простить тебя. Он простил Беллами, черт возьми.

Я покачала головой и почувствовала, как что-то внутри безнадежно трещит по швам, тем, которыми я упорно штопала свое сердце каждый раз, когда оно грозилось разорваться на части.

Канцлер Джаха может быть и простил Беллами за неудавшуюся попытку убийства, но он вряд ли решит даровать помилование тому, кто лишил жизни его единственного сына.

А ведь Уэллса даже не садили за решетку, он впрыгнул в объятия неизвестности сам, храбро последовав за своей подругой детства на планету, в необитаемости которой были уверены все. Вот настолько у него было огромное сердце.

А я вырвала его без малейшей жалости.

— Канцлер никогда не простит меня. — горько усмехнувшись, ответила я.

На секунду мне показалось, что в глазах Кларк мелькнуло осознание масштабности моих ужасных поступков. Но лишь на секунду. Она, как и все остальные, была уверена в том, что убийство совершила Шарлотта, маленькая и напуганная девочка. Но никак не я.

Та, что лгала в лицо всем и каждому, нагло улыбалась и завоевала доверие, тогда как по ночам мне все еще снились лица Уэллса и Шарлотты.

И Лорейн. Я предала эту незнакомую для меня девушку лишь потому, что она узнала мой секрет. Я могла бы просто оставить ее там, в лесу, дать ей возможность сыграть в фортуну удачи и, быть может, она бы смогла вырваться из цепких рук смерти.

Но я убила ее. Как убила и всех остальных. И пусть Шарлотта спрыгнула со скалы сама, но это я довела ее до такого состояния. Это я вонзила в ее голову мысль, что убить Уэллса было правильным, что он нес в себе опасность, как был опасным и канцлер. Я заставила ее замолчать, я внушила ей страх и паранойю, это я подставила Джона Мёрфи, и это из-за меня Шарлотта взяла грех на свою юную душу.

Я была виновна во всех чертовых грехах этого мира.

Из своих мыслей меня выдернуло прикосновение теплых рук. Я невольно дернулась и отшатнулась, когда заметила, что Кларк положила свою руку на мои, туго затянутые веревкой.

— Что такого ужасного ты сделала, Аспид?

Я не могла ей ответить. Пусть и знала, что как только я признаюсь во всем содеянном, эта ужасная пытка прекратится. Меня сочтут предателем и с позором выгонят из лагеря.

И я останусь одна. Как оставалась одна всегда.

Я не успела ответить, даже если бы захотела. До меня донесся стук, что исходил от люка. Кларк нахмурила брови и отстранилась, быстро ретировавшись к люку и открыла дверь, при этом не запуская внутрь того, кто решил нас побеспокоить.

Но до меня донеслись обрывки фраз. И это разрушило весь мой оставшийся мир.

— Шамуэй мертв.

Ледяной голос Кларк эхом разнесся по металлическим стенам челнока. От этой новости мое сердце забилось чаще, будто израненная птица пыталась выбраться из колючего куста терновника.

Похоже, что те, кто стоял на несколько голов выше него в этой глупой иерархии бывшей власти, все же сочли его непригодным, после того случая с неудачной попыткой убийства Блэйка.Его убрали как только он стал не нужным, стал опасным, потому что знал то, о чем не должна была узнать нынешняя власть.Но самое страшное было далеко не в этом.— Его нашли мертвым в камере. Самоубийство. — голос Кларк как будто доносился откуда-то издалека и звучал приглушенно. Я не думала о том, кто его убил, что-то внутри болезненно сжималось при мысли об отце.Шамуэй мог убить его, или это могли сделать другие люди, на которых он работал. И если это произошло в заброшенном отсеке, то никто и никогда не узнает об этом.Я не узнаю об этом.Потому что единственный человек, который располагал информацией об отце, теперь был мертв.— Ты была его соучастницей, Аспид?Задала вопрос Кларк, замечая, как мое лицо превращается в хмурую гримасу, как кривится рот и как глаза округляются в немом шоке.Конечно, если бы я не знала этого человека, мне было бы все равно на его смерть, но Кларк не знала одного — его связи с моим отцом.— Лучше расскажи мне сейчас. Если ты в чем-то замешана, то когда канцлер найдёт информацию о тебе, будет слишком поздно. Никто не сможет тебе помочь.Я не думала об этом. Мне было глубоко плевать, найдут ли что-то о моем жалком существовании в отсеке, и что за наказание последует за моими действиями. Я думала лишь об одном.Об отце.— Пусть они найдут моего отца... — сдавленным голосом произнесла я и в нем была слышна отчаянная мольба.Лицо Кларк исказилось в замешательстве.— Того, кто сидит в камере? Как его зовут?— Нет.... — я знала, что если не скажу Кларк прямо сейчас информацию о том, где находится мой отец, то возможно, потеряю его навсегда. Эта мысль была просто недопустимой. — Он никогда не был в тюрьме. Он в заброшенном отсеке. Пусть они найдут его.При упоминании заброшенного отсека, Кларк нахмурила брови. Конечно, она не знала, что таковой вообще существует на Ковчеге, потому как ей не приходилось сталкиваться лицом к лицу с теми ужасными и бесконечными лабиринтами, в которых мне приходилось жить.Но волновало ее не это.— О ком ты говоришь?— Эрик. Эрик Джордан. — я назвала имя своего отца, но в ответ на это Кларк едва не прорычала раздосадовано и огорченно.— Эрик Джордан мертв!Я посмотрела на нее, и клянусь, мои глаза были полны злости и остервенелой ярости, которая растеклась по моим венам, заменяя кровь.— Мы никогда не были мертвы! — зло выкрикнула я, почувствовав, как внутри разгорается самое настоящее пламя, тот спящий вулкан, что просыпался в те моменты, когда мне грозила опасность. Он разрывался жалящей лавой, сметая все на своем пути, и в первую очередь затмевая мой рассудок, оставляя в нем лишь первобытную жажду крови.И Кларк, похоже, чувствовала тоже самое, потому как ее рука взметнулась вверх и рот исказился в кривом оскале.— Хочешь сказать, что вы выжили? Что ты и есть Аспид Джордан? Знаешь что, я не верю ни единому твоему слову.И я знала, чем руководствуется Кларк. Люди на Ковчеге жили словно под открытым небом, только потому, что никто не смел сделать неверный шаг, нарушить правило, опасаясь жестокого наказания — выброса в космос. И если кто-то наговаривал на власть, пускал ложные слухи, или делал что-то противозаконное — об этом тут же узнавали.Так что лишь одна мысль о том, что на Ковчеге кто-то смог избежать наказания и прятаться все это время в глубинах заброшенного отсека, была немыслимой, почти нереальной. Я знала это, но не могла позволить хотя бы долю понимания по отношению к Кларк.

— Пусть они найдут моего отца. — я понизила голос на несколько октав и на этот раз он звучал тверже. — И я клянусь, если они что-нибудь сделают с ним, если найдут его мертвым или не найдут вовсе, я найду способ, как добраться до Ковчега. И я убью их всех. Эрик Джордан жив. И я жива. Я всегда была жива, Кларк, и вы не найдете ни одного способа убить меня. Я выживала слишком долго, чтобы пасть от руки несовершеннолетних преступников, которые возомнили себя королями этого мира.Кларк отшатнулась от меня, как от прокаженной. Ее лицо исказила гримаса ненависти и непонимания. Но затем она взяла себя в руки и весь ее флер исчез, губы были плотно сжаты и взгляд не выражал ничего.— Ты останешься здесь до тех пор, пока мы не выясним, говоришь ли ты правду или нет.С этими словами, Кларк отступила.— Пусть они найдут моего отца! — выкрикнула я ей в спину, но та даже не обернулась. Люк вновь противно заскрипел и вскоре ее белокурые волосы исчезли внизу, а сама дверь с грохотом захлопнулась, оставляя меня наедине с пожирающими изнутри мыслями.Я не знала, сколько пройдет времени, прежде чем я сойду с ума. Но знала одно.Пусть мой отец окажется жив. Иначе я не смогу, просто не справлюсь с теми последствиями, которые загнали меня в угол. Только он может понять меня, только он может спасти.

