Глава 52. Сожаления Волка

"Я вторглась в его голову, хотя он уже давно поселился в моей. Его сожаления легли поверх моих, его тяга к Митал переплелась с моей тягой к нему. Я не любила его так, как любила своего мужа тогда, и как люблю тебя теперь. Но всё же я любила его как того, кто вёл меня через мою тьму и называл это светом." — Рук, из разговора с Луканисом у себя в спальне.

Падение книг из кабинета Эммрика заставило меня вскинуть голову и резко дёрнуть рукой. Тишина зала треснула от глухого грохота, статуэтка на краю стола опасно качнулась и чуть не рухнула вниз. Я поймала её на лету, машинально прижав к груди, как если бы это был не кусок вырезанного лириума, а чьё-то сердце.

Аккуратно отложив её к остальным, я встала с дивана, отряхнула складки туники и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, чувствуя, как в животе неприятно свело от мысли, что там творит Эммрик.

События в поместье Блэкторн вывели его из равновесия. Он почти не спал последние два дня, обдумывая подходящие ритуалы и мрачные гипотезы, пытаясь понять, что именно задумала его старая "коллега".

Я осторожно постучала в дверь, на что в ответ получила резкое и раздражённое:

— Войдите!

Толкнув створку с резным черепом вместо ручки, я шагнула в кабинет и тут же застыла, когда воздух ударил в моё лицо плотной волной пыли, гари и очевидного раздражения.

Внутри царил полнейший хаос. Стеллажи зияли дырами, книги сброшены на пол, пергаменты смяты, свитки развёрнуты, как будто сильный ветер прошёлся по каждому углу.

Лестница, ведущая на балкон кабинета, тоже была завалена книгами и пахнущими смертью артефактами, среди которых ярче всех горела небольшая фиолетовая ваза, испускавшая мерцающий дым.

Манфред стоял на вершине одной из книжных гор, как костлявая горгулья, и недовольно шипел. Я только кивнула ему — мол, понимаю. Твой хозяин опять в режиме апокалипсиса.

Эммрик, взъерошенный и бледный, будто и не замечал моего появления. Он стоял у стены, обложенной тремя высоченными стопками книг, и бросал в них новые тома — с тем же мрачным усердием, с каким жрец перебирает тела в погребальных мастерских.

— Песнь Палат не поможет нам понять, что задумала Йоханна! — выпалил он, с хрустом перелистывая потрёпанный манускрипт. — Может, Свитки Пробуждения?.. Нет!

С яростным вздохом он отшвырнул фолиант в сторону, и Манфред, едва не потеряв равновесие, успел поймать его своими костлявыми руками.

Я только чуть приподняла бровь, так и оставшись торчать в дверном проёме, не спеша переходить порог.

— Хорошо хоть, что он не кидает книги в тебя, — заметила я, обращаясь к скелету. — Пока.

— Манфред, ты не видел Манускрипты Феллмарча? — пробурчал Эммрик, пока разворачивал очередной свиток.

— Я вас оставила одних буквально на минуту после того, как мы вернулись... — начала я, собираясь предложить ему, наконец, поспать.

— И у меня по-прежнему нет ничего, что стоило бы показать, — отозвался он с отчаянием и тяжело плюхнулся в неожиданно свободное кресло. Изумрудная обивка тихо вздохнула под его весом, а из рук выскользнул очередной фолиант.

— А ты даже не выходил поесть... — тихо закончила я и, уже зная ответ, оглядела комнату в поисках пустых тарелок и чашек. Вокруг было подозрительно чисто. Ну, если не считать книжный бедлам и артефактный хаос.

Я медленно выдохнула и провела рукой по затылку. Жест, ставший почти привычным с того дня, как я очнулась в роще.

— Ладно. Нам надо поговорить.

Он поднял на меня усталый взгляд, вздохнул и, наконец, махнул рукой в сторону кабинета, приглашая зайти внутрь.

— Йоханна Хезенкосс была Дозорной. Её изгнали за изучение... тёмных аспектов нашего искусства. За запретную магию. Кровавые ритуалы, жертвоприношения — она ничем не брезговала, если это сулило силу. Или признание. Или и то и другое.

Освободив от книг последнюю ступеньку, я присела прямо на лестницу. Холод дерева впивался в кожу даже сквозь тунику, но это всё равно было лучше, чем садиться на его ритуальный стол, до сих пор заляпанный кровью.

— Очень похоже на... эльфов... — скривилась я, а затем осторожно добавила: — Мне показалось, вы были знакомы ещё до изгнания.

— Когда-то... мы были друзьями, — выдохнул он и отвёл взгляд, явно проваливаясь в прошлое.

— Ух, — фыркнула я, — тогда понятно, почему она так цепко в вас вцепилась.

Уголок его рта дёрнулся, но взгляд остался потухшим.

— Йоханна всегда была... грубовата, но когда-то всё было иначе. Она была гением. Мы ладили. Вместе работали над исследованиями, докладами, ритуалами. Даже смеялись.

Манфред, замерший неподалёку, зашипел, явно выражая сомнение по поводу светлого образа былой подруги своего хозяина.

— Но даже тогда она считала клятвы Дозора «архаичными», — добавил Эммрик, метнув взгляд на скелета, прося тишины. — Мы сталкивались и после изгнания. Не часто. Но теперь... боюсь, она частично превратила себя в нежить.

— Что-то не могу представить, как можно частично стать нежитью. — пробормотала я, поёживаясь, и машинально потёрла плечо, пытаясь унять пробежавшие по коже мурашки от воспоминания. Перед глазами вспыхнули её глаза и отрубленная рука.

— Умелый Дозорный может внести... едва уловимые изменения. Она же пошла дальше. Гораздо дальше, — сказал Эммрик, не смутившись ни на йоту.

Это похоже на попытку приблизиться к бессмертию эльфов? — мелькнула мысль Валендриана, пока Эммрик продолжал рассказывать о нечеловеческих практиках Йоханны, не замечая, как я замерла, погрузившись в воспоминания. И не только в свои. — Только вместо перемещения своей души в младенца... они пытаются продлить существование тела?

О боги... Я и правда забыла о таких ритуалах... когда маги просили у родичей младенца, чтобы выжить после внезапной смерти. Кажется, ты такие методы не особо поддерживал, Валендриан?

Перед глазами вдруг всплыло воспоминание. Мужчина с глазами, полными печали, стоит перед женщиной, которая держит на руках завёрнутого в шёлк младенца. Она молчит, он — тоже. Но в молчании этом столько боли, что дышать трудно.

Нет. Я считал это кощунством. Всем нам стоило вернуться в Тень после смерти. То, что Солас называет бессмертием, — не жизнь. Это мерзкое искусственное переселение души. Паразитирование на телах, созданных не для тебя. По сути, наша жизнь после Завесы просто... укоротилась. Раньше мы жили века, теперь — лет двести. И всё из-за того, что эльфы потеряли ту самую магию, которая переносила нас из тела в тело. Что возвращала нас, если смерть была преждевременной. Что давала выбор.

Я тихо хмыкнула.

Выбор... Какой же это был выбор, если ты должен просить ребёнка ради продления своей жизни.

Я вновь вспомнила книгу, что лежала у меня в столе. Теории Соласа о том, как лириум поддерживает ритмы тела, как влияет на ауру, как без него эльфийское тело становится всего лишь телом. Я бы добавила туда, что без доступа к Тени — той, какой она была до создания Завесы, — эльфы просто теряют доступ к магии, способной переносить души, а значит и к своему подобию бессмертия. Дело было не только в лириуме.

— Вы видели фонарь с пленными душами Йоханны. С таким количеством похищенных жизней некромант способен создать чудовищную нежить, — произнёс Эммрик, вновь погрузившись в свои свитки, даже не заметив, что я только что вернулась в разговор из собственного разума.

— Она много раз кричала, что завоюет столицу Неварры... — отозвалась я, но голос прозвучал тихо. Мы говорили о Йоханне, а я всё ещё думала о потерянном бессмертии и перемещении душ. О детях, отданных ради жизни других. О себе.

Эммрик шумно поднялся с кресла и подошёл к Манфреду, на ходу перехватив один из свитков с подноса.

— Её нужно остановить, Рук, — отчеканил он, взглянув на меня с той упрямой, до боли академической решимостью, в которой слышалось: не заставляй меня повторять очевидное.

Манфред, словно поддерживая тон хозяина, коротко и звонко зашипел. Эммрик, не глядя, кивнул скелету:

— Спасибо, Манфред. Верно подмечено! Нам помогут знания ордена.

Я снова окинула взглядом эту странную пару — костлявый слуга с пятнами чернил на пальцах и профессор-некромант с глазами, в которых пульсировала усталость.

Но несмотря на неё, вид у Эммрика был уже по-настоящему увлечённым. Он снова проваливался в работу, и я поняла, что маленькое окно времени, которое он был готов уделить мне, в этом разговоре захлопнулось.

Поднявшись с лестницы, я неторопливо направилась к выходу, бросив Манфреду примирительную улыбку. Он, как ни в чём не бывало, показал костлявые пальцы: камень, ножницы, бумага.

— Не сейчас, — покачала я головой, всё ещё улыбаясь.

Выйдя в коридор, я чуть прикрыла за собой дверь, услышав, как в кабинете Эммрика тут же опять что-то грохнулось на пол. Потерев уставшие глаза, я решила, что пусть некромант тонет в своих книгах без меня. Мне пора было вернуться к своей задаче — к волчьим статуэткам.

*******

— Ну что, пора открыть секрет Волка? — пробормотала я себе под нос, дотронувшись пальцами до одной из статуэток на столе. Она отозвалась лёгким зудом под кожей, как элувиан, который слишком долго грелся на солнце.

— Ты с кем опять разговариваешь? — лениво раздалось за моей спиной.

— С теми, кто слушает, — отозвалась я, даже не оборачиваясь. — Ты ведь всё равно пришёл.

— Я маг, меня тянет к непроверенным магическим катастрофам, — фыркнул Дориан, подходя ближе. — А ещё меня позвали со словами: «Если всё пойдёт не так, мне нужен кто-то, кто умеет тушить пожары». Я польщён.

— То есть, если всё пойдёт не так, — протянул Луканис, опираясь бедром о стену рядом с лестницей, — ты решила позвать сюда всех, кого терять страшнее всего? Хм...

— Всех, кто, скорее всего, выживет, — поправила я, покачав головой. — То, что они мне дороги, — побочный эффект.

— Как приятно быть в списке, — буркнул Даврин, выходя из кабинета Эммрика и вертя в руках лоскуток подранной ткани. — Меня позвали со словами: «Не трогай волков, пока я не скажу». Я уже чувствую, как сильно ты мне доверяешь.

— Это она тебе льстит, — отозвалась Беллара, спускаясь по лестнице следом за Даврином, выходя прямо перед Эммриком. — Мне сказали только: «Не трогай ничего, что светится, шипит или зовёт». То есть ничего, что в этом Маяке вообще существует.

— Я пришёл лишь затем, чтобы наблюдать и записывать, — мрачно заметил Эммрик, прижимая к груди очки. — И, возможно, в нужный момент сказать: «Я так и знал».

— Прекрасно, — вздохнула я, заправляя выбившуюся прядь волос. — У нас есть самоуверенный маг, некромант, ворчун с грифоном, убийца магов и две эльфийки с безупречным вкусом. Разве не идеальная команда для очередного ритуала Соласа?

— А я? — раздался от лестницы знакомый голос, и в зал, запыхавшись, вбежала Хардинг, стягивая на ходу перчатки. — Я слышала, что вы собираетесь делать что-то глупое и потенциально важное.

Я на миг замялась под её улыбкой, зная, что она, скорее всего, скоро померкнет. Хардинг напрягалась каждый раз, когда мы хоть как-то касались темы Соласа. А сейчас я намеренно лезла туда, где всё пропитано им. В его сожаления. В то, о чём он не говорил даже Фелассану. Я не питала особых иллюзий насчёт того, что была его любимым... солдатом.

Конечно. Почему бы не расковырять свежую рану при свидетелях.

— Ты, — медленно сказала я, глядя на неё, — будешь тем самым человеком, который потом скажет: «Я вас предупреждала, что всё, что связано с Соласом — плохо пахнет».

— Отлично, — усмехнулась Хардинг, но уголки губ едва заметно дрогнули. — Это как раз в моём списке компетенции.

В этот момент боковая дверь, ведущая к библиотеке, приоткрылась, и в зал вышла Тааш, поправляя поясной ремень с ножами. Рядом с ней шла Нэв, всё ещё недоверчиво смотрящая на раскрытый перед ними блокнот.

— Я говорю, что это логично, — упрямо тянула Тааш, даже не сразу замечая остальных. — Драконы и то, чему поклонялись магистры в Минратосе, — это одно и то же. Лусакан, Уртемиэль, Думат — это всё просто очень, очень испорченные драконы.

— Это лишь звучит как «просто испорченные драконы», — буркнула Нэв, резко захлопывая блокнот. — Я бы не сводила древние страшные божества к «немного вышедшим из-под контроля ящерицам с крыльями».

Они остановились на середине зала, одновременно поймав на себе наши взгляды.

— А, — растянула Тааш, оглядывая стол, статуэтки и меня. — Кажется, без меня тут тоже собираются вызывать что-то древнее и потенциально мерзкое.

— Не вызывать, — поправила я. — Скорее, аккуратно постучаться в дверь к уже существующей мерзости и посмотреть, какие у неё были сожаления.

— Это лучше не звучит, Рук, — заметила Нэв, перехватив взглядом Луканиса, который пожал плечами. — Честно.

— Я думала, вы заняты драконом, — добавила я, кивая на них двоих.

— Мы и заняты, — кивнула Тааш. — Обсуждаем, насколько тот дракон в Вейсхаупте отличается от описания Лусакана магистрами. Пока что вырисовывается мой личный вывод: «не настолько». Так что, когда ты сказала «я собираюсь лезть в голову другому безумному богу», мне показалось разумным присутствовать при этом лично.

— Чтобы в случае чего ткнуть в кого-то топором, — пояснила Нэв, вставая ближе к Белларе. — Или увести Тааш, прежде чем она решит ударить Волка одновременно и топором, и своими блестящими вопросами.

— Хм, — задумчиво протянул Дориан, окинув взглядом винный шкаф, который Даврин собственноручно смастерил. — Драконы, старые боги, Волк, сожаления, кровавые ритуалы... У нас заведомо недостаточно выпивки для такого сочетания.

— Зато у нас в избытке глупых идей, — резюмировал Луканис и едва заметно усмехнулся мне, как будто именно я была главным поставщиком этих самых идей.

На секунду между всеми повисла лёгкая тишина. Так бывает перед началом чего-то, что точно нельзя будет назвать «простой прогулкой». Хардинг смотрела на статуэтки слишком пристально, Тааш оценивающе щурилась, переводя взгляд с меня на Хардинг, а Нэв, как всегда, выглядела так, будто мысленно прописывает список способов, как не умереть.

Я медленно выдохнула и опёрлась ладонями о край стола, чувствуя, как шесть лириумных волков уставились на меня в ответ.

— Ладно, — сказала я, выпрямляясь. — Раз вы уже все здесь... Правила простые. Волков трогаю только я, а вы — смотрите, дышите, не лезете руками в стены и, по возможности, не умираете.

— Это дискриминация, — фыркнул Дориан, наконец определившись с вином, вытащил бутылку и подхватил две чаши, которые негромко звякнули друг о друга. — Я бы очень мягко и с чувством вставил статуэтку в стену. У меня есть практика.

Беллара молча сунула ему книгу, и он так же небрежно прижал её локтем, таща хозяйку книги за собой в сторону дивана.

— Ты и так слишком много трогаешь всё, что светится, — отрезала Нэв и опустилась на диван, но, поймав его красноречивый взгляд на недостающие чаши, обречённо вздохнула, поднялась и, бурча: «Только села же...», потянулась к шкафу за остальными.

— Если что-то пойдёт не так, — заметил Луканис, подходя ко мне и опираясь подбородком о моё плечо, — ты всё равно первой встанешь между нами и стеной, как бы я тебя ни оттягивал. Так что... да, логично, что трогаешь их только ты.

— Прекрасно, — пробормотала Хардинг и плюхнулась на диван рядом с Тааш, Белларой и Дорианом. — Волка трогает дух, которого он уже однажды убил. Что может пойти не так?

Даврин криво усмехнулся и опустился в тяжёлое кресло у главного стола, то самое, что совсем недавно смастерил собственными руками. Я скользнула взглядом по залу, отмечая, что шкафов стало больше, как и его деревянных статуэток порождений тьмы.

Как мило.

— Список того, что может пойти не так, занял бы весь кабинет Эммрика. И его мастерскую, — вставил он, бросив на меня взгляд.

Я старательно проигнорировала их сарказм. Если сейчас начать всерьёз думать о последствиях, так и останусь сидеть на диване, уткнувшись лбом в волка. И вместо этого провела пальцами по ближайшей статуэтке — той самой, что показала мне эксперименты Гиланнайн и смерть Тарасал.