***

Я не знаю, сколько проспала, потому как не могла ориентироваться ни по природным часам, ни по каким-либо другим. Я распахнула глаза, когда услышала какой-то шум возле себя, и приподнялась, выпрямляя спину с характерным хрустом костей.

Возле меня стояла Октавия.

— Что ты здесь делаешь? — пробормотала я, вдруг осознав, что головная боль отступила, и больше не давила на виски.

Младшая Блейк прижала палец к губам и издала тихое: "тшшш", а затем воровато оглянулась, прислушиваясь к звукам на первом этаже челнока и, убедившись, что оттуда не доносятся ничьи голоса, присела возле меня.

— Пришлось дождаться, пока охрана заснет. К счастью для меня, Кларк поставила слишком тупых идиотов, так что я смогла пробраться к тебе.

На губах Октавии расцвела полу-улыбка. Она, как и я, не упускала возможности подначить Кларк и относилась к ней не особо доверительно, предпочитая держаться в стороне и не доверять ей никаких секретов.

Но я лишь непонимающе посмотрела на нее, никак не ожидая того, что она придет ко мне, хоть и знала о ее способности нарушать все правила, которые только существовали на этом чертовом свете.

— Ты все знаешь? — спросила я, осторожно посматривая на нее из под полуопущенных ресниц, не решаясь столкнуться с ней прямым взглядом.

И я даже не знала о чем спрашиваю. О том, что Кларк считает, будто я выдаю себя за самозванку, о том, что я все это время врала Октавии так же, как лгала и остальным, или о том, что я причастна к смерти нескольких невиновных человек.

Но Октавия лишь насмешливо улыбнулась и осторожно взяла мои руки, избавляя те от тугих веревок, что окутывали мои запястья.

— О чем? О том, что Кларк совсем сошла с ума?

Делала ли она вид, что ничего не произошло, или же и вправду думала о том, что произошедшее на поляне просто какой-то чертовый заговор обезумевшей Кларк....я не знала.

Верёвка спала с моих рук и я облегченно выдохнула, тут же принималась растирать затекшие кисти, на которых уже проявились красные отметины от тугого зажима.

Я молча смотрела на Октавию, не в силах выразить те слова благодарности, что крутились на моем языке. Младшая Блейк подмигнула мне и ловко засунула нож за пояс штанов, а затем выудила из кармана куртки сверток, и чтобы там не было, оно очень вкусно пахло.

Я втянула носом воздух и тут же услышала, как недовольно бурчит собственный живот. Когда адреналин течет по венам, потребности в виде сна, жажды или голода попросту отступают, но стоит только этому чувству пропасть, как ты понимаешь, что валишься с ног, ужасно хочешь впустить в себя охлаждающую воду и наесться до отвала.А я не помнила, когда в последний раз кусок еды попадал в мой желудок.Октавия, проследив за моим голодным взглядом, ласково улыбнулась мне и протянула тот самый сверток, распуская его края и обнажая передо мной вкуснейший кусок мяса. На этот раз мне было плевать, какое животное им пришлось убить, будто то олень или заяц. Я благодарно улыбнулась ей и мои руки схватили этот сверток и я с удовольствием принялась откусывать куски зажаристого мяса.— Спасибо. — нечленораздельно пробубнела я, с полным ртом еды, но похоже, Октавия разобрала мою фразу. Она лишь кивнула и устроилась с боку от меня, примостившись на железную конструкцию, закидывая ногу на ногу и наблюдала за тем, как я жадно поглощаю пищу.— Стащила у тех, кто готовит еду. В лагере пошли слухи, что охота не приносит должных результатов, поэтому, в ближайшее время нас наверняка ждет строгое ограничение по еде.— Я сижу здесь пару часов, а не несколько недель. — зачем-то вставила я, потому что у меня создалось четкое ощущение того, что Октавия будто бы просто пришла рассказать все новости, скопившееся за то время, что я здесь нахожусь.— Почему Кларк приставила к тебе охрану? Что такого ты сделала, о чем я не знаю? — задалась вопросом Октавия и теперь ее взгляд был серьезным, а на лице не было ни намека на привычное, улыбчивое настроение.Я потупила свой взгляд. На секунду в моей голове промелькнула мысль о том, что можно все рассказать Октавии. На этом свете не было ничего, что не приняла бы девочка из под пола, я была уверена, что она — единственная, кто хотя бы мог попытаться понять меня.Но нужные слова все еще оседали в горле непроходимым комом. Я не знала, почему это было так тяжело, рассказать всю историю моей жизни.— Ты ведь и сама все слышала... — тихо произнесла я, и вдруг тот кусок мяса, что до этого был таким аппетитным, теперь не лез в глотку. В животе завязался тугой узел, распространяющий беспокойство и панику по всему телу.Октавия покачала головой.— Слышала что? Сумасшедшие догадки Кларк? А затем тебя связали и увели. Я не видела Беллами с того момента, а Кларк отказывается что-либо рассказывать мне, наверное, потому что я близка с тобой. Такое ощущение, что все в лагере знают что-то, чего не знаю я о тебе.Между нами вдруг повисла тишина, груз которой осел на мои плечи так, что те поникли, будто бы я была самим Атлантом, что держал на этих самых плечах скалы. В каком то смысле, так и было. Я просто обречена держать свой груз до конца своих дней.— Ты знаешь, о чем они говорят, Октавия.Мой голос вдруг прозвучал совсем чужим — низким, сдавленным, в нем более не осталось той привычной и присущей мне твердости. Это был голос человека, что завис в паре шагов от пропасти и вскоре намеревался спрыгнуть, оставив после себя только переломанные тело, лежащее на земле.Октавия не сразу ответила. Она будто бы изучало мое лицо, выискивая в нем то, что я от отчаянно пыталась скрыть и какое-то время скрывала от нее.— О том, что ты не Аспид и твоя история об отце-пьянице была всего лишь байкой? — наконец произнесла она, и я удивилась, что в ее голосе не сквозил осуждающий тон. Казалось, она произнесла это и вовсе насмешливо. — Знаешь, я бы не удивилась, что на самом деле твой отец какой-нибудь тайный агент, потому что я не могу объяснить то, как обычный пьяницы смог вырастить такую дочь. Ты умеешь драться, метать ножи, обращаться с другим оружием, и в принципе ты чертова ходячая опасность в хорошем смысле этого слова. Так что да, мне кажется, что насчет отца ты немного приврала.

В этом отсутствии удивления было что-то пугающее, казалось, что Октавия сама додумалась обо всем, и теперь лишь только ждала, когда я признаюсь.

— Ты думаешь, что меня посадили сюда только из-за того, что я сорвала про отца? — на одном выдохе произнесла я, чувствуя, как к горлу медленно, но верно подкатывает тошнота.

Это была лишь верхушка айсберга, и мы обе это знали.

Потому что то, что скрывалось под ним, в темной пучине воды, под километровой пропастью, на самом дне хранился тот секрет, что каждый день отравлял меня хуже любого смертельного яда.

Простит ли меня Октавия, когда узнает, что я убила Уэллса? Простит ли тогда, когда поймет, что Шарлотта погибла из-за меня? Простит, когда узнает о том, что Лорейн вовсе не погибла от рук землян, точнее, это я стала началом ее смерти.