— Начнём с него, — тихо сказала я, решительно подхватывая статуэтку и направляясь к ближайшей ко мне фреске. — С первого сожаления.

— Из разряда «надо было остаться дома»? — не удержался Дориан, поудобнее устраиваясь и приглашающе хлопнув по месту рядом. Нэв молча опустилась на диван и швырнула ему на скрещённые ноги чаши.

Он одними губами произнёс «спасибо», на что она только выразительно вскинула бровь, прокашлялась и вполголоса выдала что-то вроде «сумасброд». Я так и не поняла, имелся в виду его характер или домашнее одеяние, которое открывало больше кожи, чем позволяла себе я. Я не удержалась от смешка, скользнув по нему взглядом. Он, разумеется, даже не подумал смутиться.

— Из разряда «надо было остаться в Тени», — ответила я, замирая напротив совсем тусклой фрески.

Подняв статуэтку к нише в стене, я аккуратно вставила её в углубление. Лапы волка легли на своё место так точно, что раздавшийся щелчок прозвучал, как сработавший замок.

По пальцам пробежал тонкий разряд, кожу кольнуло ледяными иглами, и лириум внутри фигурки вспыхнул. Свет потёк по камню, расползаясь тонкими жилами по трещинам.

Тусклая краска фрески ожила и линии налились золотым, алым и глубоким чёрным. Вершины гор вспыхнули, а силуэты, ещё секунду назад плоские, обрели глубину.

Я успела только вдохнуть, когда мир качнулся и потянул меня за собой.

Под ногами была не каменная плитка Маяка, а неровный склон, изрезанный трещинами, внутри которых пульсировали жилы лириума. Небо над головой было не небом, а размытым закатом, будто кто-то разлил краски и забыл их смешать до конца.

И среди всего этого пейзажа стояла та, кого я меньше всего ждала увидеть так скоро. Я стояла плечом к плечу с Митал.

Не позади неё, не в стороне, а прямо у плеча. Такое странное, неправильное соседство, когда ты чувствуешь тепло от её руки и вес её взгляда, но знаешь, что если протянешь пальцы, не коснёшься ничего живого.

Она была такой, как я её помнила: высокая, с тяжёлым силуэтом мантии, с короной ветвей и света вокруг головы. Её лицо я видела в профиль: резкие скулы, тонкие губы, алебастровая кожа, взгляд, устремлённый вперёд — туда, где над треснувшей землёй витала белая сущность, дрожащая, как дыхание в зимнем воздухе.

Солас. Дух в чистом виде. Сплетение ветвей и корней света, пока ещё не стянутых в плоть.

— Ты так долго наблюдаешь за миром... — мягко произнесла Митал, оглядывая горные массивы и кутаясь поглубже в тяжёлую мантию. — Почему ты до сих пор не захотел стать его частью?

Я вздрогнула от неожиданности, переводя взгляд с Митал на Соласа и обратно. Слова были обращены не ко мне, но прозвучали так близко, словно она прошептала их прямо мне в ухо.

Внутри светящейся сущности вспыхнула ответная вибрация, и знакомый, до боли узнаваемый голос Соласа раздался сразу отовсюду и из центра этого светящегося дерева.

— Но у меня нет желания жить как люди. У меня есть Тень. Кроме того, этот разговор о том, чтобы принять постоянную форму... Мне кажется, ты недооцениваешь опасность. Разве земля не содрогнулась, когда ты позволила сияющему камню сформировать твоё тело?

На последних словах склон под ногами дрогнул. Я ощутила, как тонкий гравий начал сыпаться под мягкими туфлями, как вибрация поднимается от ступней по икрам, коленям, вбиваясь в позвоночник.

Трещины, в которых пульсировал лириум, сверкнули ярче, и из самой глубины горы, на которой мы стояли, прорезался истошный крик. У меня заложило уши, в висках прострелило так остро, что мир на миг расплылся, и я машинально прижала ладонь к голове.

Но Митал словно не услышала крика и лишь шагнула ближе к сияющему духу. Подол мантии прошелестел по склону, едва касаясь камня. В её движении было то спокойное владение пространством, которое бывает только у тех, кто слишком долго живёт с властью и уже не мыслит себя без неё.

— Лириум даёт нам силу, что была у нас, когда мы были в Тени. Мы — лучшее от физического и духовного, — мягко произнесла она, откидывая носком туфли в пропасть мелкий камень. — Солас, мне нужна твоя мудрость, чтобы противостоять громким голосам, которые готовы зайти слишком далеко. Таким, как Эльгарнан.

Тишина, повисшая после этих слов, будто ножом отсекла тот крик, что минуту назад рвался из глубины горы. Воздух вокруг стал тяжёлым и вязким, когда под ногами едва заметно дрогнуло — не звук даже, а ощущение, словно в толще камня кто-то впервые судорожно вдохнул и тут же стих.

На миг мне даже почудилось, что этот сдавленный вдох отозвался где-то под кожей. Моргнув, я замерла, вслушиваясь в окружающее пространство.

Я не была уверена, что Митал ощутила то же самое. Её лицо даже не дрогнуло, а взгляд не отрывался от Соласа. Поэтому, когда на краю моего зрения в ближайшей пещере на миг шевельнулась и тут же втянулась обратно какая-то тень, мне оставалось лишь списать всё на игру теней и собственное нервное напряжение.

Но вот в чём я была абсолютно уверена, так это в том, что именно Митал вытащила Соласа из Тени. И теперь я знала зачем.

— Мне нужен ты, — сказала она отчаянно, и в этих трёх словах было столько мольбы, сколько я никогда от неё не слышала.

У меня по спине побежали мурашки. Так когда-то просили богиню. А теперь так богиня просит сама.

Светящееся дерево дрогнуло, и на миг мне показалось, что ветви действительно тянутся к ней, как руки, жадно и с надеждой. В груди неприятно вспыхнула странная смесь зависти и жалости. Я так же тянулась к Соласу, как он — к Митал, и это осознание обожгло сильнее чистого лириума.

— Это безумие. Ты должна это понимать, — прошептал Солас устало и обречённо.

Митал упрямо поджала губы, и по выражению её лица я поняла, что решение уже принято, а всё, что говорит Солас, — лишь формальность. И что этой просьбой она сама подтолкнула мир в пропасть.

— Я всегда последую за тобой, — добавил он покорно, и мир вокруг задрожал, словно камень сам попытался возразить его словам.

Крик из глубины гор стал громче и плотнее. Земля под ногами снова содрогнулась, на этот раз так, что я едва удержалась на ногах.

Дух перед нами начал растворяться, и на его месте росла другая фигура: высокий эльф в тяжёлой мантии, с линиями лириума по коже — как трещины света, вплавленные в плоть. Лицо, которое я знала. Лицо, которое ненавидела, уважала, любила и никак не могла до конца понять.

Земля подо мной дрогнула ещё сильнее. Голову взорвала такая сильная боль, словно в неё вбили раскалённый клинок. В тот же миг в ней вспыхнули чужие воспоминания. Первые шаги по поверхности, первые вдохи через лёгкие, чуждые этому духу, вкус воздуха, запах крови Титанов, ломящий кости, когда дух пытается уместиться внутри плоти.

Я зажмурилась, вцепившись пальцами себе в плечи, пытаясь оттолкнуть поток. Но вместо этого меня накрыло ещё сильнее. Голоса накладывались друг на друга — Митал, Солас, Эльгарнан, Анарис, Диртамен, те, чьи имена уже растворились в шуме. Они шли волнами, пока не стало трудно различать, где кончается один и начинается другой.

В какой-то момент я услышала собственный голос, но не нынешний, а другой, и словно издалека. Короткая фраза, в которой звучало предупреждение. О том, что Титаны не простят и их магия обезумеет.

— Хватит, — прошептала я, и в тот же миг каменный пол Маяка ударил в колени, выбив воздух из лёгких.

Краем глаза я успела заметить, как Луканис рывком поднялся со своего места. Кожа его сапог хрустнула в тишине, и через мгновение чья-то ладонь легла мне на плечо, разворачивая корпус и не давая завалиться вперёд.

— Рук? — где-то рядом отозвался Дориан. Его руки сомкнулись у меня под локтями, принимая основной вес и удерживая от падения лицом в пол. Хватка была неожиданно крепкой и тёплой.

С другой стороны пальцы Луканиса зажались вокруг моего локтя — не больно, но так, словно он не собирался отпускать меня ни при каких обстоятельствах, даже если бы его отшвырнул поток магии.

— Она бледная, — сказала Хардинг, и я почувствовала, как её пальцы упираются мне в запястье, проверяя пульс. Где-то в глубине сознания мелькнула нелепая мысль, что я бы предпочла, чтобы в этот момент мне мерили не пульс, а количество вина в бокале.

— Я в порядке, — выдохнула я, хотя голос сильно дрогнул. Внутри всё ещё пульсировали пробуждённые голоса, словно кто-то постукивал изнутри по костям черепа. — Просто... первое сожаление Волка оказалось громче, чем я ожидала.

Стену передо мной всё ещё занимала фреска — теперь яркая, как свежая рана, по которой только что прошлись лезвием. Волчья статуэтка мягко светилась в нише, словно она и была этим лезвием.

Голова раскалывалась, зрение на миг поплыло, и я вслепую нащупала ближайшее кресло с резными волчьими мордами, когда Дориан и Луканис подвели меня к нему.

Опустившись в кресло, я почувствовала под ладонями гладкое дерево, чуть тёплое от чужих прикосновений. Руки сами поднялись к вискам и я сжала их ладонями.

— Что это было, Рук? — тихо спросил Луканис, когда я убрала руки от головы и чуть приподняла подбородок.

Только сейчас я поняла, что он стоит передо мной на коленях. Его ладони аккуратно обхватили мои, отрывая их от висков, и вложили в них тяжёлую глиняную чашу с водой. Мои пальцы дрожали так, что вода в чаше пошла мелкой рябью, как поверхность озера при лёгком порыве ветра.

— Ощущение было такое, — продолжил он, всматриваясь в моё лицо, — что как только ты поставила статуэтку, ты ушла куда-то внутрь себя... А потом просто рухнула на пол.

Голова всё ещё гудела, но боль уже отступала от острого удара по затылку к тупой пульсации в висках.

Над нами мерцала голубая сфера, отбрасывая на лица мягкий свет: на бледную кожу Эммрика, на рыжие волосы Хардинг, на темную линию бровей Луканиса. Где-то сверху, за стенами, пронзительно вскрикнул Ассан, делая круг вокруг башни. За дверью кабинета Эммрика что-то глухо упало на пол. Манфред, судя по всему, уронил очередную стопку книг. Всё это заземляло меня в стенах Маяка, возвращая с того склона, под которым кричали Титаны.

Я сглотнула, пытаясь собрать мысли в слова, и уставилась на собственные руки. На дрожащие пальцы. На воду, которая никак не хотела успокаиваться.

— Это было... — начала я и на миг запнулась, подбирая формулировку. — Словно я прожила вместе с ним момент, когда он появился. Когда обрёл тело.

Я вдохнула, обжигая горло сухим воздухом.

— Он был Духом. В Тени, — начала я, глядя в пол. — И Митал попросила его бросить это существование и обрести... тело. Сказала, что лириум даёт им ту силу, что была у духов, когда они ещё были в Тени. Что теперь они — лучшее от физического и духовного. Что ей нужна его мудрость, чтобы противостоять громким голосам, которые готовы зайти слишком далеко. Таким, как Эльгарнан.

Я чуть сильнее сжала пальцы на чаше.

— Он не хотел. Сказал, что это опасно. Беспокоился из-за того, земля уже дрожала, когда она позволила лириуму сформировать её тело. Но пока она не... — я скривилась, ощущая, как неприятно сжимается грудь, — не попросила его так, словно умоляла...

— Что? — пискнула Беллара, сидящая рядом с Дорианом. У неё в глазах одновременно вспыхнули любопытство и ужас.

— Это поразительно! — Эммрик практически подпрыгнул на месте, уже вскакивая со своего кресла, чтобы дотянуться до небольшой склянки с чернилами. — Древние эльфы были духами, которые добровольно приняли физическую форму!

Перо, едва освежившееся в чернилах, заскрипело по пергаменту так, что у меня в виске снова дёрнуло от боли.

— Я предпочёл бы вернуться к разговорам о скверне, — пробурчал Даврин, перехватывая со стола нож и недоделанную деревянную фигурку, и уселся обратно, прямо напротив меня, водя лезвием по древесине. — Не поймите меня неправильно, но у меня нет особого желания разбираться в биографии Соласа. Эльгарнан и Гиланнайн, по твоим словам, хотят добраться до Хранилища. Зачем нам сейчас ковыряться в... этом?

— Эй, Луканис. — подала голос Тааш, злобно скосив глаза на Даврина, как будто хотела заткнуть его взглядом. — Злость может превратиться в эльфа?

Я вскинула голову, чуть не расплескав воду, и уставилась на неё. Луканис тоже повернулся сначала к ней, а затем обратно ко мне, и я почувствовала, как его внимание впивается в меня вместе с её вопросом.

— Нет, — аккуратно ответил он, не сводя с меня взгляда.

— Простите, но... что? — перебила Беллара, подаваясь вперёд так, что со стола упали заметки Нэв.

— Э-э... — неловко замялась я и сделала маленький глоток, чтобы выиграть секунду для размышлений. — Нынешние эльфы не могут происходить от Духов. — Я не удержалась и нервно хихикнула, добавляя: — Уж я бы точно не смогла скрывать, что Даврин и ты, Беллара, на самом деле духи. Как я.

— Не смешно, — буркнул Даврин, соскабливая у фигурки что-то похожее на рог. Дерево противно заскрипело, заставив меня поморщиться.

— Не знаю, — протянул Луканис, поднимаясь с колен и облокачиваясь локтем на спинку моего кресла, нависая за плечом. — Что-то подобное вполне мог бы сказать демон гнева.

— Вы сейчас запутаете Тааш, — фыркнул Даврин, откидываясь на спинку своего самодельного кресла.

— Что? Я не слушаю. Тут не было ничего про драконов, — невозмутимо отозвалась Тааш и хмыкнула, глянув на Нэв.

Та лишь закатила глаза и потёрла переносицу.

— Я хотел бы прояснить, — вмешался Эммрик, всё тем же преподавательским тоном, — что, согласно этому воспоминанию, только первые эльфы произошли от духов.

Он бросил на меня быстрый взгляд, словно искал подтверждения, а затем добавил, сдержанно, но с интересом:

— Вы трое, — он кивнул на Даврина, Беллару и меня, — являетесь духами не больше, чем кто угодно, зачатый естественным путём, — он на миг запнулся и добавил: — Э-э... с Рук, конечно, всё несколько сложнее.

— Зачатый естественным путём, — протянул Даврин, скривив губы в усмешке. — Надо будет уточнить у мамы.

Я не сдержалась и хрипло, но искренне, рассмеялась. Смеяться было больно, но с каждым выдохом головная боль отступала на полшага.

— Знание о том, что целый народ появился благодаря материализации духа, — продолжил Эммрик, снова утыкаясь в пергамент, — может изменить всё наше представление о магии. — Он поднял голову и буквально впился в меня взглядом. — Почему ты раньше не рассказывала?

— Ты не спрашивал, — нахмурившись ответила я, и чуть сжала пальцами чашу.

Он открыл рот, но Даврин его опередил, рывком поставив фигурку на стол.

— Тпру. Стоп. Если мы вообще решим об этом рассказать. — Он посмотрел на нас поочерёдно. — Вы хотите, чтобы узколобые люди повсюду кричали, что эльфы — демоны?

— Э-э... — начала я, отставляя чашу на пол, чтобы не уронить её от внезапного прилива раздражения. — Подождите...

— Даврин прав, — перебила меня Нэв, скрестив руки на груди. — Недалёких людей в мире полно. И правда им не нужна — они всё сами додумают.

— Эта идея звучит невероятно, — вздохнула я, глядя на свет сферы над головой. — Кто вообще нам поверит? Об этом знают только я, Солас, Эльгарнан и Гиланнайн. Ах да, ещё Диртамен. И Анарис. И Морриган. И... — я краем глаза посмотрела на Луканиса и поджала губы. — Если бы я вывалила это на вас при нашей первой встрече, вы бы решили, что мне пора обратно в Круг. Особенно с учётом того, что сейчас я ношу в себе души шести эльфов, помимо своей, и связана с Соласом.

— Признаю, — медленно произнёс Эммрик, слегка откинувшись назад и задумчиво постукивая пером по пергаменту, — без контекста это и правда звучало бы... не вполне правдоподобно.

— Но хоть кому-то мы должны рассказать! — вспыхнула Беллара, выпрямляясь. Голубой свет поймал её глаза, и они буквально загорелись лириумным светом. — Хотя бы Страйфу и Ирлен.

Ох, Рук, она теперь тебя съест вопросами.

Думаешь, стоит рассказать правду, Зевран?

— Если я расскажу Тейе и Виаго, они подумают, что я коротал день за дегустацией коллекции ядов Виаго. Никто нам не поверит, — хмыкнул Луканис у меня за плечом, заранее представляя их реакцию.

Я коснулась пальцами виска, чувствуя, как пульсация постепенно глохнет, и обдумывала саму возможность кому-то это рассказать. Луканис уже знал от меня, как появились первые эльфы, и, насколько я могла судить, ни с кем этой информацией не делился. Хардинг тоже знала, что именно благодаря лириуму эльфы обрели тела. Но стоило ли выпускать эту правду за пределы зала?

Будет ли это хуже того, что ты решила вскрыть их веру в Андрасте, Рук?

Мысленно кивнув Зеврану, я сжала губы, понимая, что однажды всё равно сорвусь и расскажу. Те, кого ты ценишь и кто готов умереть рядом с тобой в бою, заслуживают правды.

— Ладно, — тихо сказала я, подняв на них взгляд. — Расскажем только тем, кому доверяем. И кому действительно нужно это знать. Не будем орать об этом с крыш.

— Согласен, — радостно подхватил Эммрик, хлопнув ладонями по подлокотникам. — У Дозора Скорби достаточно опыта в части сохранения опасных тайн.

— Итак, — лениво протянул Дориан, поправляя халат на плече так, чтобы он спадал чуть более выгодно, — что, кроме переворачивающих мир фактов, мы узнали? Солас был духом.

— Как думаете, каким? — тут же спросила Тааш, посматривая на него с хищной улыбкой.

— Ну, на эльфийском его имя означает «гордость», — ответила я, опередив Беллару, которая явно собиралась вставить это первой. Вид у неё от этого стал чуть разочарованным. — И имя очень соответствует его сути.

— А. Понятно, — просто сказала Тааш и пожала плечами, как будто получила ровно тот ответ, который ожидала.

— Тут есть кое-что ещё, — вмешалась Хардинг, не сводя с меня взгляда. Лицо её было бледным, но голос — ровным. — Не о духах. По крайней мере, не только. Солас не хотел обретать физическое тело.

— Верно, — кивнула Нэв, откидывая волосы назад и переводя взгляд то на Хардинг, то на меня. — Он согласился только потому, что Митал умоляла его.

— Тогда в чём его сожаление? — спросил Луканис. В этот момент нож Даврина опять мерзко и громко прошёлся по дереву, и Луканис скривился. — В том, что он принял физическую форму?

Я опустила глаза и, почти машинально, сжала пальцы в кулак, пряча лицо за волосами.

— Нитка, мне так жаль... — выдохнула я.

— Что? Что случилось? — спросила Беллара, переводя взгляд с меня на Хардинг.

— Солас был напуган, — глухо сказала Хардинг, не отводя от меня взгляда. — Они создавали свои тела из лириума, и из-за этого сотрясалась земля.

— Лириум — кровь Титанов, — так же глухо продолжила я.

— Титаны восприняли это как нападение, — подхватила она, и я вскинула на неё глаза. В её взгляде не было ни осуждения, ни ярости — только усталое понимание.

— Это породило войну между Титанами и эльфами, — добавила я сквозь зубы. — Духов, что обрели тела благодаря крови Титанов, было достаточно, чтобы причинять им настоящую боль. Каждое появление нового эльфа сопровождалось их криками и содроганием земли. Стоило эльфам возводить новый город — камни его поглощали. Это было... — я судорожно вдохнула, до сих пор слыша в памяти крики тех, кто был погребён заживо в эльфийских городах, — ...ужасно.

Это было не чужое воспоминание. Война была моей. Я прожила её. И пережила.

— Он не видел опасности, — прошептала я, сжимая руки так, что побелели костяшки. — Это правда, Нитка... Он...

— Только вот он видел. И беспокоился — ты сама сказала, — резко перебила Нэв.

Я скривилась, чувствуя, как внутри болезненно отзывается печальный вздох Соласа, перед тем, как он обрёл тело.

Почему ты его оправдываешь, Рук?

Может, потому что мы с тобой прекрасно знаем, насколько может быть властной и убедительной Митал, Зевран?

— Он сделал это ради Митал, — тихо сказал Луканис, и его голос вырвал меня из внутренних диалогов. — Он мог предотвратить всё, что последовало дальше. Если бы просто отказал ей.

— Значит, на его совести целая война, — подытожил Даврин, аккуратно откладывая нож и ставя готовую фигурку дракона Гиланнайн на стол.

Я опустила голову ещё ниже и сквозь завесу волос уставилась на следующую фигурку Волка. Голова уже почти не болела, но пальцы всё ещё подрагивали.

Схватив вторую статуэтку дрожащей рукой, я поднялась из кресла и оно тут же глухо скрипнуло, когда я его отодвинула. Голубой свет сферы качнулся, скользнув по лезвию ножа Даврина, по глазницам волчьих резных морд, по лицам друзей.

Стиснув челюсти, чтобы не выплюнуть вслух первую же колкую реплику в ответ на мысленный поток ругани Зеврана у меня в голове, я направилась к противоположной стене, где тускло маячила следующая фреска. Наш с ним давний спор «кто сильнее зол на Соласа» так и не находил победителя.

За спиной отозвались знакомые шаги, когда я коснулась пальцами холодного камня рядом с нишей, и только потом посмотрела на Луканиса через плечо.

— Ты уверена, что готова, Рук? — тихо спросил он у меня за спиной, мягко касаясь пальцами моей талии.

— Нет, — честно ответила я, поворачивая голову обратно к фреске. — Но я хочу понять.

Оторвавшись от его пальцев, я сделала шаг вперёд и вставила вторую фигурку на её законное место. Волк привычно щёлкнул лапами, вставая в выемки камня, и стена снова начала просыпаться.

Свет из статуэтки потёк по кладке, вгрызаясь в швы, и заполняя каждую неровность. Тусклая фреска вспыхнула сине-золотым, а из тёмных её участков выступили очертания горы, похожей на лицо, и раскрывшийся, как пасть, провал. Перед ним проступал кинжал из чистого света, подвешенный в воздухе, который Солас передавал Митал.

Мир снова качнулся, унося меня в воспоминание. Под ногами была уже не плитка Маяка, а влажная земля, утыканная корнями. Воздух пах смолой, сырой листвой и лириумом.

Я стояла на лесной поляне у подножия гор Охотничьего Рога, там, где серый каменный склон простирался надо мной.

Тирашанский лес был ещё моложе, чем я помнила его в последнее своё посещение. Ветки высоких деревьев смыкались над головой, пропуская небольшие полосы света. Корни цеплялись за скалу, обвивая выступы, и в трещинах между ними дрожал голубой свет — там, где из глубины Титана сочился лириум.

И я стояла прямо перед собой же.

Другая я — в тёмной, тяжёлой мантии, как у Митал и Соласа, с убранными назад волосами и руками, исчерченными тонкими прожилками света.

Она была чуть ниже меня ростом, с более узкой талией, моложе — по меркам людей лет восемнадцать-девятнадцать, по меркам эльфа — почти ребёнок. Черты лица у неё были резче, угловатее, больше похожие на Соласа, чем на Митал, а глаза — тёмно-карие, совсем не те, что сейчас смотрели на неё из моего лица.

В ней всё ещё угадывалась будущая Серин — в линии скул, в посадке глаз. Но это была не она, а я, только прежняя. И в её взгляде жила усталость и злость, утрамбованные поверх совсем свежего горя. Это был тот самый день, когда под этой горой, в туннелях, что они выжгли в теле Титана, чтобы вырвать у него сердце, погиб Сарел.

За моей спиной стояли Митал и Солас, а между ними, в воздухе, висел кусок сырого лириума. Он не лежал на алтаре, не был закреплён — просто парил, вращаясь, и с каждым поворотом с него отлетали искры, которые складывались в очертания лезвия.

Земля под ногами вибрировала и каждый новый рывок рукой Соласа отзывался в Титане глухим стоном, который отдавался в зубах.

— Ты создал то, что нам нужно? — устало спросила Митал, глядя на уже почти обработанный лириум.

— С этим... правильный ритуал разделит всех титанов с их душами, — ответил Солас, на миг вскидывая взгляд на чёрные массивы гор, и одним жестом схватил из воздуха лириумный кинжал, отступая к Митал.

В тот же миг свет в трещинах камня дёрнулся, и из глубины горы донёсся низкий, утробный звук. Нет, не просто звук, а крик, от которого задрожало в рёбрах и закололо под сердцем.

Склон под ногами пошёл волной, камни разъехались, мелкая крошка посыпалась вниз, забиваясь под сапоги. Прямо передо мной раскололась земля, и тонкая линия трещины потянулась вперёд — к той, прошлой мне, и ко мне настоящей. Словно Титан знал, к кому ещё попытаться взвыть о помощи.

Деревья вокруг застонали, стволы хрустнули, как если бы корни попытались вырвать из почвы. Сухие листья сорвались с ветвей и полетели вниз сплошным дождём, проносясь сквозь меня. Воздух наполнился гнилой листвой и запахом сырого камня, будто гору только что вспороли изнутри.

В груди всё сжалось. Тогда, там, я знала только то, что этот крик — боль существа, у которого вырвали часть сердца. Этого ужаса было достаточно, чтобы захотелось бежать из леса Тирашан. Но сейчас я стояла рядом с собой, уже зная, что за этой раной будет ещё одна, потом — война, выжженные города, обезумевшая магия. Два чувства легли друг на друга, как шрамы: её ледяной страх перед тем, что мы делаем, и мой — перед тем, к чему это приведёт.

— Но ты должна знать, что отделённые сны сойдут с ума и превратятся в бесплотную скверну из боли и гнева, — продолжил Солас печально.

Слова легли поверх утихающего стона Титана, который так и не смог воззвать ко мне. Лес на миг притих. Звери давно покинули этот участок, но сейчас тишина стала такой густой, что казалось, ею можно пережать горло. Я невольно вздрогнула, чувствуя, как по спине медленно прокатывается холодок, и одновременно с собой из прошлого поджала губы, закрывая глаза от того же отчаяния, которое теперь проступало и в уголках глаз Соласа.

Единственной, кто ещё держался собранно, оставалась Митал. Спина прямая, подбородок высоко поднят. Она выглядела как та, кто ведёт народ вперёд и не сомневается в своих методах. Хотя и на ней, и на Соласе одежда была изодрана и потемневшей от каменной пыли, в ней всё ещё проступали черты правителя.

Но помимо нас троих здесь были ещё двое.

Слева от меня стоял Кайралэс — в красной кожаной экипировке, с убранными назад чёрными волосами, с прищуренным, цепким взглядом и настороженной полуулыбкой, будто он до конца не доверял ни Митал, ни Соласу, ни земле под ногами. Он был здесь из-за меня, по моей просьбе, которая стала для него приговором.

Справа же стоял Эриаэль, его полная противоположность: светлые волосы, выбеленная, почти белая броня, и беспокойный взгляд, неотрывно прикованный к горе. И для него моя просьба обернулась тем же приговором.

В этот момент я ощущала себя той самой чёрной вороной, что несёт за собой хаос и смерть.

— То, что мы творим, ужасно, — выдохнула я и крепко взяла Кайро и Эриа за руки.

— Это единственный способ закончить войну, — сказала Митал, не отводя взгляда от наших сцепленных пальцев, и аккуратно забрала у Соласа кинжал. — Они убили твоего брата, Рук. Сколько ещё элван они уничтожили и ещё уничтожат. Ты сможешь жить с тем, как мы вымираем?

Я опустила голову, всматриваясь в наши руки. От них уже тянулись к скалам тонкие нити магии Пустоты. Глазом их почти нельзя было рассмотреть, но я чувствовала каждую — холодный укол там, где лириум выходил на поверхность, прожигая тело Титана, ревущего от боли и ярости за похищенный кусок сердца.

— Рук... ты нужна нам, — уже мягче прошептала Митал и протянула кинжал в нашу сторону.

Моя «прошлая» я сильнее сжала пальцы товарищей. Я чувствовала эту хватку так же отчётливо, как сейчас собственные руки: тяжесть усталых мышц, дрожь в плечах, колкую смесь жажды мести и тошнотворного понимания, что мы делаем.

Кинжал мягко сорвался с ладони Митал и сам выплыл вперёд, навстречу мне, едва касаясь остриём кожи у горла. Рукоять была по-прежнему обращена к ней, а лезвие тянуло из меня наружу то, что мы втроём только что подняли: объединённую энергию, расширяющуюся в сознании, как расползающаяся трещина. Магию, сны и Песнь Титанов, рвущиеся сквозь жилы в земле — и все они проходили через меня.

Лес одновременно ожил и умер. Деревья выгнулись, как от урагана, листва взлетела к небу. Ветер выл, но я ясно слышала в этом вое рёв уже не одного Титана, а всех, кого мы кромсали этим ритуалом.

Тогда я думала, что просто умираю вместе с ними. Сейчас знала, что это было только начало. Две боли наложились друг на друга, прошлое и настоящее, и кости зазвенели так, словно меня действительно разламывали изнутри.

Сны Титанов проходили сквозь меня, Кайро и Эриа — тяжёлые, вязкие, полные вековой мудрости и свежего ужаса. Мы должны были направить их в то место между мирами, где они станут тем, что позже назовут Хранилищем Скверны.

Свет вокруг провала в горе потемнел, как вода, в которую вылили чернила. Там, где секунду назад был сияющий лириум, начала сгущаться бездонная тьма. Она втягивала в себя голоса, крики, обрывки снов, а мы втроём держали этот поток, чтобы он не захлестнул мир.

Руки обожгло так, словно их по локоть опустили в кипящую воду. Эриа дёрнулся рядом, запрокинув голову назад, и его голос сорвался на крик.

Такой высокий и рваный крик, как у зверя, которого режут живьём. Я физически чувствовала, как в его разуме вспыхивает пожар, и меня чуть не вывернуло наизнанку от желания выдернуть руки и остановить это безумие.

— Держись! — выкрикнул Кайро, сжимая мои пальцы до боли. Его хватка была такой сильной, что кожа под костяшками, казалось, потрескалась. — Держи мою руку, Руквааран! Не смей бросать!

Я ещё сильнее вцепилась в их руки, когда воля Митал осела на мой разум тяжёлым, холодным слоем, но поток магии только усиливался. Пустота под нами раскрывалась, расширяясь, как рана, и тянула вниз не только сны Титанов, но и наши собственные — страхи, воспоминания, магию.

— Я не... — начала я, но меня заглушил вой.

Он прорезал воздух так, словно кто-то разодрал небо над головой. Эриа дёрнулся, рука вывернулась из моей хватки, голова безвольно повисла, взгляд застыл, а затем он рухнул вперёд.

Никакого света в его глазах больше не было, никакого звука из груди не вырвалось. Там, где ещё миг назад был живой маг, осталась только тишина.

Я тупо уставилась на его тело, не сразу понимая, что именно произошло, но где-то под ногами что-то изменилось. Хранилище дало трещину и поток магии дёрнулся, как сорвавшийся с цепи мабари.

Стоило моему вниманию на миг соскочить от Хранилища, как меня подхватило, словно крюком, под рёбра, и потянуло внутрь — туда же, куда уходила магия Титанов.

Ноги оторвались от земли, корни под подошвами исчезли, лес размазался в один сплошной мазок, а из лёгких вырвался воздух. Держаться стало не за что, кроме пальцев Кайро. Он полностью замкнул хватку на моём запястье, впиваясь ногтями в кожу.

Именно это прикосновение — жёсткое, ломающее, отчаянно-цепляющееся за жизнь — уже никогда меня не отпускало. Ни через год. Ни через тысячу лет. Я всё ещё чувствовала его ладонь, как клеймо.

— Смотри на меня! — прокричал Кайро, и мир на секунду сузился до овала его лица. Чёрные глаза, стиснутые зубы, улыбка, вырванная из чистого ужаса и упрямства. — Если кто и выдержит это — то ты! Не смей меня бросать вместе с этой божественной дурой!

И тут всё резко оборвалось.

Будто кто-то одним движением перерезал все нити, тянущиеся через меня. Рёв Титанов смолк, поток магии исчез, и меня вышвырнуло наружу окончательно — из ритуала в полноценного зрителя.

Теперь я стояла в тенях деревьев и смотрела на саму себя, лежащую на земле. Лицо было мёртвенно-бледным, губы посинели, грудь едва-едва поднималась. Она отключилась полностью, разум просто вырубился, спасаясь от перегруза.

Но перегруз никуда не делся. Я чувствовала его, как эхо: лёгкие всё ещё жгло, будто я выдохнула весь воздух разом; в руках пульсировала фантомная боль, кости звенели, хотя тело стояло неподвижно. На миг меня потянуло следом, туда же, где уже не было сознания прошлой Рук — и я с усилием зацепилась за настоящий момент. За кору под ладонью, за влажный запах леса, за звук собственного дыхания.

Несмотря на перегруз магии, сейчас я наконец видела то, чего тогда не увидела. Возле моего тела больше не было Кайро.

Его место занимал другой силуэт — высокий, в чёрном плаще, с лицом, наполовину утонувшим в тенях Пустоты. Его пальцы сжимали мою другую руку, ту, что раньше держал Эриа. И от этого прикосновения по коже пробежала запоздалая дрожь узнавания.