— Кларк сказала, что ты хотела убить Беллами.

Тихо прошептала Октавия, изучая меня внимательным, пронзительным взглядом.

Беллами. Я не хотела даже думать о нем, не то что слышать его имя, я просто не могла вынести мысли о том, что он доверился Кларк.

— Я не...я знала, что не смогу и не буду, но... — голос сорвался, превратившись в тихий, неразборчивый шепот.

С самого начала, когда я только услышала этот злосчастный приказ, я знала, что никогда и ни за что не стану следовать ему, хоть и понимала, что это неизбежно приведет к гибели моего отца.

Но что, если бы Беллами тогда не смог остановить меня? Ведь в порыве галлюцинаций, что затуманили мой мозг, я замахнулась ножом и целилась в его грудь. Что, если бы он не успел перехватить мою руку?

Я бы убила его. Я бы убила Беллами Блейка.

— Тебе приказали, да? — перебила меня Октавия и тем самым избавила меня от мучительной нужды признаться в этом самостоятельно. — Как и тому парню?

— Да... — это жалкое "да" было всем, на что мне хватило сил.

— Дай угадаю. — Октавия задумчиво приложила палец к подбородку и возвела взгляд к потолку челнока, будто бы и вправду задумавшись, а не просто импровизируя это. — Это был тот Шамуэй? Он и Беллами шантажировал. Чем он угрожал тебе, отцом?

Казалось, что Октавию вовсе не пугал тот факт, что мне приказали убить ее брата, а я, в свою очередь, даже не потрудилась сказать ей об этом. Ведь уверена, мы бы смогли придумать другой выход из лабиринта вместе.

— Я не хотела, чтобы мой отец умер. Но не могла и допустить смерть Беллами.

Октавия лишь махнула рукой и тихо прыснула.

— Ну, знаешь, если бы Беллами не был моим братом, я бы тоже полоснула ножом этого заносчивого придурка, но к сожалению, он один из единственных дорогих мне людей здесь.

Октавия завливисто рассмеялась, и это в корне разилось с тем, как чувствовала себя я. Во мне все трещало, разбиваясь на мелкие кусочки, а Октавия все еще была живой, и казалось, что никакие беды мира не могли бы сломать ее.Девочку, выросшую под полом.— Почему...почему ты ведешь себя так, будто ничего не случилось, О? — прошептала я, и в моем голосе слышалась надломленная, почти что детская растерянность.И тогда в Октавии что-то взорвалось. Ее показное спокойствие вмиг разлетелось в прах, обнажив бурю, все это время бушевавшую внутри.Потому что на самом деле Октавия не понимала, что происходит и почему ее подругу связали, почему на меня повесили клеймо самозванки и изменщицы. Но младшая Блейк понимала, что не может позволить себе слабину, поэтому она смела горькие слёзы со своего лица и гордо шагнула на второй этаж челнока, чтобы защитить свою подругу.Чтобы не позволить огню внутри меня утихнуть окончательно.— Потому что мне ПЛЕВАТЬ, Аспид! — ее крик на секунду оглушил меня. Он был полон ярости, и боли, что, казалось, сами стены челнока содрогнулись. — ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! Я влюбилась в чертового землянина! Я уговорила тебя помочь мне его спасти! И да, охранники Кларк — не идиоты! Это я украла у Линкольна банку со снотворными травами, и усыпила их, чтобы пробраться к тебе. И прежде чем ты спросишь: «зачем ты это сделала?», я отвечу.Октавия вдруг резко рванула вперед, соскользнув с той металлической бочки, на которой сидела все это время. Ее ботинки ударились об пол, а сама Октавия приблизилась ко мне, и пальцы ее больно впились в мои руки, но это ощущение было ничтожным по сравнению с тем ураганом, что разрастался внутри меня.Все было именно так. Если Октавия была бурей — яростной, необузданной, рвущейся вперёд, как стихия, что не знает пощады, — то я была ураганом. Той силой, что приходит после, когда уже поздно спасаться. Холодным ветром, срывающим маски, ломая всё до основания, чтобы из пепла вырастало новое.Мы обе несли разрушение, но если она делала это в пылу сердца, то я — с холодным расчётом.

— Мне ПЛЕВАТЬ, кто ты! Аспид Джордан, или девушка с другим именем, мне плевать, какие тайны ты хранишь в своем маленьком сундучке и почему решила не делиться ими со мной. Я не знаю, сделала ли ты что-то ужасное, или тебя посадили сюда ни за что, но я знаю одно.Октавия вновь сжала мои руки, все ещё онемевшие от веревок, и сжала их так сильно, что мне показалось, будто кости в них хрустнули. Она будто пыталась меня вернуть из другого мира, где я безнадежно застряла и где страхи преследовали меня один за другим. Октавия будто пыталась дать мне понять, что на самом деле, здесь, я никогда не была одна.— Ты — моя подруга, Аспид. Тот человек, которого я люблю и кем дорожу больше всего на свете. И хоть в самый первый день нашей встречи ты чуть не угробила меня своим клинком, но я знаю, что если где-то за углом меня поджидает опасность, то ты всегда окажешься рядом, за моей спиной, чтобы спасти меня. Ты искала меня по всему лесу и угодила в руки к землянину, ты прикрывала меня от брата и ты всегда была рядом, когда мне нужна была помощь.Ее слова лились нещадным потоком, смывая слои лжи, в которой я иногда путалась, уже не различая реальный мир и тот, в котором меня заставили жить. Ее слова были подобно мощной волне, да что там, это было самое настоящее цунами, что настигло меня и поглотило целиком, смывая тот страх и ту вину, что я чувствовала каждый божий день.Ее слова жгли и исцеляли одновременно.Я полюбила тебя не за имя и не за твою плаксивую историю жизни, хоть большую ее часть я до сих пор не знаю, но дело в том, что мне плевать. Я полюбила тебя настоящую, со всеми твоими страхами, заморочками и недоверием ко всему живому, так что да, подруга, что бы ужасное ты не натворила, я останусь с тобой. До последнего, понимаешь?И тут слёзы, которые я так старательно сдерживала всю свою жизнь, хлынули градом. Я никогда не позволяла себе плакать, рыдать навзрыд, но сейчас я сделала именно это, потому как была не в силах сдерживать то, что поселилось внутри меня.Надежду.И в этот момент, пусть и на долю секунды, но я почувствовала самое настоящее освобождение.

— Я не заслуживаю тебя, О. — сквозь непрекращающийся поток слез прошептала я, чувствуя, как жар от стыда распространяется по лицу.Я боялась, что потаенные и темные глубины моей души испортят невинную душу Октавии Блейк, как ядовитый туман, что медленно проникает в легкие и отравляет твой организм целиком и полностью. Все, что долгие годы бурлило внутри меня, грозило разлиться и поглотить ее свет.Ведь чем дольше ты всматриваешься в бездну, тем чаще ее холодный взгляд встречаемся с твоими глазами, оставляя внутри отпечаток, который уже нельзя стереть.Но Октавия не боялась этого.— Никогда больше не говори мне это. — ее голос был холодным, подобно той стали, из которой выковал меня мой отец.Несокрушимая сталь.— Потому что я не знаю, что должно произойти, чтобы я разочаровалась в тебе. Ты — моя семья, Аспид.