— Довольно, — прошипел Анарис, глядя на Соласа так, словно готов был разорвать его голыми руками. — Что вы творите?! — выкрикнул он уже громче, отпуская мою руку и тяжело дыша, будто тоже вытащенный из потока магии в последний момент.

Его другая ладонь была вытянута к кинжалу, и я ясно ощутила, как часть того, что мы втроём удерживали, перетекает в него. Та же тяжесть, та же жгучая, рвущая плоть энергия, но теперь она не ломала меня изнутри, а проходила мимо, как прилив, который ты чувствуешь краем кожи, стоя на берегу.

Тогда я этого не знала. Прошлая Рук ничего из этого не видела — её сознание уже валялось где-то в темноте черепной коробки.

Сейчас же я смотрела на сцену до конца и впервые понимала: в тот момент, когда Кайро исчез в разрыве, из той же самой бездны за мою жизнь ухватился Анарис.

— Солас! — прокричала Митал, рывком перехватывая кинжал у Анариса. — Надо запечатать Хранилище! У нас получилось, магия в хранилище!

Её глаза горели, на лице отображался не ужас, не сомнение, а ликование. Та самая радость победоносной богини, которая только что вырвала у мира новый повод её восхвалять.

Она не видела ни тела Эриа, ни того, как я бессильно обмякла возле Анариса. Для неё это был миг свершения, тот самый, ради которого можно было закрыть глаза на крики Титанов, исчезновение Кайро и смерть Эриа.

Я смотрела на неё из тени и понимала, что именно в этом сиянии и есть самое страшное. Она была прекрасна. И абсолютно уверена, что права.

— Что вы сделали? — повторил Анарис уже тише.

Он опустился на одно колено рядом с моим телом, большим пальцем оттянул мне веко, всматриваясь в зрачок.

— Она полностью истощена, её разум перегружен. Ваш эльф мёртв, второй заперт вместе... Вы забрали магию у Титанов? — хрипло выдавил он, поднимаясь вновь на ноги.

Солас поджал губы, пот катился по его лицу, затекая за ворот мантии, пока он шептал заклинание, опираясь на руку Митал.

— Мы сделали то, что отказался делать ты, — жёстко отрезала она, лишь на миг скользнув взглядом по моему телу.

— Не смогли победить их честно и поэтому отобрали у них магию? Именно это я отказался делать? — так же жёстко ответил Анарис, поднимая меня с земли. Его руки дрожали не от тяжести моего тела, а от ярости.

Я никогда не знала, что было после ритуала. Что действительно было после ритуала. И теперь, стоя в тенях дерева, я смотрела на то, что скрыли и Солас, и Митал. Меня спас Анарис. А Кайро втянуло в Хранилище. Я думала, что он погиб, как и Эриа. Так мне сказал Солас.

— Вы жалкие, — добавил Анарис, глядя на то, как Солас рухнул на колено, пальцы разжались, и кинжал глухо ударился о землю. Лириум на лезвии ещё мерцал, но свет уже гас.

Митал лишь удовлетворённо кивнула, отпуская его локоть, — в этом кивке было слишком много согласия с ценой, которую они заплатили.

— Но будем жить, — ответила она, метнув в его сторону руку.

Её жест был таким небрежным, словно она просто стряхивала с себя надоедливого жука. В ту же секунду моё тело, только что удерживаемое на руках Анариса, обмякло и рухнуло на землю, а он сам исчез.

Я даже не успела вдохнуть, как меня выкинуло из воспоминания так же грубо, как вырвало тогда из ритуала. Лес, горы, крики Титанов, лица Митал, Соласа, Анариса — всё разом лопнуло, как натянутая нить, и на её месте с ударом о землю, вернулся каменный пол Маяка.

Резко развернувшись лицом к полу, я впилась пальцами в плитку, и меня вырвало. Жёлчная горечь обожгла горло так, словно вместе с воздухом я выплёвывала из себя кровь Титанов.

В глазах вспыхнул белый свет фрески, такой яркий, что резанул по зрачкам. Я зажмурилась, но слёзы всё равно прорвались, смешиваясь с дыханием, которое сбилось на короткие, рваные вдохи.

— Рук! — голос Луканиса прорезал мои сдавленные всхлипы.

— Опять, — тихо сказал кто-то слева. Кажется, это была Нэв. — Она упала ещё раньше, чем в первый раз.

Он сказал, что Кайро погиб. Что Эриа погиб. Что это была необходимая жертва. Что всё было ради мира. А теперь я видела, как меня на руках держал не он. Как меня вытаскивал не он. Меня спас Анарис. Кайро втянуло в Хранилище, и он провёл там больше тысячи лет, запертый вместе со Скверной — пока я служила тому, кто обо всём этом мне даже не сказал.

Из груди вырвался хриплый смешок, сорвавшийся на стон. Меня снова дёрнуло, мышцы живота свело — и я беспомощно упала лицом во влажный пол, упираясь ладонью в холодный камень, и чувствуя под пальцами тонкую дрожь, которой на самом деле не было.

Слёзы жгли веки, скатывались по переносице в волосы, и я уже не была уверена, о ком плачу: о Титанах, о Сареле, о Кайро, об Эриа, который так и остался лежать там мёртвый; об Анарисе, которому я отказалась поверить; или о Волке, который однажды сказал мне правду, но не всю.

Свет от второй фрески ползал по полу, по моим пальцам, делая кожу почти прозрачной.

Дерево скрипнуло, когда кто-то резко поднялся со стула. Чьи-то шаги загремели по камню, чьи-то руки обхватили меня за плечи, приподнимая. Я вцепилась в этот хват, как раньше в пальцы Кайро, только теперь — чтобы удержаться не в ритуале, а в настоящем.

Я знала, что мне снова придётся объяснять. Про войну. Про Хранилище. Про то, что мы забрали магию у Титанов, чтобы выиграть. Про смерть моего брата и друга. Про исчезновение Кайро. И ещё про то, что Анарис однажды меня спас, а потом я помогла запереть его в Бездне.

От этой мысли стало так же тошно, как от ритуала.

Меня усадили в кресло почти силой. Оно громко скрипнуло, когда под спину тут же запихнули подушку, в ладонь всунули мокрую тряпку, а таз, который Дориан каким-то чудом успел подставить под конец, оттащили в сторону.

Где он его вообще взял?

Меня всё ещё трясло крупной дрожью, зубы постукивали, будто я выбралась не из воспоминаний, а из ледяного озера. Желчь обжигала горло, во рту стоял мерзкий металлический привкус, как будто я действительно наглоталась крови Титанов.

Как хорошо, что я пила только воду, а ела часа четыре назад. Вырвало при всех. Прекрасно...

Слёзы всё ещё жгли глаза, уголки век саднило. Спазмы в животе постепенно стихали, оставляя после себя пустую, ноющую усталость и липкий холод под рёбрами.

Над головой мягко светилась голубая сфера, размывая края теней на лицах. Свет вытягивал синеву под глазами Эммрика, подчеркивал острые скулы обеспокоенной Беллары, жёстко сжатые губы Хардинг и слишком яркий, почти безумный блеск в глазах Луканиса. Где-то снаружи опять крикнул Ассан, а из двери кабинета Эммрика выскочил Манфред с ведром воды и мокрой тряпкой, шлёпая подошвами по камню.

О боги...

— Держи, — Луканис снова вложил мне в руки чашу с водой, как после первой фрески. На этот раз пальцы дрожали ещё сильнее, но меня хотя бы не выворачивало наизнанку. Теперь.

Я сделала маленький глоток и холодная вода полоснула по обожжённому горлу, смывая горечь, но не унося тяжесть под рёбрами. Сделав глубокий вздох, я на мгновение прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.

Надо было говорить. Иначе всё это так и останется только во мне, ещё одной тихой ложью, наложенной поверх старых.

Да и признаться, Рук. После такого сложно сказать что-то... нейтральное. Тебя протащило через ритуал и правду.

Я скосила глаза в сторону, будто могла увидеть едкую ухмылку Зеврана. Мне вновь пришлось согласиться с ним.

— Это был день создания кинжала, — хрипло сказала я, не поднимая взгляда. — День, когда у Титана вырвали часть сердца. День смерти моего брата. И... моего друга.

Я почувствовала, как вокруг чуть сместился воздух. Кто-то замер, кто-то подался вперёд. Дороги назад не было.

— Солас создал кинжал из куска лириума прямо из сердца главного Титана, — продолжила я чуть более окрепшим голосом. — И сразу предупредил Митал, чем это кончится. Сказал, что если отделить их сны, они сойдут с ума и превратятся в бесплотную Скверну из боли и гнева.

Я сглотнула, вспоминая, как эти слова легли поверх стонов Титана.

— Он знал, — выдавила я. — Знал, что сны станут тем, что мы сейчас называем Скверной. Что это будет не просто оружие, а бесконечная пытка.

Пальцы сами сжались вокруг чаши, вода снова мелко дрогнула.

— Мы втроём держали ритуал. Я, Кайро и Эриа. Направляли сны и магию Титанов в... Хранилище. Эриа умер у меня на глазах. Кайро... — голос на миг дрогнул. — Кайро затянуло в Хранилище. Он пытался не дать потоку магии втянуть меня следом, но... — Я машинально коснулась запястья, там где и сейчас ощущала его крепкую хватку. — Я думала, что он погиб, как и Эриа. Так мне сказал Солас.

Я подняла взгляд на вторую фреску. Волчья статуэтка мягко светилась в нише, а нарисованное лезвие кинжала сияло так, будто его только что выдернули из живого сердца и оно ещё не перестало биться.

— А меня... спас не Солас, — тихо добавила я охрипшим голосом. — Меня вытащил Анарис. Он разорвал ритуал и забрал часть энергии на себя.

Я чуть дернула плечом, чувствуя, как к горлу снова подступает тошнота — уже не от ритуала, а от злости.

— Анарис был против такого способа войны с Титанами, — продолжила я нахмурившись, обдумывая то, что узнала об Анарисе. — Насколько я поняла, он отказался участвовать в создании Хранилища. Поэтому Солас и Митал попросили сделать это меня. А я... попросила помощи у своих друзей.

— Подожди, — сорвалось у Беллары так резко, что все одновременно обернулись. — Анарис сделал что? Спас тебя? Мы точно про того же Анариса говорим? — она почти выплюнула его имя. — Про того, который швырнул тебя в стену, обратил моего товарища из Завесных Странников в демона и сделал моего брата своим слугой?

Я опустила взгляд, ощущая, как внутри неприятно кольнуло — где-то между виной перед Анарисом и пониманием злости Беллары.

— Про того же, — тихо ответила я. — Тот, кто однажды меня спас... и после этого сделал всё то, что ты сейчас перечислила. И кого я помогла запереть в Бездне.

Вот и всё.

Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как спина вгрызается в подушку, и уставилась на свою команду. Особенно — на Хардинг. Она знала общую картину. Я рассказывала ей в горах Охотничьего Рога. Но не так. Не с телом Эриа в грязи и пальцами Кайро на моём запястье.

Между нами разлилась тишина. Голубая сфера над головой едва слышно гудела, отбрасывая дрожащий свет по залу. Что было странным, так это то, что никаких древнеэльфийских заклинаний на ней сегодня не отображалось.

Снаружи по камню цокнули когти Ассана, и, судя по звуку, он как раз приземлился на балкон кабинета Эммрика. Возле стены, под фреской, раздражённо зашипел Манфред. Он наконец домыл пол там, где я рухнула после воспоминания.

Я невольно бросила в ту сторону быстрый взгляд, почувствовав, как вспыхнули щеки, но заставила себя не зацикливаться на этом. Меня видели и в худшем состоянии.

Хардинг первой пришла в движение. Она сцепила пальцы в замок так сильно, что побелели костяшки, и наклонилась вперёд, не сводя с меня взгляда.

— Значит, — медленно произнесла она, — Солас создал оружие, которое убило титанов.

Я поджала губы, отставляя чашу на пол, и почти зеркально повторила её жест — сцепила пальцы, только у меня они ещё и дрожали.

— Нет, — сама себе возразив через мгновение, Хардинг качнула головой. — Не убило. Он отрезал их сны. Отделил их Песнь и оставил их... сломанными и лишёнными рассудка.

Она изучала меня внимательно, словно пыталась прочитать по глазам, что я об этом думаю сейчас, после всего.

— Он целый год проходил рядом со мной в залах Скайхолда, — тихо продолжила она. — Вежливо разговаривал. Шутил. Смотрел, как я ношусь по казематам, как гномы помогают Лавеллан с тем, что он сам же и начал... — уголок её рта дёрнулся, и она откинулась на спинку, пытаясь взять себя в руки. — И знал. Знал, что он сделал с моим народом.

— Мы были одной командой, Нитка, — устало вздохнул Дориан, раздражённо проведя ладонью по волосам так, что они растрепались ещё сильнее. — Пил со мной вино, рассуждал о природе магии, смеялся над Тевинтером и делал вид, что его самое большое сожаление в жизни — это то, что у нас духов используют как слуг.

Он горько усмехнулся, но в этом звуке не было ничего от его обычной лёгкости.

Я сжала пальцы ещё крепче, чувствуя, как в груди поднимается знакомый, тяжёлый ком.

— Нитка, — тихо сказала я, глядя на Хардинг, — то, что мой народ сделал с твоим... это непростительно.

Голубой свет сферы вспыхнул по рыжим прядям Хардинг, по её плотно сжатым губам.

— Тебе не нужно извиняться за это, — твёрдо ответила она, так и не отведя от меня взгляда.

— Нет, нужно, — упрямо сказала я, чувствуя, как в груди поднимается смесь тошноты и вины. — Я помогла им. Я начала этот ритуал. Я...

— Рук, стоп, — Хардинг подняла ладонь, перехватывая мои слова. — Ты достаточно мне рассказала. И я... — она на миг опустила глаза, выдохнула и подняла их снова, — понимаю тебя.

Она разжала руки и потянулась ко мне через стол. Я отзеркалила её движение, и её пальцы коснулись моих — тёплое, крепкое касание, от которого дрожь в руках стала заметно слабее.

— Я злюсь. Но не на тебя. — добавила она мягче.

Беллара всё это время молчала, стоя чуть сбоку от меня. Теперь она шагнула ближе, прижимая к груди свои заметки о Соласе — те самые, что она дотошно собирала с первого дня на Маяке. Пальцы сжали пергамент так сильно, что края листов смялись.

— Наши лидеры напали на Титанов ради их лириума, — наконец выдохнула она, глядя то на меня, то на Хардинг. — А потом, когда война обернулась против них, наши лидеры сделали это.

— А когда война закончилась, — подхватила Хардинг так спокойно, что от этого стало только хуже, — они поработили твоих предков.

Между ними повисла тяжёлая пауза. Беллара опустила взгляд в пол, пальцы на краю пергамента побелели.

— Нет, — продолжила Хардинг уже твёрже. — Извиняться должны Солас, Митал и Эльгарнан.

— Совершить такое... — прошептал Эммрик приподнимая на меня взгляд. Он всё это время то писал, то откладывал перо, то снова тянулся к нему, и теперь сидел с пустыми руками, сжимая пальцами подлокотники. — Неудивительно, что его мучает сожаление.

— Нет, — хмуро отозвался Даврин, крутя в руках фигурку дракона и не поднимая на нас взгляда. — Всё гораздо хуже. Солас сожалеет не об этом.

Он перевёл глаза на вторую фреску, на сияющий кинжал.

— «Отделённые сны сойдут с ума и превратятся в бесплотную Скверну из боли и гнева», — глухо процитировал он, глянув на Луканиса, который распахнул глаза.

— Мьерда, — выдохнул Луканис где-то у меня за спиной.

Даврин откинулся на спинку кресла, положил дракона на колено и впервые за всё время посмотрел прямо на Хардинг.

— Когда Страж слышит Зов, — медленно проговорил он, — это похоже на песню в его сознании. На зов. На голос, который тянет под землю.

Он перевёл взгляд на меня, затем опять на Хардинг.

— Звучит знакомо, Нитка?

— Песня лириума, — тихо сказала Хардинг. — Песня Титанов.

— Мы считаем Скверну чудовищной силой, — продолжил Даврин. — Без жалости, без сострадания. Воплощением зла. — Он фыркнул, но в глазах заблестело понимание. — Но на самом деле это запертое в клетку животное, которое веками угнетали, пока в нем не остался лишь страх.

— Э... — выдохнула я, моргнув. — Я думала, Хардинг уже рассказала вам об этом. — Я удивлённо перевела взгляд на неё и нахмурилась. — Про Песнь, Скверну... всё это.

Хардинг ответила мне усталым, но тёплым взглядом и слегка пожала плечами.

— Я не думала, что в голове Даврина может звучать Песнь Титанов, — сухо заметила она. — Обычно там только ругань, приказы и грифоны.

— Эй, — обиделся Даврин, приподнимая бровь. — Иногда там ещё бывает вино.

Губы у меня дёрнулись в улыбке, когда я вспомнила, как застала в столовой Даврина и Луканиса. И вино, уже на дне третьей бутылки. Они наперебой рассказывали свои лучшие приключения из жизни.

— Если Скверна — это сны Титанов, — медленно произнёс Дориан, закидывая ногу на ногу и сцепляя пальцы перед собой, — можем ли мы... — он поморщился, словно от глупости собственного вопроса, — не знаю, вылечить их? Вернуть их из этого гнева?

Эммрик шумно выдохнул и, возвращая маску преподавателя, поправил на коленях рабочий фартук некроманта.

— Боюсь, я этого не знаю, — признался он неохотно. — В теории вернуть Титанам их сны должно быть возможно. Мы уже знаем, что их отрезали, значит, связь где-то всё ещё есть. Но...

— Нельзя освобождать их, пока они не исцелены, — жёстко отрезал Даврин, глянув на меня так, будто я уже собиралась сделать ровно наоборот. — Если просто открыть клетку и выпустить их в таком состоянии... — он качнул головой. — Осквернённые Титаны действительно опустошат весь мир.

— О титанах подумаем позже, — отрезал Луканис, и в голосе впервые за весь разговор прозвучала сталь. — Сейчас у нас есть две очень живые проблемы по имени Эльгарнан и Гиланнайн. Если они получат этот кинжал или твою магию, Рук, всё остальное уже не будет иметь значения.

Он обошёл кресло и встал сбоку, облокотившись на подлокотник. Его рука легла мне на плечо и мягко сжала его. Беллара, находящаяся с противоположной стороны от него, от его жеста поджала губы.

— И всё же, — негромко сказала Хардинг, — после того как мы разберёмся с ними... — она подняла на меня взгляд. — Я хочу, чтобы Солас посмотрел мне в глаза и ответил за то, что он сделал.

Я обхватила себя руками за плечи, задевая пальцами руку Луканиса, и попыталась согреться. Голова всё ещё болела, но острая боль сменилась тупым, тянущим звоном. Я понимала, что дальше будет только хуже.

И всё равно, несмотря на то, что каждая из этих фресок рвёт меня на части, я потянулась к следующему волку.

Лапы статуэтки мягко легли мне на ладонь. Лириум внутри неё ещё хранил слабое свечение третьего воспоминания Соласа с Перекрёстка.

— Может, сделаем перерыв? — негромко спросила Нэв, косым взглядом цепляясь за Луканиса, будто просила его остановить меня силой. — Обычно после рвоты и припадков дают хотя бы воды и поспать пару суток.

— У неё уже есть вода, — сухо заметил Дориан, прекрасно понимая, что я не остановлюсь. — Она вообще сумасшедшая.

— Спасибо, — нахмурившись отозвалась я. — Твоё экспертное мнение очень помогает.

— Всегда к вашим услугам, — буркнул он, но уголок рта дёрнулся, как будто ему самому хотелось, чтобы я всё-таки остановилась.

— Рук, — тихо сказал Луканис у меня над плечом, — если ты скажешь «хватит», никто не станет спорить.

Я повернула голову, встретилась с ним взглядом и на секунду позволила себе подумать о «хватит». О том, как просто было бы сейчас провалиться лицом в подушку и выключиться чем-нибудь крепче вина.

— Я не готова, — честно призналась я. — Но... — выдохнув, я сжала волка сильнее, чувствуя холод под пальцами, — если не посмотрю это сейчас, буду додумывать остальное сама. А в моём воображении всё обычно ещё хуже.

Я поднялась, чувствуя, как кресло глухо скрипнуло позади меня. Ноги были ватными, но ещё держали моё тело. Голубой свет сферы качнулся вместе со мной, скользнул по лицам друзей и застыл на третьей, пока ещё тусклой фреске на стене у лестницы.

Лапы волка вновь вошли в выемки и раздался уже привычный для меня щелчок. По статуэтке пробежал разряд, под кожей кольнуло льдом, и лириум внутри вспыхнул, выплёскивая свет в каменную кладку. Сине-золотые нити потекли по трещинам, расползаясь вверх, к фигурам на фреске.

На камне проступили два высоких силуэта в тяжёлых мантиях, которые тянули руки к небу. Вокруг их рук сияли неровные ореолы света. Внизу, у подножия лестницы, был изображён эльф, застывший в жесте, будто он указывает на них или обвиняет. Между ними струился столб света, похожий на лучи расколотой звезды.

Пол под ногами едва заметно качнулся. Потом ещё раз, но уже сильнее. Воздух в зале сжался, как перед грозой, и я успела только вдохнуть, как Маяк растворился вокруг меня. Голубой свет сферы вытянулся в линию и резко оборвался.

В следующую секунду под ногами уже была не гладкая плитка, а тёплый и шершавый камень площади, залитый закатным светом.

И я не смотрела на всё это со стороны, я была прямо в центре — там, где обычно собирались посланники, жрецы, воины, слуги. Воздух пах пылью свежей стройки, смолой от лесов и чем-то сладким — кто-то на краю площади торговал свежими лепёшками с мёдом.

Тяжесть мантии тянула плечи, лёгкая усталость в ногах, знакомая ноющая боль в спине — всё это было до смешного живым.

Я моргнула и поймала себя на том, что автоматически чуть отодвигаю локоть, чтобы не задели идущие мимо слуги. Старый и телесный рефлекс принадлежал прошлой Рук, а не мне.

Вокруг кипела жизнь. И я была в её эпицентре, а чуть позади стояли те, кто был моей опорой.

Зевран стоял с привычной ленивой улыбкой и с небрежно скрещёнными на груди руками, но по тому, как напряглись его плечи, я знала: стоит кому-то сделать резкое движение, и в его пальцах появится нож.

Фелассан, опёршийся бедром о низкую стену, задумчиво жевал стебелёк травы и щурился, наблюдая за происходящим так, как будто это была очередная история, которую он потом расскажет детям.

Фенрис стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, его валласлин светились слабее обычного, но взгляд был прикован к фигуре Эльгарнана, как к врагу, которому он ещё не успел вонзить меч в горло.

Мерриль стояла рядом со мной, чуть ближе остальных, и судорожно перебирала в руках амулет, то и дело бросая на меня короткие тревожные взгляды: «ты в порядке?».

Валендриан держался ближе к толпе слуг и магов, его лицо было серьёзным, почти каменным, когда он переводил взгляд с Эльгарнана и Митал на Соласа.

Абелас, в полной броне, стоял чуть поодаль — ровно так, чтобы в любой момент шагнуть вперёд и закрыть нас собой. Шлем он держал под подмышкой, и потому было хорошо видно, как у него сжаты губы и как настороженно он косится на стражу, выстроившуюся полукругом перед Соласом. И мной. И Луканисом.

С чёрными убранными назад волосами, открывающими острые уши, в знакомой уже до мелочей кожаной экипировке, он стоял вплотную ко мне, обняв за талию. Его ладонь лежала на животе, чуть ниже пояса мантии, так, чтобы касаться меня и одновременно не привлекать лишнего внимания.

Там, под тканью, едва ощутимо шевельнулась Серин, и я почувствовала, как мышцы под пальцами Луканиса на миг напряглись, а потом расслабились.

Он сделал короткий выдох мне в висок, почти незаметный для окружающих, но я знала, что так он успокаивал не только меня, но и себя.

Я накрыла его руку своей, проведя большим пальцем по костяшкам, и позволила себе роскошь на передышку и отвлечься от того, что происходило вокруг.

Мой вдох закончился, гравий под туфлей громко хрустнул, и впереди дёрнулась стража, поднимая копья. Прежде чем я успела толком понять, чего они испугались, Луканис рывком отодвинул меня за себя. Его ладонь коротко, почти грубо сжала мою талию — и вот уже между мной и стражей была только его спина.

Я решила, что триггером стал мой неосторожный шаг, но это был Солас, вышедший вперёд и разорвавший плотный круг тел между ними и ступенями дворца. Линии лириума под его кожей вспыхнули чуть ярче — не ослепительно, но достаточно, чтобы ближайшие стражники инстинктивно перехватили оружие покрепче.

Ближайший к нему страж схватил Соласа за руку в попытке оттащить его назад.

— Отпусти, — тихо прорычал он, так что его просьба прозвучала скорее угрозой, чем просьбой.

Стражники обменялись короткими взглядами и почти одновременно расступились. Копья разом ушли в стороны, освобождая проход к ступеням. Вряд ли дело было в страхе перед ним. Просто лёгкий наклон головы Митал оказался для них громче любого приказа.

— Ох, — шепнула Мерриль у меня сбоку, вцепившись в мою руку крепче, чем следовало. — Это плохо.

Солас шагнул на первую ступень, даже не оборачиваясь в нашу сторону в поисках одобрения или поддержки. Золотой свет заката скользнул по его мантии, по линиям лириума на шее, по волосам цвета мокрого песка. Он поднимался не торопясь, но и не оставляя себе времени передумать. С каждым шагом шум площади уходил вниз: разговоры, шёпот, даже стук молотков на стройке превращались в глухой фон.

И наверху лестницы его уже ждали те, кто мнил себя правителями той земли, что досталась им после Титанов.

Эльгарнан был в одеждах, сияющих, как расплавленное золото и кровь: длинные ритуальные слои ткани и широкое наплечье в виде солнца с горящим в центре камнем. Базальтовая кожа, приглаженные назад волосы цвета мокрого песка, рогатая корона из золота с едва заметным зелёным отливом и бледно-лиловый терпеливый взгляд делали его похожим не на военачальника, а на сам закон этого города, воплощённый в плоть.

Митал же была в чёрной мантии с золотыми нитями, с венцом света и ветвей вокруг головы, стоящая чуть в стороне, но так, чтобы одно её движение могло стать знаком для целого народа.

Скелет дворца возвышался за их спинами: леса, подвешенные блоки отсыревшего камня, где-то наверху мелькал свет лириума в величественных арках и крышах. Город зализывал раны после войны с Титанами, и именно на фоне этого восстановления начинался новый спор о том, кому он теперь принадлежит.

— Эльгарнан, ты не можешь так поступить! Ты поклялся, что мы откажемся от власти, когда закончится эта чудовищная война, — прошипел Солас, останавливаясь на предпоследней ступени. Пальцы на руках сжались в кулаки так, что даже отсюда было видно, как натянулась кожа над костяшками.

Эльгарнан медленно повернул к нему голову, отрывая взгляд от своей паствы. В его глазах сияло раздражение бога, которого отвлекли от уже выигранной партии.

— Нашему народу нужно наше руководство. Если ты не согласен, уходи, — ответил он, не пытаясь даже смягчить голос.

Зевран, вставший рядом со мной, тихо цокнул языком, и я закатила глаза, когда он махнул в сторону Эльгарнана рукой: мол, «я же говорил, Рук».

Митал, словно уловив даже этот немой комментарий, чуть приподняла подол мантии и вышла вперёд. Она остановилась точно между Соласом и Эльгарнаном — так, что одного её движения было бы достаточно, чтобы осадить двух бестолковых духов, вообразивших себя сильнее, чем она была готова вынести.

— Нашему народу нужно восстановиться. И мы должны помочь им объединиться, — твёрдо сказала она, выставляя ладонь в сторону Соласа, прося остановиться его.

— Значит, мы сражались не ради свободы, а чтобы завоевать эту землю и свой народ, — раздражённо отозвался Солас, отстраняясь от её руки.

— Мы сражались ради победы, и теперь Эванурисы подобны богам. Я не собираюсь отчитываться перед докучливым ручным псом Митал, — отрезал Эльгарнан, делая шаг вперёд, но замер, когда Митал слегка повернула к нему голову. Ей хватило одного взгляда, чтобы остановить даже его.

Слово «пёс» ударило по толпе. Вокруг нас всё загудело. Кто-то нервно усмехнулся, кто-то возмутился, кто-то, наоборот, одобрительно зашептал.

— Народ напуган. Ему нужно во что-то верить. — мягко сказала Митал, снова обращаясь к Соласу, будто слова Эльгарнана ничего не значили.

— Ему нужна сила, — жёстко бросил тот, поджав губы.

— И мудрость, — не отступала она, едва заметно напрягаясь.

— Нужны боги, которые смогут его защитить, — отрезал он, уже разворачиваясь к толпе и возводя руки, словно собирался обнять весь город.

И от слова «боги» я отшатнулась, как от пощёчины.

Под моей ладонью снова шевельнулась Серин, и на миг мысль о том, что кто-то всерьёз хочет навесить на себя титул «бог», показалась особенно мерзкой. Мы и так уже причинили миру слишком много боли, будучи «просто» сильными магами.

Солас смотрел на них обоих — на Эльгарнана, который буквально купался в чужом внимании, и на Митал, чья тень всё равно падала на весь город, даже если она этого не замечала.

— Мы не боги. И ты это ещё поймёшь, — сказал он тихо, но так, что даже последние ряды стихли.

В этот миг я была до смешного горда им. Тем, как он стоял на ступенях — ниже их, выше нас — между народом и теми, кто уже примеряет на себя право решать за него. Тем, как спокойно он говорил то, от чего у многих внутри всё сжималось.

Эльгарнан медленно усмехнулся, с каким-то холодным удовольствием, и встал рядом с Митал, нарочито возвышаясь над Соласом.

— В душе каждого ручного пса прячется волк, — насмешливо произнёс он, глотая тишину площади и улюлюканье тех, кто жаждал новых «богов».

Именно здесь, на этих ступенях, в этой смеси восхищения и презрения, слово «волк» намертво пришили к Соласу.

Я чувствовала, как под кожей пошла волной его ярость, как тонко звенит лириум в камне под его ногами, как у меня самой по позвоночнику ползёт знакомый холодок. Ещё шаг вперёд — и это уже не спор, а новая война.

Солас задержал на Эльгарнане взгляд, потом медленно развернулся. Его глаза на миг нашли мои, и в них отразилось всё сразу: злость, усталость, боль, упрямое «нет», сказанное всему этому абсурду.

— Идём, Рук. Это бесполезно, — тихо сказал он, поравнявшись рядом со мной.

Луканис подхватил мою руку и двинулся рядом, уводя меня с площади под раскаты новой речи Эльгарнана о том, как «ужасный Волк поджал хвост и бежит от желания своего народа».

Его голос тянулся за нами ещё пару шагов, а потом вдруг оборвался. Слова рассыпались на глухой гул, который оказался не звуком толпы, а едва слышным гудением голубой сферы над головой.

Запах пыли и мёда исчез, и вместо него вернулся знакомый холод камня, лёгкий аромат старого пергамента и чернил, запах вина из чаши Дориана.

Тяжесть мантии спала с плеч. Исчез вес руки Луканиса на моей талии. Я моргнула, и закатное золото сменилось мягким голубым светом. Фреска передо мной медленно гасла, линии на камне снова становились просто рисунком, а не дверью в сожаления Фен'Харела.

Рука по привычке скользнула к животу — туда, где секунду назад под мантией шевельнулась Серин. Пальцы наткнулись на собственный ремень, на пустоту под ним, и мир на миг качнулся сильнее, чем при любом ритуале.

Ничего. Никакого движения. Только острая боль от потери того, кто когда-то был сердцем отдельного маленького мира.

— Рук? — тихо позвал Луканис, и его голос мягко вытянул меня из ступора.

— Она не упала. Уже прогресс, — пробормотала Нэв, но на этот раз в голосе не было привычной колкости, только осторожная мягкость.

Я аккуратно подняла голову. Передо мной был не дворец Митал, а зал Маяка. Не лица тех, с кем я прошла войну с Титанами, а лица тех, с кем мне предстояло встретить следующую.

— Рук? — негромко позвала Беллара где-то сбоку. — Ты... вернулась?

«Вернулась» звучало как насмешка.

Вернулась туда, где ничего не шевелится под ладонью, где нет ни той площади, ни того Луканиса, ни Зеврана с его ленивой ухмылкой, ни Фелассана, жующего травинку, ни выматывающего тепла маленького тела, уткнувшегося в меня изнутри?

Я вдруг очень остро ощутила, насколько я одна между этими двумя жизнями. Между двумя Луканисами. Между ребёнком, который шевельнулся под моей рукой там, и пустотой под ладонью здесь. Между Волком, который тогда говорил «мы не боги», и Волком, которого теперь все зовут ужасным.

Ты не одна, Рук. Я, например, всё ещё несу свою очаровательную ахинею прямо тебе в мысли.

Если бы сил хватило, я бы усмехнулась Зеврану.

Рядом с креслом двинулась тень, и знакомая рука легла мне на плечо — тёплая, крепкая, настоящая. Я накрыла пальцами руку Луканиса, на миг сжала и отпустила.

При этом внутри всё равно на секунду стало так тихо, будто я стою на тех самых ступенях дворца Митал одна.

Я глубоко вдохнула, выровняла дыхание и, не отрывая взгляда от погасшей фрески, хрипло сказала:

— Я... в порядке. Просто... — уголок губ дёрнулся, — это было одно из немногих воспоминаний, где я не по локоть в крови и не в ритуале, который меня убивает. Там я просто... была счастлива.

Словно кто-то на миг приоткрыл дверь в дом, которого больше нет, а потом захлопнул её перед моим носом.