Она нежно вытерла текущие по моему лицу слёзы, и в этом жесте было столько любви, что у меня перехватило дух.— Послушай, мы можем уйти отсюда. Переждем у Линкольна, пока безумие Кларк не закончится.Октавия предложила идеальный план побега, но я не могла принять его. Перспектива сбежать была плохой хотя бы потому, что если я сделаю это, то тем самым посею очередные догадки и плохие домыслы в голове Кларк. И это не закончится ничем хорошим.То самое «безумие», о котором говорит О, никогда не закончится, потому что это было вовсе и не безумие.К тому же, я не могла покинуть это место по ещё одной причине. До тех пор, пока я не знаю, что мой отец жив, что с ним всё в порядке и те люди, что управляли Шамуэем, не убили его, я не могу уйти отсюда. Просто не могу.— Я не могу, О. — я покачала головой, и вновь ощутила на плечах ту самую невыносимую тяжесть выбора. Я могла уйти, сбежать отсюда и начать всё с нового листа, вдалеке от всех, но... — Мне нужно узнать, что с моим отцом. Только они...только у них есть ответ.– Черт... — громко выругалась Октавия, на секунду, казалось, забыв о том, что ее кто-то может услышать. Ее кулак с силой опустился на металлическую бочку поблизости, и громкий звук отразился от мрачных стен челнока. — Твоего отца держат в тюрьме?Я поняла, что врать и дальше о том, что мой отец был безнадежным пьяницей, которого запустили за решетку всего лишь из-за очередного пьяного бунта, было бессмысленным.И я решилась рассказать Октавии малую часть правды.— Нет. — твёрдо ответила я, и в этот момент мое сердце бешено заколотилось. — И ты была права. Он...никогда не был в тюрьме. И никогда не прикасался к выпивке.Хотя бы потому, что такая вещь, как алкоголь — никогда бы не смогла попасть в его руки, не смотря на то, что еду и воду он как-то добывал.Октавия выдохнула, и ее плечи слегка опустились, но не из-за разочарования от моей лжи, а от облегчения. Потому что она была права.— Что ж. Я знала, что ты мне что-то не договариваешь.— Прости... — сокрушенно ответила я и запустила руки в копну своих чёрных волос, что были сальными и грязными, поскольку не всегда удавалось вылезти из лагеря, чтобы спокойно помыться и не стоять очередь в палатку, где находился самодельный кран с льющейся из неё водой. Она тоже была в дефиците.— Ничего. — поспешно заверила меня Октавия. — Тогда где он, твой отец?— Я не знаю... — произносить эти слова было страшно. — Он может быть мертв...и это самое ужасное. Мне нужно дождаться хоть какой-то информации о нем. Я попросила Кларк...

Но Октавия, услышав имя савопровозглашенного лидера нашего отряда, состоящего из уже меньше сотни человек, тут же скривилась и перебила меня.— Ты действительно думаешь, что Кларк будет тебе помогать? — младшая Блейк всплеснула руками и лицо ее исказилось от гнева. — Черт, ты не видела ее, она вне себя от ярости, и вряд ли будет просить канцлера искать твоего отца!— Она будет.Произнесла я утвердительно, но скорее тем самым попыталась заставить поверить в это саму себя. Конечно, я догадывалась, что на Ковчеге давным-давно прошерстили все упоминания моей семьи когда-либо, но вся информация датировалась тринадцатилетней давностью.Они смогут найти его, только если и вправду дойдут до заброшенного отсека.— А я в этом не уверена. — уверенно заявила Октавия, тем самым, поставив точку больше для себя. Она протянула свою руку, и я поняла, чего она хочет. Со следующими ее словами мои догадки лишь подтвердились. — Идём. Пока охрана спит, и на дворе ночь, мы можем уйти и никто нас не заметит. А потом я вернусь в лагерь и попробую раздобыть информацию сама.Я замешкалась, глядя на ее протянутую руку и никак не решаясь вложить в неё свою. Ведь это означало бегство, в том числе, от тех проблем, что свалились на мою голову в виде Кларк Гриффин.— У тебя не получится. — я покачала головой, выражая неодобрение к плану Октавии. — Кларк знает, что мы с тобой близки, и не подпустит тебя к передатчику.Октавия скорчила недовольно лицо, и клянусь, если бы не вся ситуация, я бы смогла рассмеяться.— Думаешь, я буду спрашивать у неё разрешение? — младшая Блейк язвительно усмехнулась, и в этом ее жесте проскользнула вся ее бунтарская сущность. — Ну же, Аспид. Доверься мне.Я посмотрела на ее руку. Сильную, надежную, исполненную такой безрассудной верности, что у меня перехватило дыхание. Я увидела блеск решимости в ее глазах, и чуть помедля, вложила свою холодную, дрожащую руку в ее.Она потянула меня, и я встала, едва ли не падая обратно на холодный пол. Все тело пронзила мучительная ломота, мышцы кричали от протеста после долгого оцепенения. Даже с действием трав, подаренных Кларк, мир плыл перед глазами, а в висках отдавался болезненный, тяжелый стук. Мое тело было моей тюрьмой не меньше, чем то место, куда меня запрятали.

Октавия, не отпуская моей руки, потащила меня к люку.— Жди здесь. — послышался ее голос, и на секунду ее пальцы сжали мою руку чуть сильнее, прежде чем она, словно тень, бесшумно скользнула вниз по лестнице.И я осталась одна, даже не решив заглянуть вниз. Потому как знала, что не спущусь по этой чертовой лестнице и не убегу вместе с Октавией через наш секретный ход, который уже наверняка обнаружили после нашей несанкционированной вылазки. Это был путь вникуда.— Все чисто. Спят как убитые. — ее шепот донесся снизу. — Ну же, Аспид!— Аспид! — на этот раз в ее голосе послышалась тревога, когда она увидела мое неподвижное отражение в потускневшем металле стен. — Или сейчас, или никогда!И я сделала свой выбор.Как бы мне не хотелось бросить все прямо сейчас и убежать навстречу неизвестной судьбе, я вновь выбрала того, кто, возможно, был уже мертв.Одним резким, отчаянным движением я захлопнула крышку люка и тот опустился с дребезжащим звуком. Снизу тут же раздался оглушительный грохот кулаков по металлу, сдавленные крики Октавии доносились сквозь толщу и звучали будто из совершенно другого мира.— Аспид! Открой! Открой, черт тебя побери!Но я не стала этого делать. Слепящая боль пронзила мою грудь насквозь, когда я отшатнулась и на ощупь нашла тяжелую металлическую задвижку, с грохотом опустив ее на место и тем самым запечатав люк для Октавии.— Прости... — прошептала я, прижимаясь лбом к холодному металлу люка, по которому билась моя лучшая и, возможно единственная подруга. — Прости меня, О.Я могла бы уйти с Октавией. Могла бы вцепиться в протянутую для меня веревку и ухватиться покрепче, чтобы выползти из этой бездны проблем, устроенных Кларк.Но моя бездна была куда глубже. Она была вырыта годами страха, выстлана трупами невинных т зацементирована оной-единственной клятвой, данной в темноте: "Я защищу тебя, папа. Что бы ни случилось".Снаружи что-то затихло, лишь на секунду. А затем раздался последний, самый отчаянный удар. И тишина. Мертвая, оглушительная тишина.Я осталась сидеть на холодном полу, дрожа всем телом, обливаясь слезами и потом, слыша лишь тяжелое, сдавленное рыдание, которое вырывалось из моей собственной груди.А затем что-то во мне вновь сломалось. И я закричала. Этот крик вырвался из меня как горловой вопль, полный такой неистовой, бессильной ярости за то, что каждая дверь, которая открывалась, веля меня только в ловушку. Слезы хлынули из меня с новой силой, горячие и соленые, но я даже не почувствовала их. Внутри все горело адским пламенем. Горела злоба, ненависть к себе, горела любовь к Октавии, которая сейчас превращалась в пепел.Я захлопнула люк. Я захлопнула тот единственный луч света в своем личном аду. И теперь мне оставалось лишь гореть в нем одной, сжигаемая собственной яростью и отчаянием, которые были такие сильные, что, казалось, могли расплавить стальные стены моей тюрьмы.Я проходила свои личные семь кругов ада.