— Это был день, — тихо продолжила я, удивившись, как странно звучит собственный голос, — когда ему пришили имя Ужасного Волка.

Я провела большим пальцем по костяшкам собственной руки, будто всё ещё чувствовала там хватку того, другого Луканиса.

— День, когда Эльгарнан и Митал решили, что народу нужны боги, — добавила я так же глухо, возвращаясь в своё кресло и откидываясь назад, не сводя глаз с фрески. — А он... пытался убедить Митал не становиться на сторону Эльгарнана. На миг мне даже показалось, что она услышит Соласа и остановит властные порывы Эльгарнана.

— Но не услышала? — тихо спросил Луканис у меня за спиной.

— Ну... по крайней мере, она не дала им прямо на той лестнице перегрызть друг другу глотки, — буркнула я, криво усмехнувшись.

— Лучше бы они... — прошипела Беллара, прижимая к груди свои записи, и взгляд у неё был очень огорчённый. — Лучше бы они выглядели как чудовища. Огромные, жуткие, с клыками, рогами и чем-то ещё, что можно с удовольствием проткнуть мечом. А так... — она скривилась, бросив взгляд на фреску, где Митал и Эльгарнан были просто фигурами в мантиях. — Они выглядят не лучше тевинтерской знати.

— Но и не хуже, — отозвалась Нэв, откидываясь на спинку дивана и закидывая одну ногу на другую. — В этом-то и проблема. Они были... — она покосилась на меня и поправилась, — стали «простыми людьми». А люди умеют разочаровывать не хуже богов.

Её «людьми» прозвучало так, что под него смело попадали и духи, и боги, и все промежуточные стадии.

— Эльгарнан жаждал власти, — глухо сказала Беллара, и я видела, как побелели костяшки её пальцев на сжатых листах. — Он делал всё, что мог, чтобы её получить. И удержать.

Эммрик, всё это время молча что-то помечавший, поднял голову.

— И после этого... разговора на ступенях, — произнёс он, чуть наклонившись вперёд, — Солас, возмущённый тем, что его бог превратился в деспота, начал своё восстание. Верно, Рук?

Я замерла, чувствуя, как стул подо мной тихо скрипнул, когда Луканис за спиной придвинулся ближе и снова словно окутал меня руками.

— Не сразу, — хрипло сказала я, проводя пальцем по подлокотнику кресла. Резьба волчьих морд под пальцами зацепилась за кожу, будто напоминая, чьё сожаление я сейчас разбираю. — Сначала были ещё разговоры. Попытки убедить и уговорить Митал остановить Эльгарнана.

Я на секунду прикрыла глаза, видя перед собой не диваны Маяка, а тех, кто стоял тогда за его спиной на площади.

— А потом он стал собирать вокруг себя тех, кто был готов сказать «нет» в бою.

— Единомышленников, — задумчиво уточнил Эммрик.

— Не только своих, — поморщившись, поправила его я. — Наших. Он собирал армию... и я тоже. — Я провела языком по пересохшим губам. — Не он один придумал восстание. На деле нас было семеро.

Я на миг запнулась, взгляд сам ушёл в сторону Луканиса.

— Восемь, — поправилась я тихо. — Тогда уже восемь.

Пока Нэв обдумывала ответ, я машинально провела пальцем под глазом, чувствуя там предательскую влажность, и стерла её так быстро, как только смогла. Когда я опустила руку, поймала на себе прищуренный взгляд Луканиса.

— Я был там? — негромко сказал он, как будто между прочим. — Значит, меня всё-таки официально внесли в список твоих катастрофических решений. Лестно.

— Не льсти себе, — буркнула я, не оборачиваясь. — Ты сам ко мне прицепился.

Уголок его рта дёрнулся, как от едва сдерживаемой усмешки, и пальцы на моём плече на секунду сжались крепче, чем нужно. Почти как объятие, которого он не позволил себе при всех.

— Была ещё одна составляющая, — наконец сказала Нэв, подтягивая ноги на диван и обнимая их руками. — Митал. Она держала всё это в... — она поморщилась, подбирая слово, — относительном балансе. Пока могла.

— Митал и Солас были близки? — сухо спросила Хардинг, оборачиваясь к Дориану. — Инквизиция нашла храм Митал, и там повсюду были статуи волков.

Я усмехнулась, вскидывая бровь.

Близки — это, конечно, «спали ли они»? Прекрасно. Они правда думают, что эльфы устраивают оргии со всеми, к кому испытывают привязанность?

А это было не так, Зевран? Я, например, могу хоть сейчас вспомнить, как ты с Мерриль...

Хватит. Это воспоминание я оставляю для самых мрачных твоих драм.

— В каждом воспоминании, — задумчиво подала голос Нэв, поднося палец к губам, — его сожаление становится глубже. И везде мелькает Митал. — Она скрестила руки на груди, чуть прищурившись. — Начинаю думать, что всё это не только про Титанов.

Как тонко подмечено, детектив.

Спасибо за этот бесценный комментарий, Зевран.

— А она выбрала Эльгарнана вместо него, — мрачно произнёс Луканис, не сводя с фрески взгляда. — Предала его.

— Солас был верен Митал, — сказала я, чувствуя, как эта фраза царапает горло изнутри. — Эльгарнан называл его ручным псом Митал. Не без удовольствия.

Я коротко выдохнула и сжала пальцы в замок у себя на коленях.

— А потом она захватила власть вместе с Эльгарнаном, вместо того чтобы отстаивать то, во что верила. Во что мы верили вместе. — Я чуть дёрнула плечом. — И да, Солас не хотел воевать против неё. Он был раздавлен её предательством. Даже я была зла. Это многое говорит о степени идиотизма происходящего.

— Настолько зла, — негромко уточнила Нэв, — чтобы начать вместе с ним восстание?

Я на миг закрыла глаза, вспоминая круг из семи фигур, сплетённых руками, сияние сферы и трещины, расходящиеся по кинжалу.

— Достаточно, чтобы понять, — тихо ответила я, — что если мы ничего не сделаем, Эльгарнан сделает хуже. А Митал ему не помешает.

— Он видел всё по-другому, — вставил Даврин, лениво крутя между пальцами маленький нож. Он даже не смотрел на нас, скорее куда-то вглубь своих мыслей. — Для него не он уничтожал мир, а Эльгарнан. А Солас и Рук просто сделали... то, что считали необходимым, чтобы его остановить. — Он откинулся на спинку стула, глянув на меня. — Для истории это, конечно, мало что меняет.

Беллара поджала губы в тонкую линию. Хардинг смотрела не на фреску, а на меня. И пыталась совместить картинку из воспоминания с тем, кто сидит сейчас в кресле и вытирает слёзы тыльной стороной ладони.

— Он наверняка пытался найти оправдание своим поступкам, — тихо сказала Хардинг, опустив голову под моим ответным взглядом. — Он же в этом хорош — в объяснениях. — Она устало качнула головой. — Но и винил себя в случившемся.

Я отвела глаза, чувствуя, как в груди опять неприятно шевельнулся знакомый ком из вины, злости и тоски.

— Какое нам вообще дело до Соласа? — буркнула Тааш, до этого молча жонглировавшая ножом, который Нэв уже дважды пыталась у неё отобрать. — Он заперт. В собственной бездне, как жирный змей в банке. Пусть там и сидит. У нас есть очень реальный дракон и очень реальные люди, которые от него страдают.

— Нам такое до него дело, — тихо отозвался Дориан, глядя на вторую фреску, где всё ещё сиял кинжал, а затем перевёл взгляд на меня. — Что он связал себя с Рук магией крови.

Он замолчал, поджав губы, и беспокойно скосил глаза на Луканиса.

— Верно, — добавила Беллара уже спокойнее. — Может, он и в ловушке. Но Ужасный Волк был богом хитрости. Он будет искать слабое место. — Она кивнула на меня, на статуэтки, а затем на фрески. — И если кто-то способен воспользоваться его сожалениями против него самого... то это ты.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как в висках снова начинает пульсировать глухая боль. На столе, в кругу остальных наблюдателей, молча ждал следующий волк. Лириум внутри него мерцал, как доживающая последние минуты звезда.

Резко схватив фигурку, я поднялась с кресла. Край туники зашуршал, когда я сделала шаг в сторону следующей тусклой фрески.

Голубой свет сферы скользнул по лезвию ножа Даврина, по резным волчьим мордам подлокотников, по лицам моей маленькой, но упрямой армии.

Чтобы подойти к следующей фреске, мне пришлось подняться по лестнице вдоль каменной стены, что вела в верхние комнаты.

— Только попробуй упасть с лестницы, — пробормотала Нэв снизу. — Я не собираюсь объяснять Лавеллан, что ты убилась, спотыкаясь о сожаления Волка.

— Если упадёт, поймаю, — негромко отозвался Луканис. Судя по шагам за моей спиной, он и правда последовал за мной.

Как трогательно. Раньше тебя ловили только в ритуалах, а теперь ещё и на лестнице.

Заткнись, Зевран.

Я подняла руку повыше, нащупывая нишу следующей фрески. Камень был холодным и чуть влажным, под пальцами попалась знакомая выемка .

Разряд прошил кожу от запястья до кончиков пальцев, под ногтями кольнуло холодными иголками, и лириум внутри волка ярко вспыхнул.

Из тусклых пятен медленно вырастали знакомые линии. Двое в тяжёлых мантиях. Солас и Митал, которые застыли в вечном споре. Его ладонь протянута к ней, её плечи упрямо развёрнуты в сторону. Правее, в кровавом сиянии, проступили три фигуры, тянущие руки к сфере — той самой, что я уже видела, когда Солас возводил Завесу между реальным миром и Тенью.

Внизу, у края фрески, упала на колени ещё одна фигура, закрыв лицо руками. Даже в грубых линиях камня было понятно, что это Солас. И он сломлен.

Пальцы сами потянулись к его каменному лицу. Бессмысленный жест в желании хотя бы на рисунке разгладить эту немую боль. Я знала, что было после их встречи, знала, чем закончилась его попытка остановить их.

Стоило лишь кончикам пальцев коснуться холодного камня, как пол под ногами знакомо качнулся, свет сорвался с фрески, и я провалилась в очередное сожаление Волка.

Лицо обдало холодом ночного ветра, в воздухе висел терпкий запах цветов и сырой древесной коры. Над головой висела круглая луна, подсвечивая кроны деревьев, а совсем рядом негромко шумела вода в фонтане.

Это был сад в имении Соласа.

Но что-то было не так. Я была на уровне веток ближайшего к фонтану дерева, и когда по привычке попыталась сделать шаг, мир плавно поплыл в сторону. В сознании мягко взмахнули крылья, и управление телом у меня попросту отобрали.

Я чувствовала ветки под когтями, шершавую кору под лапами, густую листву, в которую нужно было сильнее вжаться, чтобы остаться тёмным пятном на фоне лунного света.

А, понятно... Диртамен.

Он сидел тогда на дереве у фонтана, нахохлившись на самой удобной ветке, и фреска вплетала меня прямо в его разум.

— Я не был уверен, что ты придёшь, — голос Соласа прорезал тишину мягко, но с заметной хрипотцой.

Он стоял у фонтана, освещённый факелами и луной так, что линии его скул угадывались даже при таком скверном освещении. Пальцы на краю мантии чуть дрожали, хотя лицо оставалось собранным.

— Это ты ушёл, — жёстко ответила Митал, и от этого тона по спине всё равно прошёл знакомый холодок. — Я не отворачиваюсь от друзей, когда они нуждаются во мне.

Она вышла из тени аллеи бесшумно — как воровка, которая сама выбирает момент, когда её заметят. Чёрная мантия, золотые нити, венец ветвей и света вокруг головы — та же, что на фресках, только живая. Лунный свет цеплялся за её профиль, делая его резче, чем я помнила.

Друзей. Как мило.

Ты сейчас ревнуешь из принципа или по делу, Рук?

Просто заткнись, Зевран.

— Эванурисы ищут магию Скверны, — негромко сказал Солас, не тратя время на приветствия.

Даже с ветки было видно, как напряглись его плечи после этих слов. Но Митал на его слова лишь упрямо вскинула подбородок.

— Это невозможно, — ответила она, сделав шаг ближе, и её отражение дрогнуло в чёрной воде фонтана. — Скверна заточена. Навсегда.

— Я бы хотел тебе поверить, — тихо сказал он, глядя не на неё, а в воду. — Но я почувствовал разрушение оков.

По саду взвыл ветер, заставляя листву задрожать и кое-где осыпаться на выложенные плиткой дорожки. Может, часть этого дорисовало моё воображение, но по тому, как Диртамен чуть вжал голову в плечи, я поняла, что ветер был вполне реальный.

— Я выясню, правда ли это, — коротко ответила Митал, окидывая Соласа взглядом с головы до ног, и, словно сделав какой-то вывод, поджала губы. — Если они забыли, насколько опасна скверна, я приложу все усилия, чтобы напомнить им.

Некоторое время они молчали. Фонтан лениво шептал о своём, листья шуршали, где-то в дальней части сада перекликались ночные птицы.

Из глубины имения донёсся приглушённый крик и Диртамен автоматически напрягся, а я вместе с ним.

Я знала этот голос. Я знала этот дом. Я знала, кто сейчас кричит внутри.

Сад на секунду сдвинулся, будто глубоко вдохнул. Где-то под крышей дома вновь раздался протяжный крик — отчаянный, рваный, совершенно земной.

Мой.

Там, в комнате наверху, лежала я, сжимающая простыни так, что белели костяшки, проклинающая всё на свете, пока Серин пробивалась в этот мир через боль и кровь.

Крик полоснул по ночи так, что даже птицы на дальних ветках взметнулись, а Диртамен коротко ухнул и возмущённо переступил лапами.

— Это Рук? — тихо спросила Митал, глядя на свои ладони, которые затягивала тонкая чёрная дымка. Её глаза расширились, когда по запястьям пошли слабые тёмные линии.

— Рук, — кивнул Солас, не оглядываясь на дом. — И ребёнок.

Слово «ребёнок» отозвалось тёплым, болезненным комом где-то под рёбрами. Я почти ощущала, как тянет низ живота, ломит спину, как между схватками хочется выть от усталости и одновременно смеяться от того, что всё-таки получилось.

Крик оборвался, сорвавшись на сиплый вдох. Сад слушал.

— Может, ты всё-таки уйдёшь от них, — тихо заговорил Солас, делая шаг ближе. — Покинешь Эванурис. Останешься... — он запнулся на полуслове, неуверенно сжав руку в кулак, — со мной. Разве ты не хочешь освободиться от этих мук?

— Будь спокоен, любимый, — устало ответила Митал, касаясь его плеча и мягко улыбаясь. — Я остановлю их.

Любимый...

Интересный у вас любовный треугольник получается, Рук.

Зевран, я тебя когда-нибудь задушу в собственной голове.

Солас посмотрел на неё с тихой болью в глазах и отвернулся к фонтану, наклоняясь над тёмной водой, будто ища ответ в собственном отражении.

— Ты должна, — жёстко ответил Солас, стиснув пальцы на краю фонтана так, что хрустнул камень. — Скверна — наша ошибка.

Ещё один крик разрезал ночь, но уже короче и с хриплым надрывом на конце. Я помнила этот момент. Тело думает, что сейчас умрёт. Разум цеплялся за каждое дыхание только потому, что где-то рядом шепчет знакомый голос и держит за руку тот, кто обещал, что не уйдёт.

Диртамен дёрнул головой, и картинка чуть смазалась. Факелы вокруг фонтана мигнули, а в следующий миг по саду прокатилась волна чистой энергии. Земля под корнями взвыла, все факелы вдоль аллеи разом погасли. Лунный свет на секунду стал ярче, а потом погас. Края мантий Соласа и Митал дрогнули, волосы откинуло назад.

На миг я даже ощутила, как рефлекторно хватаюсь за перила лестницы, хотя никакой лестницы здесь не было.

Митал на миг подняла голову, будто пытаясь вслушаться не ушами, а чем-то глубже. Её взгляд скользнул не к дому, а к Соласу, а затем — к дальнему выходу из сада.

— Следи за ней, Солас, — добавила она после короткой паузы, и голос стал уже не тёплым, а таким, каким она говорила со своим слугой. — Она опасна. И её ребёнок тоже.

Сад на секунду стал очень тихим. Диртамен перестал даже дышать.

— Луканис больше не кажется мне надёжным слугой, — продолжила Митал, глядя на вновь появившуюся луну, а не на свои руки, которые всё ещё покрывала чёрная дымка. — Он слишком к ней привязался. И, похоже, начинает догадываться, кто она на самом деле. Не позволяй этой мысли пустить корни. — Она чуть повернула голову, и в профиль её лицо напоминало вырезанную из камня маску жестокой богини. — А я займусь Эванурисами и Скверной.

Я почти видела, как Луканис в это время сидит у изголовья кровати: весь в поту, с закатанными рукавами, в моей крови по локоть, ухмыляется Мерриль, что «это не самая худшая бессонная ночь в его жизни».

Слуга? Что это значит? Что он подозревал?! Мне надо поговорить со Злостью, он должен помнить о... Что ты сделал, Луканис?

Солас поджал губы, лоб прорезала складка. На секунду показалось, что он возразит. Что скажет хоть что-то в защиту того, кто только что помог мне вытащить в этот мир живую девочку.

Но он не сказал.

— Я прослежу, — глухо ответил он, и в моей груди ухнула новая боль. — И за ней... и за ребёнком.

Он развернулся так резко, что под ногами скрипнул гравий, и почти бегом направился к дому. Тень от его мантии скользнула по траве, по стволу дерева, на котором сидел Диртамен, и на миг накрыла меня целиком.

Митал осталась у выхода из сада одна. Некоторое время она молчала, глядя в чёрное небо, где вновь проступали звёзды.

— Мне не стоило позволять ему доводить всё до этого, — тихо сказала она в пустоту сада. — Ему придётся выбирать. Как и ей.

Какое счастье, Рук, что у тебя было так много людей, считающих, что они лучше тебя знают, что тебе выбирать.

Зевран, в этот раз я даже спорить не буду.

Сад начал тускнеть. Луна плыла в сторону, факелы один за другим вспыхивали снова, но уже не настоящим огнём, а нарисованным светом на камне. Ветки под когтями расплылись, кора стала гладкой, как стенка фрески.

Я успела услышать ещё один короткий и сердитый крик новорождённой Серин, как мир снова сорвался вниз.

На этот раз не было ни тошноты, ни боли в висках, ни того звона в ушах, после которого хочется сползти на пол и некоторое время притворяться мебелью. Только вязкая пустота и резкая апатия.

Кто-то осторожно коснулся моих пальцев, отчего я моргнула, выныривая из этой немой тишины, и подняла взгляд на Луканиса.

Он смотрел на меня пристально, и в глубине его тёмных глаз на миг мелькнул знакомый пурпурный отсвет.

Демон всё понял. Ну... у него будет время подготовиться к твоим вопросам.

Про «она опасна» я им рассказывать не собиралась. Как и про «Луканис больше не кажется мне надёжным». Это уже было не сожаления Волка, а мои собственные.

Я выдавила слабую, почти извиняющуюся, улыбку в ответ на немой вопрос в его взгляде и позволила ему мягко поднять меня со ступеньки.

Он отвёл меня к креслу, и я послушно опустилась в него, чувствуя на себе знакомый полукруг взглядов. Моя маленькая, упрямая армия снова ждала очередной отчёт о том, что творится в голове у Ужасного Волка. И в моей.

Я провела ладонью по лицу, стирая остатки лунного света, и хрипло сказала:

— Солас позвал Митал в сад и попытался убедить её в том, что Эванурис ищут Скверну. Не просто играют с запретной магией, а реально пытаются вскрыть Хранилище, где она запечатана. — Я коснулась пальцами подлокотника, вспоминая, как дрожала рука Соласа, когда он это говорил. — Митал сначала сказала, что это невозможно.

Я коротко выдохнула, уловив, как перо Эммрика едва слышно скрипнуло по пергаменту.

— Но он сказал, что почувствовал, как рушатся оковы, — продолжила я тише. — И тогда она... сменила тон. Сказала, что проверит. Что если остальные забыли, насколько Скверна опасна, она напомнит им.

Я прижала ладони к глазам, будто это могло спрятать меня от их взглядов, и всё же заставила себя договорить:

— Он просил её оставить Эванурис и вернуться к нему. Освободиться от этих оков и мук. — Губы дрогнули в кривой усмешке. — Она только отмахнулась и сказала: «Будь спокоен, любимый. Я остановлю их».

Я убрала руки от лица и нашла взглядом Хардинг. Та прищурилась, разглядывая меня так, будто пыталась сложить разбросанные по столу куски пазла. Я слегка пожала плечом, делая вид, что меня не особенно трогает ни её взгляд, ни отношения между Митал и Соласом.

— Любимый, — первой нарушила тишину Нэв, чуть наклоняясь вперёд, — Митал назвала Соласа любимый?

— По крайней мере, прозвучало именно так, — сухо подтвердил Луканис, не отводя взгляда от погасшей фрески.

Тааш, сидевшая с поджатыми под себя ногами, склонила голову набок.

— То есть они, типа... спали друг с другом? — уточнила она с живым интересом, как будто обсуждала не богов, а старую сплетню из таверны.

Ну вот, опять спали.

— Эльфийские... боги, — начала я, поймав себя на том, что стискиваю подлокотники так, что костяшки побелели, и заставила пальцы разжаться, — очень свободно обращались со своими эмоциями. И переживали их глубоко. То, как они выражают привязанность, — я поморщилась, подбирая слово, — нам часто кажется романтичным. А на деле всё было... иначе.

— Спали, — без тени сомнения заключил Дориан, крутя чашу между пальцами.

Хардинг нахмурилась, опираясь локтями о колени:

— Быть с кем-то, против кого ты поднял восстание? — Она покачала головой. — Не похоже на Соласа.

— А ещё встретиться с ней ночью в саду и предложить сбежать вместе, — напомнил Даврин, бросив на стол очередную готовую фигурку второго дракона Гиланнайн.

Я устало вздохнула и раздражённо потёрла пальцами переносицу.

— Звучало и правда... трагично, — призналась Беллара, окидывая взглядом очередной её роман на столе. Щёки у неё чуть порозовели, когда я поймала её взгляд. — И, ну... немного романтично.

— А, стойте, — Хардинг уткнулась взглядом в Дориана, а потом фыркнула. — Забудьте, что я сказала. Это действительно похоже на него.

Нэв скривилась и скрестила руки на груди, оглядывая всех по очереди:

— Значит, Ужасный Волк приходит к Митал. Оба уже по уши в войне, общая история, общее прошлое... — Она махнула рукой на фреску. — И всё это время они ещё и обсуждают Скверну.

— И он предупреждает её, — задумчиво кивнул Даврин, повторив позу Нэв. — О том, что остальные боги пытаются использовать Скверну. Это куда важнее его восстания. Похоже на объединение королевств при появлении архидемона.

Беллара кивнула, задумчиво глядя в стол:

— Митал не могла просто так поверить в это. Ты сказала, что она ответила ему, что Скверна запечатана, верно?

Я отрешённо кивнула, вспоминая то, как её руки тогда покрывала чёрная дымка.

— Об этом есть старая легенда, — продолжила Беллара, переводя взгляд на Даврина. — Про доспехи Андруил. Помнишь? Я не уверена, есть ли тут связь... но слишком уж похоже.

— Мы и так по уши в эльфийской истории, — вздохнул Дориан, откидываясь на спинку дивана. — Рассказывай уже. Что там с этой вашей богиней охоты?

— Андруил была богиней охоты, — произнесла я, прежде чем кто-то ещё успел открыть рот. Голос прозвучал чуть суше, чем мне хотелось бы. — Она надела доспехи. Магические доспехи. Сделанные из чего-то, что назвали «пустотой». Они свели её с ума.

О боги...

Картинка вспыхнула в голове так же резко, как сожаления Соласа. Это была не легенда. Это было то, как всё было на самом деле.

Андруил, уходящая выслушать Анариса и его правду о Хранилище, о ритуале, который мы провели с Соласом, Митал, Кайро и Эриа. И Андруил, возвращающаяся с глазами, полными чужого голода, с чёрными жилами под кожей, когда Скверна пульсировала в каждом её вдохе. И Митал, тащащая меня к алтарю, почти волоком, шепчущая сквозь стиснутые зубы:

— Забери это из неё. Сделай то же самое, что с Титанами. Только не дай ей обезуметь.

Это был единственный раз, когда я видела её по-настоящему в истерике. Ей пришлось обратиться в дракона, чтобы вообще притащить Андруил сюда, к алтарю.

Именно она тогда подсказала мне, как вытягивать Скверну из живого существа. Как поймать обезумевшую Песнь, превратившуюся в Скверну, провести её через себя, через магию пустоты, и перенаправить в Хранилище, не уничтожая носителя.

Андруил очнулась только спустя неделю, вернув себе разум и голос, но всем остальным сказали, что она обезумела из-за Анариса. Так было удобнее.

Тот ритуал был тем же самым, что я сделала потом с Лисом и Ашером. И тем, что сделала бы с Линой, если бы она позволила.

Но я решила промолчать. Это было моё воспоминание, а не их легенда. И мне стоило узнать, что на самом деле произошло у Анариса.

— Я помню эту историю, — кивнул Даврин, чуть щурясь. — Остальные боги боялись, что Андруил обернется против них. Она творила всякие ужасы. Вызывала эпидемии. Это и правда похоже на скверну.

— В конце концов Митал сразилась с Андруил, — подхватила Беллара, и в голосе у неё на миг прозвучал исследовательский азарт. — После того как приняла облик дракона.

— Она что? — прокашлялась Тааш, едва не захлебнувшись вином из чаши Дориана.

Тот рывком выдернул кубок у неё из рук.

— Ты совсем с ума сошла пить, когда мы обсуждаем такие важные темы? — возмутился он. — Я не хочу, чтобы меня тошнило всякий раз, как я смотрю на вино.

— А ты делаешь не то же самое? — лениво спросила Нэв, бросив на него взгляд из-под ресниц.

Дориан изобразил на лице искреннее оскорблённое благородство, потом всё равно усмехнулся, и неторопливо отпил из чаши:

— Это называется магическая терапия, а не «делаю то же самое».

— Она что, драконом стала, а вы всё это время молчали?! — не унималась Тааш, вытирая подбородок рукой. — Ты так можешь, Рук?

Я поджала губы, покосившись на неё поверх пальцев.

— Облика волка уже мало? — устало уточнила я.

— Я просто спрашиваю, — пробурчала Тааш, но глаза у неё светились так, словно она уже представляла, как я выношу стену зала махом крыла. — Вдруг ты тайком от нас где-нибудь летаешь.

— Если бы я могла обращаться в дракона, — вздохнула я, — вы бы об этом узнали.

— То есть не можешь, — разочарованно протянула Тааш.

— В общем, — вмешалась Беллара, раздражённо вздохнув, — Митал сняла с Андруил эти доспехи. Тогда безумие Андруил отступило и снова воцарился мир.

— Как любопытно, — пробормотал Эммрик, наклоняясь вперёд. — Выходит, Андруил, возможно, наткнулась на магию Скверны.

— А когда Андруил сошла с ума, — задумчиво сказала Нэв, глянув на меня, — Митал забрала у неё эту магию. И запечатала.

— Пока кто-то снова не решил её использовать, — глухо вставил Луканис.

Все одновременно посмотрели на меня, и я автоматически поджала губы, когда их взгляды разом повисли на мне.

— Да, — тихо сказала я. — Митал решила проверить то, что сказал ей Солас. И попутно... — я провела пальцем по шву на подлокотнике, — сделала из меня инструмент. Андруил нашла не «Пустоту», а Скверну, спрятанную в Пустоте. Митал попросила меня помочь. Я вытянула всё это из Андруил и переправила туда, где оно было запечатано. В Хранилище.

Беллара широко раскрыла глаза, её пальцы судорожно сжали записи.

— Легенда, — я чуть дёрнула плечом, — оставила только красивую часть. Про дракона и доспехи.

Некоторое время в зале стояла сплошная тишина, нарушаемая только криками Ассана за стеной и лёгким шорохом пера Эммрика. Потом Нэв вскинула голову, подалась вперёд и пару раз постучала пальцем по столу, возвращая всех к разговору:

— Итак. Митал решила проверить слова Соласа. А потом... что? — Она внимательно вгляделась в моё лицо. — Слишком уж гладко звучит для того, что мы только что видели.

— Вряд ли там было «гладко», — фыркнула Тааш, откидываясь на спинку дивана. — Особенно если они и правда спали друг с другом.

— Но это не просто воспоминание, — медленно проговорила Нэв, сделав вид, что не слышит Тааш. — Это то, что Солас хотел спрятать. В чём здесь его преступление?

Дориан приподнял бровь и осторожно отставил чашу с вином на стол.

— Возможно, я знаю часть ответа, — сказал он, покосившись на Хардинг.

Та лишь коротко кивнула, поджав губы.

— Когда Лавеллан спасала мир от Бреши, — осторожно начал Дориан, — она... встретилась с Митал.

— Что?! — дернулась вперёд Беллара, роняя часть своих заметок на пол. — В смысле... во сне?

— Это сложно объяснить, — вздохнул Дориан, на этот раз уже серьёзно глядя то на меня, то на Хардинг. — Но она помогла Инквизиции. Там был магический пруд. И дракон... — Он перехватил ладонь Тааш, которая уже вдохнула полные лёгкие, чтобы восторженно заорать, и остановил её одним взглядом. — Главное — Митал сказала Лавеллан, что остальные эльфийские боги предали её. И убили.

И снова все повернулись ко мне.

Как Солас с этим справлялся? А Лавеллан? Словно я должна знать ответы на все их вопросы.

Я облокотилась локтем о подлокотник кресла и опустила лоб на ладонь, глядя не на них, а куда-то сквозь стол.

— Да, — глухо сказала я. — Эванурис её убили.

— Так, — поднял ладонь Даврин. — У меня вопрос. Если они её убили, то как, ко всем демонам, она могла помочь Инквизиции?

— Эльфийская магия, — я чуть усмехнулась краем губ. — Думаю, она провела много веков, набирая силу и пользуясь чужими телами. Я же сейчас сижу здесь с вами. А нас с ней проткнул один и тот же кинжал.

Эммрик тихо присвистнул:

— Похоже, одержимость была... щадящей, — заметил он, задумчиво помечая что-то на полях. — Это многое говорит о ней самой.

— Значит так, — подвёл итог Луканис, скользнув взглядом по фреске и вернув его ко мне. — Солас идёт за помощью к Митал, единственной относительно вменяемой из всей этой компании. Остальные боги узнают об этом и убивают её. Не удивлён, что после этого восстание Волка только разгорелось ещё сильнее.

Я кивнула, вспоминая, как он выглядел тогда, когда мы узнали о её смерти. Он не кричал, не бился в ярости, не швырял вещи о стены. Просто сидел на холодном каменном полу, положив руки на колени, и смотрел в одну точку. Как самое выжженное место в двух мирах, где ничего больше не растёт.

— И без Митал не осталось никого, кто хоть как-то сдерживал бы остальных богов, — негромко сказала Беллара, поднимая с пола разбросанные заметки.

— Дело не только в том, что она умерла, — буркнула Тааш, ковыряя ножом край подлокотника, пока Нэв не выдернула клинок из её пальцев. — Он хотел ей что-то сказать. Но слишком долго тянул. И вот её нет. Он не успел всё исправить. Это любого сломает.

Нэв резко выпрямилась, глядя на яркую фреску так, будто видела там не камень, а живую сцену:

— Вот оно, — тихо произнесла она. — Ещё одно преступление.

Я отвернулась, уставившись в волка у своей ладони. Лириум внутри него тускло мерцал, как будто у сожалений был срок годности, и это уже подходило к концу.

Жаль, что с виной так не работает.

Схватив пятую статуэтку, я отмахнулась от протянутой руки Луканиса и упрямо сама двинулась вверх по лестнице к верхним комнатам.

Камень под ногами отдавал холодом, перила неприятно вдавливались в ладонь, но было в этом подъёме что-то успокаивающее.

Луканис только цокнул языком на моё упрямство, но спорить дальше не стал, лишь прислонился к перилам выступающего балкона позади меня.

Оттуда весь зал лежал перед ним, как на ладони: мерцающая сфера, стол, за которым сгрудилась моя команда, цепляясь взглядами за каждое моё движение.

На втором уровне, в полутьме, одиноко висела следующая фреска. Камень вокруг неё казался темнее, чем внизу, будто это сожаление Солас прятал особенно тщательно.

Я поставила волка в нишу под фреской и лириум внутри статуэтки вспыхнул болезненно ярко. Свет рванулся вверх по камню, тонкими прожилками пробежал по швам кладки и, встречаясь с остальными линиями, сливался в одну дугу, очерчивая на стене круг. Словно кто-то вырезал в камне око ночного неба.

Сначала проступил контур фигуры внизу. Распахнутая мантия, поднятые к небу руки. По спине и плечам Соласа шли тонкие трещины, заполненные светом, будто его самого уже начинало ломать изнутри.

Над ним, как перевёрнутое солнце, всплыл клубящийся чёрный диск с застрявшим в самой сердцевине красным кристаллом. От него тянулись во все стороны кровавые ветви и впивались в силуэты Эванурис, застывших каждый в своей эмоции: ужас, ярость, боль, неверие.

Это была знакомая мне сфера, напоенная кровью тех, кто добровольно отдал свои жизни за тихую и безопасную жизнь своего народа.

Чуть дальше, у края мозаики, угадывались зубцы крепости, ломаная линия горного хребта и внизу, под всем этим, — россыпь тёмных пятен на снегу. Я знала, что это. Круг из наших тел.

Горло сжало так, будто кто-то затянул вокруг шеи невидимую петлю. Я не сразу поняла, что задержала дыхание, пока пальцы сами не вцепились в край ниши, словно это могло бы меня удержать.