***

Мне вдруг стало замогильно холодно. И хоть там, снаружи, ветер только начинал окутывать нас прохладой, прогоняя прочь летнюю жару, и уступая место осени, вслед за которой наступит безжалостная зима, здесь, в месте, где я находилась, не было ни намёка на теплоту. Челнок не обогревался. Я растирала замерзшие руки, и до конца не была уверена, дело ли в низких температурах, или в том, что мое тело начал пробирать озноб, как это бывает при простуде.Почему то страх подступил тяжелым комом к горлу, сдавливая хваткой мертвых пальцев. И я знала, чьи пальцы это были. Пальцы умерших от моей руки людей.Стука об люк я не услышала. Или его и вовсе не было? Позже и не вспомню, но я вздрагиваю и едва ли не вскрикиваю от испуга, когда шорох шагов за спиной оказывается не игрой моего воспаленного воображения.Но на этот раз я знала, почему дверь люка скрипнула вновь и кто на это раз решил зайти в мою тюрьму.Я безошибочно определила его по запаху, дыма и холодной земли, что ворвалась вслед за ним. По тяжёлым и тихим шагам, от которых по полу расходилась крошечная, но отчетливая вибрация — не спешащая, уверенная, полная скрытой силы. Я узнала его по дыханию.Он осторожно приблизился ко мне, но все еще оставался в тени, позволяя моим глазами, привыкшим к полумраку, разглядеть его силуэт. Он в привычной для него манере заложил руку за куртку, обнажив чёрную кобуру с тем самым пистолетом, из которого был совершен выстрел в канцлера. В этом был весь Беллами Блейк — грубый, суровый, несущий в себе и угрозу, и историю, которую я так отчаянно пыталась забыть.Он пришел следом за Октавией, и я ещё не успела оправиться от той боли, что пронзила меня, когда я решила закрыть люк и оставить Октавию внизу, как меня уже накрыла новая волна — ледяная, и пронизывающее все мое жалкое, дрожащее тело насквозь. Волна страха, стыда и горького предвкушения неизбежного.Я не знала, зачем он пришел, успокоить меня, или допросить, как тогда, в первый день на земле. Мы находились на втором этаже, чтобы скрыться от любопытных глаз, и вот он, суровый, грубый и ужасно раздражающий, проводил свой допрос. И вот мы снова здесь, вдвоём. Только бездна между нами стала шире.Что-то мне подсказывало, что на этот раз он не станет испытывать меня на правду или ложь. Он оглядывал меня — сгорбленную и заплаканную. Но в его взгляде не было той присущей ему ярости, не было и ледяного вызова. Беллами выглядел как человек, который ужасно устал, и это было заметно по его лицу, на котором скрывались тёмные залежи синяков. Беллами Блейк выглядел как тот, кто видел слишком много предательства, чтобы удивляться им, но от этого не перестал чувствовать боль.— Октавия разнесла пол-лагеря. — наконец, произнес он, и я зажмурилась, услышав тут знакомую хрипотцу в его голосе, которая всегда сводила меня с ума. Но не сейчас. Сейчас я страшилась слышать его. — Почему-то я не удивлен.Значит, охрана все же проснулась. Или это был кто-то другой, сам Беллами заприметил бушующую сестру, и мне было страшно осознавать, какие мысли пронзали ее в этот момент.— Почему ты здесь? — я отбиваю вопросом и зябко веду плечами, обхватывая себя за плечи, чтобы хоть как-то согреться.По коже вдруг прокатывается волна дрожи — не мягким приливом, а разбивающейся о берег стихией, когда Беллами садится рядом и аккуратно берет мои руки в свои. Огрубевшие, жесткие и сильные. И такие теплые.Мне захотелось вырваться, а еще больше — разреветься от безысходного страха, от которого внутри все застыло, замерло в ожидании удара из темноты.— А где мне быть? — Беллами упрямо ловит мой взгляд, и я задерживаю дыхание, когда позволяю себе заглянуть в его глаза — теплого, густого цвета, как растаявший мёд на солнце.Его руки оказываются удивительно горячим, растирающими запястья и тонкие пальцы, поглаживающие у оснований — на рисунке синеватых вен.— Я думала...ты больше не захочешь меня видеть. — невообразимо тихо сказала я, понизив голос до шепота. — После того, что сказала Кларк...

Тшшш...Услышала я, и вопросительно посмотрела на Беллами, но тот лишь улыбался той самой лукавой улыбкой, от которой у большинства девушек в лагере дрожали ноги.— Я никогда не верил Кларк. — его рука переместилась на мое лицо, и теперь он мягко проходился кончиками пальцев по моей щеке, обводя шрам, которому уже не суждено исчезнуть с моего лица.— Но... — попыталась сказать я, однако, не нашла в себе силы выдавить и слово.— Тебе нужно отдохнуть. — мягким, успокаивающим и убаюкивающим голосом прошелестел Беллами, и вдруг опустился рядом со мной, прижав меня к своему плечу и руками зарываясь в мои непослушные волосы. — Как только ты поспишь, мы обо всем поговорим. Хорошо?Я не знала, как на это реагировать. Пока я сидела здесь, я успела придумать кучу вариаций развития наших с ним событий, но ни один из них не предполагал этого. Я бы поняла, если бы он начал кричать, обвинять меня в чем-то, злиться на меня, но он не делал ничего из этого.И я бы не послушалась, возразила ему, но слабость в теле сказала мне твёрдое «нет». И я позволила своей голове упасть на его плечо.— Хорошо. — прошептала я и почти сразу же провалилась в сон, чувствуя, как пальцы Беллами перебирают мои волосы.

***

Когда я проснулась, то не почувствовала тепло чужого тела. Вместо этого меня встретил холодный, металлический пол челнока, и оказывается, все это время я так и пролежала на нем, свернувшись в кокон и дрожа от холода.Вскоре я поняла. Беллами здесь не было. Это был лишь мой воспаленный от простуды разум, который в моем сне нарисовал мне силуэт человека, которого я больше всего ждала и одновременно с этим не хотела здесь видеть.И все же. Когда через некоторое время люк глухо заскрипел, я почему-то знала, кто решил зайти сюда, и я была готова его встретить.Фигура Беллами Блейка появилась точно так же, как и в моем сне. Это было даже немного странно, как будто-то дежавю, потому что я уже видела все это.— Принес тебе еды.Я услышала его голос, но он не выражал никаких эмоций, так что я даже не могла понять, о чем он сейчас думает. Беллами держался от меня в стороне, и это ранило меня, но признаться честно, я и не могла рассчитывать на большее.Он, в точности как и Октавия, вытащил из куртки сверток с непонятным содержимым, и вместе с металлической чашей поставил все на тумбочку, пододвинув ее ко мне.Я бы могла сказать «спасибо», но я никогда не умела его благодарить.— Надо же, ситуация повторяется.Горькая усмешка непрошено вырвалась с моих пересохших губ. Почему-то я вспомнила тот день, когда я получила свой первый шрам, который до сих пор обжигал мою щеку адским пламенем. Беллами заходил проведать меня, но если в тот момент я ненавидела его всем своим крошечным сердцем, то сейчас, все, что я хотела — упасть в его объятия и раствориться в нем, забыв обо всем, что со мной было.Беллами не ответил. Я лишь увидела, как его глаза на секунду округлились, будто он не ожидал услышать от меня что-то, помимо скупой благодарности.А затем он прищурился. И бегло оглядел меня с ног до головы, заостряя свое внимание на моих руках, которые более не сковывали веревки.— Твои руки. Ты избавилась от веревок? — сухо произнес он, кивнув головой в сторону моих рук.Я тут же схватилась за свое запястье, растирая красный след на коже.— Это Октавия. — выдохнула я, хоть и не знала, правильно ли сделала, что назвала ее имя. Быть может, они с Беллами разошлись дорогами и он не знал, что его сестра тайком пробралась ко мне.Но, кажется, он все знал.— Точно... — он коротко, почти незаметно кивнул, его губы искривились в безрадостной гримасе. — Она сбежала до того, как мы поняли, в чем дело. Что ж, похоже, что жалкое убежище дикаря стало для неё вторым домом.Под ребрами вдруг что-то кольнуло. Октавия больше никому здесь не доверяла, поэтому вполне логично, что после своего провала она отправилась к землянину. И я не могла ее в этом винить.Вместо этого во мне вспыхнул защитный инстинкт.— Не нужно винить ее в этом, — я попыталась вложить в свой голос хотя бы крупицу той былой силы, но он лишь предательски дрогнул. — Я не приняла ее помощь, а старший брат и вовсе...В глазах Беллами полыхнул самый настоящий огонь.— Не стоит говорить мне, что я сделал. — прозвучало слишком резко и по мне словно прошелся хлыст, что отрезал любые попытки оправданий.

Я сделала короткий, прерывистый вздох, чувствуя, как непрошенные слёзы подступают к глазам. Я ненавидела себя за слабость.— Ладно... — тихо прошептала я, сдаваясь. — Ты мог послать с едой кого угодно. Почему пришел сам?Он медленно, подобно хищнику, сделал шаг вперед. Беллами пододвинул к себе металлический стул, развернул его и сел, вытянув ноги вперёд. Его глаза, тёмные и бездонные, впились в меня с таким остервенением, что мне тут же захотелось провалиться сквозь землю, как можно дальше, чтобы не встречаться с его взглядом.— Хочу услышать, о чем ты ещё можешь соврать.Мое сердце рухнуло куда-то вниз, превратившись в ледяной ком в груди.Конечно, происходящее во сне, так и осталось сном. Беллами более не мог подойти ко мне и ласково обхватить за руки, не мог обнять меня и успокоить, укрыть от всех невзгод этого мира.Потому что я соврала ему. Черт, я врала ему обо всем, что казалось моей жизни.Но только не о чувствах к нему.— Беллами, я не... — я попыталась найти хоть что-то, любые слова, зацепиться за любую попытку...но все это рассыпалось в прах без возможности на восстановление.— Не надо. — он резко прервал бессмысленных поток моих слов, и в его голосе, наконец, прорвалась та самая, долго сдерживаемая горечь. С тех пор, когда Кларк рассказала ему о своих подозрениях, и как они подтвердились там, в палатке радиосвязи, Беллами впервые осознал мысль, что это всё и есть та самая правда.— Тогда, в первый день, ты так красочно рассказывала о своём отце-пьянице, и так натурально обиделась на мои слова о нем...— он покачал головой и я увидела в нем не просто злость, а кровоточащую рану от того, что его так просто обвели вокруг пальца. — ... что было невозможно подумать, что это может быть ложью.— То, что узнала Кларк, это не совсем... — я вновь попыталась ухватится за тоненькую соломинку надежды, что ломалась с каждой секундой нашего разговора.Я ненавидела себя. Я не была такой жалкой даже в моменты суровых разговоров с отцом, я была настолько бесполезным, не вызывающим жалости существом, что мне стало тошно от себя самой.— Прекрати.Вновь прервал меня Беллами, не оставив и возможности объясниться.Мне хотелось выкрикнуть, что хоть мой отец и не был пьяницей, и моя мать не погибла от того, что поставку лекарств для неё прекратили, я все ещё несла боль от утраты матери и неизвестности судьбы моего отца.— Я пришел сюда не за оправданиями. И на самом деле, мне глубоко плевать, правда ли то, что узнала о тебе Кларк. Меня интересует другое.И я знала, что это было. Я почувствовала это в тот момент, когда мои руки туго обматывали веревкой, когда меня вели как самую закоренелую преступницу и сотни глаз наблюдали за этим.Я видела, как внутри Беллами что-то окончательно и бесповоротно ломалось, и мне хотелось заорать во всю глотку, что хоть я и лгала всем о себе, но наши чувства были...— То, что было между нами, было взаправду! — отчаянно выкрикнула я и, казалось, сорвала себе голос.Я молилась, чтобы он поверил в это, чтобы мои слова убедили его, но лицо Беллами оставалось каменным, не выражающим никаких эмоций.— Правда? — его губы изогнулись в уродливой, безрадостной усмешке. И я видела, что в его глазах не было веры. — Или это все было частью какого-то плана?— Нет. — я отчаянно закачала головой, не обращая внимания на возобновившуюся головную боль. Наконец, одинокие слезинки покатились из моих глаз, обрисовывая угодливый шрам на одной из щек. — Не было никакого плана. Беллами, я...— Тогда, в бункере... — он вновь не дал мне договорить и я засомневалась, а слышит ли он меня вообще. — это были не галлюцинации? Ты хотела меня убить?Мир вокруг меня остановился, словно я замерла в своем измерении, оставив Беллами где-то позади. Я не могла дышать, не могла говорить и не могла думать. Я могла только чувствовать — всепоглощающий стыд, жгучую вину, окутывающий меня ужас. Я отвела взгляд, упершись глазами в ржавый пол, чувствуя, как мои плечи бессильно опускаются.

Я бы никогда не смогла убить его, только не после того, через что мы прошли.Но на другой стороне монеты был мой отец, и мне ужасно было даже думать о том, что я предала его.Но все же, в тот момент, когда мне озвучивали задание, я сомневалась в правильности выбора. Сомневалась в том, стоит ли лишить отца жизни ради Беллами Блейка.И я не смогла ему признаться в этом.— Это был приказ Шамуэя?

Я сломалась. Окончательно и бесповоротно. Казалось, что Беллами видел мою проклятую душу насквозь, не оставив мне шанса на ложь, оправдания и борьбу. Все это утекло сквозь пальцы, оставив после себя лишь горькую, соленую как слезы, правду.— Да... — сдавленный, разбитый шепот. Я вырвала это признание из самой глубине души.Беллами замер на мгновение, впитывая сказанное мной. И в его глазах я не увидела ни триумфа от победы надо мной, ни удовлетворения от правды, прозвучавшей впервые за все это время. В глазах Беллами была лишь пустота. Глубокая, бездонная пустота, в которой медленно тонули все наши "что если" и "может быть".А затем он взрывается, подобно вулкану, что все это время спал тихим, но беспокойным сном, и вдруг решил обрушить кипящую лаву на весь чертов мир.Белами резко встал и откинул стул, от чего тот грохнулся о стену, издав громкий, дребезжащий звук. Он делает два шага ко мне, и его тень накрывает меня.— Черт возьми, ты могла рассказать мне о нем! — яростно выкрикнул Беллами, и я увидела, как кулаки его были крепко сжаты, а шея напряглась, выдавая видимое напряжение. — Если твоему отцу и правда грозила опасность, ты могла все мне рассказать! И мы бы придумали что-то вместе.Голос Беллами — вьюга усталости, всё ещё бушующая под давлением несгибаемой решимости довести дело до конца.Я отшатываюсь от него, прижимаясь к холодной стене своей спиной так крепко, будто могла раствориться в ней и пройти насквозь.Я боялась его гнева. Потому что у Беллами был повод для этого, потому что я и правда могла выбрать совершенно иной путь и довериться тому, кто за столь короткий промежуток времени стал мне ближе, чем родной отец.Но ох уж эти "я могла бы", потому что в действительности я не смогла ничего.— Я боялась! — выкрикиваю я, и мой голос срывается на высокой, истеричной ноте. — Думаешь, это так легко, спуститься с кучей преступников на землю, и найти здесь тех, кому можно доверять?!В этом всем была одна поправка, о которой Беллами до сих пор не знал. Я никогда не разговаривала ни с кем, у меня не было возможности завести дружбу и в раннем возрасте понять всю вшивость человеческих душ. Все это время я была одна, наедине со своим отцом, с самым скупым на эмоции человеком, и мне правда было сложно довериться хоть кому-то.Я не доверяла до сих пор даже ему. Беллами.Блейк же каменеет, и эмоции стираются с его лица, хотя она — злость — беснуется смолой на дне зрачков. Наверное, чудо, что он не швыряется сейчас вещами в стены, сметая с челнока всё. Хотя так было бы легче.— Хочешь сказать, ты не доверяла мне?— Конечно нет! — взорвалась я, тут же припоминая наши первые встречи, когда Беллами не просто хотелось убить, а стереть с лица этой земли. — С самого начала я видела в тебе только самодовольного засранца! А потом...А что было потом? Мы стали ближе. Я никогда не испытывала таких чувств, которые вызывал во мне Беллами Блейк. Но я все еще считала, что должна хранить в секрете все о, что мучило меня по ночам.— А потом было уже поздно... — закончила я.Беллами вдруг отступил на пол шага, будто получил от меня пощечину, и помотал головой, устало растирая руками переносицу.— Никогда не было поздно. После произошедшего в бункере ты просто...избегала меня. Не дала мне возможности поговорить с тобой. Посмотри, к чему тебя это привело. Все можно было решить словами, но ты предпочла молчать!Я бы предпочла унести эти тайны с собой в могилу, но к сожалению, никто не собирался меня хоронить.Я закрываю лицо руками, пряча красные от стыда щеки, но не могу скрыть содрогание, бегущее по всему телу.— Я знаю! Черт возьми, я все знаю! Я намеренно закапывала себя, но знаешь, если бы ты был на моем месте...Кажется, я сказала что-то не то. Потому что Беллами разозлился вновь, и когда он заговорил, его голос сбыл рычащим, клокочущим, испугавшим меня до чертиков.

— Шамуэй заставил меня убить канцлера! Чтобы я смог вытащить билет к сестре на эту гребанную землю!Его палец тычется в мою сторону, и я замечаю, как его рука предательски дрожит от той злобы, что вскипала в нем с каждой секундой.— Так что не смей говорить мне, чтобы я поставил себя на твое место.Беллами обрубает последнюю нить. Ту, что, возможно, всегда тайно тянулась между нами — нить общих страданий и взаимных оправданий. Он безжалостно срубил под корень мои попытки найти хоть каплю снисхождения, показывая, что мое отчаяние — не единственное в этом году, и что на своих плечах он носит ту же тяжелую ношу, что не давала покоя и мне.Я не могла найти ни слова. Лишь вжалась в стену сильнее, и смотрела на него, чувствуя, как наша общая боль, горечь и вина сплетаются в один тугой, неразрешимый узел, который уже никогда не распутать.А потом я поняла, что устала. Не физически, и не морально. Я просто устала от того, что Беллами все ещё пытается найти мне хоть каплю света, меркнущую в той темноте, что выстроила возле себя я сама. Я не хотела ни признаваться ни в чем, ни отрицать что-либо.Мне просто хотелось остаться одной.— Если ты пришел обвинить меня, то лучше уходи. Я сыта по горло упреками Кларк.И так, я вновь прогоняла самого близкого мне человека, вновь возводила вокруг себя непроходимые высокие стены, и рушила все то, что так долго выстраивалось между нами.– Так ты прогоняешь меня? — тихо, неверяще, уточнил Беллами. — Если я уйду сейчас, я больше не зайду сюда. Пока ты не разберешься в себе.Честно говоря, я даже не понимала, в чем мне предстоит разобраться. Мой разум казался мне непреодолимым лабиринтом, в котором сколько не ходи, выхода все равно не найдёшь. Может, потому что его и не было вовсе?— Тогда уходи.Подтвердила я свои слова, но бросила их словно раскаленный угол, что обжог мои губы.Но Беллами не ушел. Не повернулся ко мне спиной, и не замолчал, признавая поражения.Беллами Блейк боролся дальше.— Почему ты всегда отталкиваешь меня, черт возьми! — его сдавленный голос прорвался сквозь стиснутые со всей силой зубы. — Расскажи мне, Аспид. Я не тот человек, который может неправильно понять тебя. РАССКАЖИ МНЕ!Его мольба ударила меня сильнее любого обвинения. Клянусь, мне было бы намного проще, если бы он отвернулся от меня, поверил Кларк и больше никогда бы не разговаривал со мной.Но он выбрал бороться за меня, а я понимала, что бороться там не за что.Я стыдливо опустила голову и мои губы сжались в тонкую полоску. Я облизала их и почувствовала хорошо узнаваемый металлический привкус — похоже, что я не поняла, как разгрызла губы в кровь.Сказать — значит, возможно, потерять его навсегда. Промолчать — значит, потерять его сейчас.И я выбрала трусливое молчание.Беллами увидел мой ответ в опущенных плечах, в понурой голове и в отведенном взгляде. Что-то в нем сломалось. Краем глаза я увидела, как последняя искра в нем гаснет, как всегда уверенная осанка теряет свою былую мощь. Он отступил на шаг и пропасть между нами стала непреодолимой.— Хорошо. — произнес он и в его тоне не было ни намёка на какую-либо эмоцию. Я морально истощила его. — Твоя взяла. Когда Кларк поставит на уши всех, обратного пути не будет. Она добьется своего.Беллами круто развернулся, и в тот момент, когда его спина оказалась у меня перед глазами, сердце в моей груди окончательно разорвалось.Господи, какая же я дура. Просто невообразимая дура. Он жертвовал всем из-за меня, а я просто не могу признаться в том, что я сделала. Когда Беллами нашел в себе силы выступить перед канцлером и получить свое помилование, я — как самая настоящая трусиха, убегала от тех последствий, что рано или поздно все равно бы настигли меня.И в этот момент я поняла, что больше так не могу. Вскочив со своего места и бросившись к нему, мягко толкнув Беллами в спину и заставив его развернуться, я закричала.— Я убила Уэллса!

Я тут же закрыла глаза, потому что я боялась посмотреть на Беллами, боялась увидеть его реакцию.Какой она будет?Шок, непринятие, отторжение, отвращение?Я должна рассказать ему все, иначе я не смогу жить с этой виной. Просто не смогу.И тогда из меня хлынуло то, что копилось во мне годами, неделями, гноило и жгло изнутри. Все оправдания, вся боль, вся горечь, смешанные в один ядовитый, неудержимый поток.Я рассказала ему все.— Я убила его! Потому что Шамуэй приказал мне, потому что единственная причина, по которой я оказалась здесь, это мое гребанное задание! Я не просила, чтобы меня отправляли на землю, но у меня никто, черт возьми, не спрашивал, хочу я этого или нет!Я почти кричала, не обращая внимания на боль в горле, в голове, в груди. Слёзы текли по моему лицу ручьями, но я даже не пыталась их остановить, хоть уже и видела сквозь прозрачную пленку расплывчатое лицо Беллами.— Они клялись убить моего отца, если я не сделаю то, о чем они просят. А мой отец... это все, что у меня осталось! За все мои девятнадцать лет жизни, у меня не было никого, кроме него!Я видела, как Беллами по-прежнему не двигается, но не могла определить по его застывшему от шока лицу то, что он думает.Я просто говорила, нескончаемым потоком слов я выкладывала ему все, чем жила долгие годы, и чем существовала последние недели на земле.Это была моя история.— Потому что они убили мою мать! Потому что я чертова Аспид Джордан, та самая шестилетняя малышка, которую должны были казнить вместе с семьей! Потому что какого-то черта я выжила, и вместо того, чтобы жить как все нормальные люди, я давилась тухлой едой, потому что мой отец больше ничего не мог достать для меня!Я задыхалась от нехватки воздуха в легких, слова спотыкались друг от друга, потому что я произносила их слишком быстро, на одном чертовом вздохе. Я даже не была уверена, понимает ли он то, что я говорю, но мне было плевать. Потому что это был крик моей души, израненной и затравленной.— Потому что мы были заперты в заброшенном отсеке, пока Шамуэй не пришел и не разрушил мою жизнь окончательно! Это я подставила Мёрфи, я подкинула нож к телу Уэллса, и это из-за меня Шарлотта взяла всю вину на себя, потому что она увидела, как я убиваю Уэллса, а я сказала ей, что так надо. Это я убила Лорейн, когда она нашла нас, потому что она узнала обо всем, а мне было слишком страшно, что об этом узнают все остальные!И последнее, самое главное. Произнести это далось мне с особым трудом.— Да, мне приказали убить и тебя, но в тот момент, когда я заносила нож над тобой, я была уверена, что никогда не смогу этого сделать, даже если мой отец умрет!Я почувствовала, как силы покинули меня, и я медленно осела на пол, сталкиваясь коленями с холодным полом. Я бессильно опустила руки и свернулась в маленький комок.— Я просто хотела жить... но они сломали меня.Беллами молчал. Но я знала, что теперь он видит перед собой не расчетливую убийц, а загнанное, искалеченное существо, которое с рождения было обречено быть пешкой в чужих играх.Он медленно опустился на колени, и подняв голову, я увидела его бледное лицо и дрожащие губы.— Я... — его голос был хриплым и сломанным. Он попытался сглотнуть, но, казалось, у него не получалось. — Я не знал...Это было всё, что он мог выжать из себя. Но в этих трёх словах был целый мир. Мир, в котором его гнев и предательство сталкивались с шокирующим осознанием того, что его собственная боль — ничто, по сравнению с тем адом, в котором жила я.

***

— Ты сможешь простить меня? — тихо прошептала она.Беллами стоило понять все в тот миг, когда она, наглым взглядом смотря в его глаза, упрямо вздернув подбородок вверх, впервые заговорила о своей истории, о своем отце и матери, ведь прозрачная история о том, как она попала за решетку и как отправилась на землю, была слишком расплывчатой, чтобы довериться ей, но в тот миг Беллами не обратил на это внимание.Беллами бы следовало раскрыть самому себе глаза и понять: смотри, смотри, она пойдёт по головам, по твоей пройдёт, если надо, да ты и сам подставишься. Она не дочь пьяницы, а волчица среди львов, взращенная в жестокости, закостенелая, сбросившая шкуру пташки, оскалившая зубастую пасть; отшлифованная интригами и издевательствами Шамуэя.Когда всё же Беллами думает об этом, кислая тошнота подступает к самому горлу.Потому что она была разломана на осколки своих же костей, пережёвана и выплюнута не переваренными останками под улюлюканье своих мучителей, и всех тех, кто обещал ей лучшую жизнь, затягивая в зыбучие пески нагромождённой лжи.Потому что она собрала себя, склеила, сшила, вытащила за волосы и протолкала в глотку воздух. К свободе.В эту минуту Беллами становилось страшно до сжимающихся под кожей внутренностей, и он первым сделал шаг назад, в гулкие объятья разочарования, стоящего тут же, ждущего и елейно скалящегося. Беллами ненавидел его.Иногда ему мерещилось, что оно глядело на него глазами Аспид.— Сможешь ли ты простить меня? — спросила она, и глаза у неё были покрыты наледью слёз, замёрзших, не вытекающих из уголков глаз. Им обоим было слишком больно.Аспид вдруг прижалась к нему, впаиваясь, и Беллами сорвался, сжал руки и зажмурился, дыша так часто и глубоко, впитывая запах, что за это время стал таким родным.Беллами дышал, как в последний раз, и не хотел размыкать рук.— Сможешь ли ты простить меня? — спросила Аспид, и он ответил.— Это ты должна прощать их.

***

— Беллами... — я тихим голосом позвала его, и тот поднял голову, встречаясь со мной таким же измученным взглядом. — Я расскажу им. Им всем. Я расскажу им все.— Хорошо. — он легонько кивнул, и сглотнул все это время стоящий в горле ком.А я вдруг обрела немыслимую решительность.— Иди. Скажи об этом Кларк. Пусть она позовет всех, пусть позовет канцлера. Даже если меня убьют после этого, я расскажу и все.— Тебя не убьют. Я им этого не позволю.— Нет. Даже если они не станут выносить мне смертный приговор, тогда я уйду из лагеря. Я больше не могу быть частью вас.— Но ты всегда будешь частью меня.— Я знаю. Но сейчас тебе нужно идти к Кларк, хорошо?Когда Беллами все же ушел, захлопнув за собой дверь люка, я внезапно рассмеялась. Тихо, горько, почти безумно.Кларк хотела правды? Она получит ее. Но не ту, что ищет. Она искала во мне простого злодея предателя, но она не готова к той бездне, что откроется ей, если я расскажу все. Историю не Аспид Джордан, а того призрака, в которого меня превратили. Живую, дышащую девушку, которую система Ковчега сломала и перековала в оружие еще в детстве.Силы покидали меня. Слабость накатывала такой тяжелой волной, что я не могла больше сидеть и медленно сползла на холодный пол. Но сквозь жар и отчаяние, как тлеющий уголек, во мне пробивалось одно-единственное чувство.И это была не надежда. Нет. Это было что-то первобытное, более сильное и безжалостное.Ярость.Ярость на Шамуэя, на систему, на Ковчег, на канцлеров, что разменивали мою жизнь и жизнь моего отца как пешки в своей игре. Ненависть на Кларк с ее черно-белым миром, и даже ярость на отца, за его мечты, которые приковали меня к нему прочнее любых цепей.Они думали, что я сломлена. Они думали, что посадили в клетку животное, часы жизни которого были на исходе.Но они ошибались.Они посадили в клетку дикого волка, у которого остались когти и клыки. И самое главное — инстинкт выживания, годам выкованный в темных лабиринтах заброшенного отсека. Наконец, я нашла выход из него.Я медленно открыла глаза, глядя в непроглядную тьму перед собой. Я не умру здесь, я не позволю им забыть обо мне, о моем отце, о том, что они сделали с моей семьей.И пусть Октавия ненавидит меня. Пусть Кларк выстраивает свои обвинения, пусть канцлер выносит свой приговор и пусть Беллами отвернется от меня, под напором чужих голосов сотни преступников и одного голоса власти.Я буду ждать. Я буду копить эту ярость, лелеять ее, как последний источник тепла в этом аду. И когда люк откроется, когда они решат, что имеют дело с обессиленной, покорной пленницей...Я покажу им, на что действительно способна Аспид Джордан. Дочь бывшего военного, выросшая в тени, призрак, у которого не осталось ничего, кроме имени и гнева.И это будет куда страшнее, чем любая правда, которую они надеются найти.