Камень под ладонью дрогнул, свет рванулся мне навстречу, и мир качнулся в сторону.

— Ты опять падаешь? — обеспокоенно пробормотал Луканис позади меня, подхватывая меня под руки, когда я вновь сорвалась вниз. В самое сердце сожаления Волка.

Холод был тем же, что и в тот день, когда я умерла, но теперь изменилась точка зрения.

Я стояла в снегу по щиколотку, ветер рвал край мантии и бил в лицо ледяными иглами. Передо мной, по белому двору крепости, тянулся круг тел, распластанных на спине. Кровь, впитавшаяся в снег, мерцала бледно-голубыми прожилками, тянувшимися к сияющей сфере в поднятой руке Соласа.

И только когда я опустила взгляд на собственные руки, до меня дошло.

Диртамен.

Пальцы, на которые я смотрела, были не моими: длинные, с тонкими суставами, с лёгким отливом лириума под кожей. Кожа была бледнее, чем у меня, а на запястьях — знакомые татуировки, которых я сама ему никогда не рисовала. Эльфийское тело, в котором он стоял тогда рядом с Соласом, — куда тяжелее и устойчивее вороньего. Фреска снова вплетала меня прямо в его память.

Ветер выл в зубцах стен, но перекричать то, что происходило в небе, уже не мог.

Высоко над двором ткань мира трескалась, как ледяная корка. В разломе шевелилось что-то огромное и чёрное, похожее на солнце, обросшее щупальцами Тени. По краям разрыва проступали силуэты Эванурис, вытянутые, как лоскутки ткани. От ладоней Соласа к ним тянулись нити света, обвивая их тела, как цепи.

— Ты посмел поднять руку на нас... — прорычала Гиланнайн, и её голос разнёсся по горам, впиваясь в стены крепости. — Из зависти к нашей силе!

— Ты заплатишь за это предательство, пёс! — заорал Эльгарнан, взвыв от боли.

Кинжал в руках Соласа задрожал, свет внутри сферы запульсировал сильнее, когда ветви в небе оплетали Эванурис ещё крепче.

— Мы предупреждали вас, — выдохнул Солас хрипло. Несмотря на собачий холод в этой проклятой крепости, пот стекал по его лицу, скатываясь за ворот мантии. — Не трогать Скверну. Не ломать её оковы.

Ветер сорвался в настоящий вой, подхватив его слова. Нити света стянулись сильнее, и фигуры богов попытались рвануться прочь, но было уже поздно.

— За это, — продолжил он, голос стал жёстче, хотя всё так же хрипел, — и за Митал... — губы едва заметно дрогнули, — я приговариваю вас к вечному сну в изгнании.

Над разломом вспыхнуло изуродованное чёрными щупальцами солнце. От каждого из наших тел к нему потянулись новые тонкие нити, опутывая Эванурис поверх старых. Я видела себя, лежащую в снегу: бледная кожа, распущенные волосы, тёмное пятно крови на груди. Зевран, Фелассан, Мерриль, Валендриан, Фенрис, Абелас — все были прямо передо мной, как на ладони.

От самой картинки стало физически дурно. Быть той, кого убили, и смотреть на своё же тело и тела друзей — это было слишком даже для меня.

Где-то в горах за крепостью поднялся низкий, рвущий слух крик, в котором было сразу слишком много голосов. Забытые. И среди них был один, узнаваемый до дрожи. Анарис. Его голос прорезал все остальные голоса и навсегда врезался в мою память, как ноющая боль от предательства. Только моего.

— Он спас её, — глухо сказал Диртамен. Я не знала, сказал ли он это вслух или только подумал, но Солас, кажется, услышал его.

— Я помню, — выдавил тот и злобно взглянул на него из-за плеча. — Я не забыл.

Он поднял сферу выше, к разорванному небу, над которым уже расползался купол из светящейся сетки.

По телу Соласа побежали тонкие трещины света. Такие же, какие были нарисованы на фреске. Из его горла вырвался сдавленный стон, ноги на миг подогнулись, и Диртамен инстинктивно шагнул вперёд, готовясь его подхватить.

— Ваши жизни... — каждое слово давалось ему, как удар кинжалом в собственную грудь, — сформируют Завесу, что будет сдерживать ужасы, которые вы выпустили в мир.

Сферу окутало сияние — белое и зелёное одновременно, настолько яркое, что Диртамен зажмурился, и я вместе с ним. Но даже так мы видели, как свет рванулся вверх, развернулся куполом и с треском лёг на разорванное небо, смыкаясь по швам. Видели, как силуэты Эванурис исчезают в толще этой новой стены, утягиваемые ею, словно в вязкое варево.

На миг в разорванном небе проступил силуэт дворца — древнего эльфийского города, вырезанного из света и камня, до боли знакомого мне теперь, хотя тогда я ещё не знала, что люди назовут его Золотым Городом.

Крик Гиланнайн сорвался в визг, а Эльгарнан зарычал, как зверь, которому наконец надели цепь. Вой Забытых где-то в горах оборвался, уходя глубже — под камень.

Мир содрогнулся. Воздух над двором вспух, как пузырь, и сжался, отрезая нас от того, что было по ту сторону. Я почти физически почувствовала, как Завеса ложится между нами и Тенью — как новая кожа. Вместе с новыми шрамами.

Солас ещё миг стоял, вытянув руки к небу, а потом трещины света на его спине вспыхнули ярче и разом погасли. Он хрипло втянул воздух, будто пытался вдохнуть целый мир, и рухнул на колени, выпуская из рук потухшую металлическую сферу, опоясанную эльфийскими письменами, и лириумный кинжал, ярко светящийся на белом снегу.

Он резко вскрикнул, обхватывая свою голову руками.

— Солас, — вырвалось хрипло у Диртамена, и он рванулся вперёд.

Снег выскользнул из-под сапог, мир качнулся, круг тел превратился в размазанную бело-красную полосу.

Мы успели подхватить его прежде, чем он ударился лицом о землю. Тело у него было горячим, будто его только что держали над огнём, а ладони — обожжёнными, с трещинами и пятнами крови, но уже не только нашей.

Глаза на миг приоткрылись, и в них отражалось всё сразу: небо с только что сомкнувшейся Завесой, горы, уводящие голос Анариса под камень, снег, усыпанный нашими телами.

— Они... спят, — прохрипел он, цепляясь пальцами за мантию Диртамена. — Они... — фраза оборвалась на полуслове, дыхание сорвалось, и взгляд уплыл куда-то в сторону, в глубь себя.

Диртамен только поджал губы и бросил косой взгляд на моё мёртвое тело.

Солас проследил этот взгляд и дёрнулся, будто хотел что-то объяснить, но силы уже кончились. Руки обмякли. Вся тяжесть его тела рухнула на нас разом, и если бы не чужая сила под кожей, я бы не удержала.

И именно в этот момент, когда он обмяк у нас на руках, я поняла страшную, но простую вещь: он не видел, что будет дальше. Ни того, как будет жить мир с этой стеной. Ни того, кем стану я, запертая в её нитях. Ни того, как долго его самого не будет.

Снег продолжал падать на нас — на Диртамена, на Соласа, на холодные тела моих друзей. Завеса гудела, как струна, натянутая над всем миром.

— Спи, — тихо сказал Диртамен, осторожно опуская его голову себе на колени. — Когда проснёшься... всё уже будет другим.

И он не ошибался. Когда Солас проснулся, всё уже было иначе. Только хуже, чем он ожидал.

Мир вокруг начал тускнеть и размываться, превращаясь в те самые блеклые линии, что были нарисованы на фреске. Чёрное солнце на небе схлопнулось до красной точки, силуэты богов исчезли в гладком глухом куполе, который стал растворяться в небе, приобретая его синеву. Трещины на спине фигуры внизу стали всего лишь царапинами на камне.

Я услышала ещё один короткий вздох — не то Соласа, не то всего мира — и провалилась обратно в зал Маяка, будто кто-то резко дёрнул за верёвку посреди полёта.

Под ладонью был каменный пол, а не снег двора крепости. Воздух в зале Маяка оказался тёплым и пах не кровью и лириумом, а кофе, вином и травами Хардинг. Волк под фреской тускло светился, будто тоже выдохся.

Только по ноющей боли в пальцах я поняла, что мёртвой хваткой вцепилась в край туники, словно так можно было удержаться за реальность и не сорваться обратно в снег.

— Рук? — пробормотал Луканис, держа меня под локоть и талию, не давая завалиться назад. — Ты уже здесь? — спокойно уточнил он, как будто мы обсуждали что-то обыденное.

Он всегда так делал, когда хотел дать мне выбрать, на что сорваться: на его заботу или на собственные воспоминания. И, судя по тому, как внимательно он скользнул взглядом по фреске, он прекрасно понимал, какой именно момент я только что прожила заново.

Здесь? Нет, конечно. Я всё ещё лежу в снегу с дырой в груди.

Но вслух этого говорить не стала, а только коротко кивнула.

Луканис на секунду задержал взгляд на моём лице, будто проверяя, не заваливаюсь ли я в обморок, и, ничего не спрашивая, просто крепче поддержал и помог спуститься по лестнице. И на этот раз спорить не было ни сил, ни смысла.

Внизу уже все ждали. И все делали вид, что заняты своими делами, но каждый взгляд то и дело возвращался ко мне. Все, кроме одной.

Нэв подалась вперёд, упершись локтями в колени, и уставилась на Луканиса, поджав губы, как будто это он был виноват в том, что я опять еле держусь на ногах.

В её взгляде смешались тревога и злость, и в нём отчётливо читалось, что, по-хорошему, он должен был уже отнести меня в мою спальню и запереть там вместе с водой и пледом. Только Луканис слишком хорошо меня знал: стоит ему так сделать — и я приползу в этот зал прямо с кровати.

Эммрик застыл с тем самым вежливо-голодным выражением лица учёного. В этот момент он принимал у Манфреда с подноса чашку чая, рассеянно кивнув тому в благодарность, но взгляд у него уже был не на чашке, а на мне.

Тааш сидела, поджав под себя ноги, и лениво крутила между пальцами уже другой нож, который Нэв пыталась выбить из её рук, кипя от злости. Лезвие то и дело ловило отсветы сферы, вспыхивая урывками света и неизменно привлекая раздражённый взгляд Даврина.

Беллара бродила вдоль полок с книгами Соласа, кончиками пальцев скользя по корешкам. Время от времени она задерживала руку на каком-нибудь томе и бросала вопросительный взгляд на Дориана. Тот только отрицательно качал головой, морщась так, будто у него на глазах трогали что-то мерзкое.

А Хардинг же просто вцепилась в меня взглядом, обхватив свою чашку обеими руками и поднеся её почти к лицу.

Я опустилась в кресло, чувствуя, как под спиной послушно прогибается знакомая подушка, и какое-то время просто молчала, прислушиваясь к тому, как сердце постепенно сбавляет бешеный галоп.

— Ну? — тихо спросила Нэв, опуская руки на колени и мрачно косившись то на меня, то на Луканиса. — Раз уж вам двоим категорически не хватает разума вовремя остановиться, то расскажи, что ты там увидела. На это сил у тебя должно хватить, верно?

Я дёрнула уголком губ, то ли пытаясь усмехнуться, то ли оскалиться. Даже на едкость не было сил. Во мне зияла тупая усталость, налипшая под глазами и шипящая в каждом вдохе.

Бросив на неё косой взгляд, в котором наверняка читалось: ещё слово — и я упаду не в обморок, а тебе на шею, я провела ладонью по лицу, будто могла стереть с него воспоминания о горном снеге, и хрипло заговорила:

— Он... завершал ритуал. — Каждое слово давалось тяжело, как будто каждую мысль всё ещё приходилось вытягивать из груди, как кровь. — Мы лежали во дворе крепости Тарасил'ан те'лас. Или, как вы теперь её называете, — Скайхолд. Мы... — я сглотнула и на миг спрятала лицо в ладонях, — уже были мертвы. Кровь уже впитывалась в сферу.

Беллара едва слышно пискнула и прикрыла рот ладонью, окончательно отрываясь от книжных стеллажей и возвращаясь к нам.

— Над нами, в небе, — продолжила я, — открылась дыра в Тени. Солас заставил Пустоту вытянуть ветви и обвить их... как цепями. — Я неуверенно махнула рукой, словно этот факт был чем-то второстепенным, хотя именно его мне следовало обдумать хорошенько. — Он сказал, что за Скверну и за Митал приговаривает их к вечному сну в изгнании. Что их жизни... — я криво усмехнулась, глянув на Эммрика, — станут Завесой, которая будет сдерживать то, что они выпустили в мир.

Наклонив голову набок, будто от этого могло стать легче, я уставилась на последнюю статуэтку волка на столе.

— Но я думала, — добавила я уже тише, переведя взгляд с волка на пол, — что это наши жизни питают Завесу...

И нахмурившись, я замолчала, вспоминая, как свет из наших тел рвался вверх, пытаясь разорвать само небо и найти хоть какой-то другой исход ритуала.

— Наши жизни, — тихо добавила я, стараясь заново сложить в голове только что увиденное. — Вся та кровь, что он выдернул из наших тел, ушла в ту же сферу, что держала их. Смешалась с их силой? Возможно... — я сказала это скорее себе, чем кому-то из них, а затем мотнула головой, возвращаясь к сути: — Именно это и растянулось по небу. Стало тем куполом, который вы сейчас называете Завесой.

Пальцы сами вцепились в подлокотники, и мне пришлось почти силой заставить их разжаться.

— На миг... — я запнулась и вскинула взгляд к сфере. — Я видела эльфийский дворец. И город вокруг него. Прежде чем всё это проглотила Тень.

В зале повисла тишина, нарушаемая только тихим шипением Манфреда да криками Ассана за стеной. Каждый по-своему переваривал сказанное, пытаясь решить, что именно он чувствует к Волку.

Первой эту тишину прорезала Беллара. Голос прозвучал глухо, так, словно она говорила не только с нами, но и с чем-то внутри себя:

— Получается... — она прикусила губу, и я заметила, как дрогнула её рука, — он запер богов и создал Завесу между этим миром и Тенью, используя твою кровь. И кровь тех, кто пошёл за ним добровольно.

— Да, — тихо сказала я, опустив голову и вновь уставившись в пол. — Именно так.

Беллара едва слышно перевела дыхание, словно собирая по кусочкам собственную решимость, и всё равно голос дрогнул, когда она заговорила:

— Они были ужасными. Тут вопросов нет. Эльгарнан и Гиланнайн... — она бросила короткий взгляд на фреску и поморщилась, — никто не станет спорить, что их нужно было остановить. Но то, что он сделал... — она сжала зубы, и в этой короткой паузе было столько ярости, что я невольно подняла глаза, — не просто остановило их. Это стерло нашу культуру. Наш мир. И он убил тех, кто был ему предан. Тебя. Их.

— Он пытался остановить не только богов... — глухо произнёс Даврин, опираясь локтями на колени. — Но и Скверну.

Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул, будто приглашая подтвердить или опровергнуть.

— Скверну, да, — устало кивнула я. — Мы все стали ценой за то, чтобы её не выпустили наружу. Солас отдал свою силу, и после ритуала просто рухнул на колени, впав в утенеру. — Я чуть повела плечом, пытаясь убедить хотя бы себя, что это была правильная жертва. — Митал сказала бы, что цена оправдана. Даже если бы крик Соласа от боли разнёсся по всему небу, что и было во время ритуала. На наш крик она бы даже не повернула головы.

— Мы видели, на что способны Эльгарнан и Гиланнайн, — продолжил Даврин, обводя всех взглядом. — Представьте, что было бы, если бы все семь осквернённых богов сорвались с цепи одновременно.

По моей спине побежали мурашки, когда я позволила себе до конца представить, что ждало бы эльфов, не останови мы тогда Эванурис.

— То есть он создал Завесу только затем, — медленно произнесла Хардинг, — чтобы эльфийские боги не смогли выбраться из собственной тюрьмы?

— В первую очередь — да, — кивнул Эммрик, задумчиво постукивая пальцем по подлокотнику. — Чтобы лишить их доступа к Тени. Но... — он прищурился, глядя на меня поверх очков, — было ли создание Завесы вокруг всего мира частью изначального плана или... побочным эффектом?

Я слишком ясно помнила тонкие трещины света, бежавшие по спине Соласа, его хрип, тот миг, когда ноги у него подогнулись и он рухнул на колени.

— Ты сказала, он кричал от боли и упал на землю? — уточнила Нэв, беря со стола свои заметки и бегло просматривая их. — Не похоже, что его ритуал прошёл по плану.

— Рук, — вмешался Луканис, обойдя моё кресло и опускаясь передо мной на одно колено, чтобы поймать мой взгляд. — А ты что думаешь?

Я уставилась на свои ладони, не увидев на них ни единой капли крови. Но пальцы всё ещё помнили, как это — чувствовать стальной холод кинжала, торчащего из собственной груди.

— Что я думаю? — переспросила я, чувствуя, как горло стягивает горечь. — Стоило ли оно того? — Я подняла взгляд на Луканиса, пытаясь разглядеть в глубине его глаз хоть отблеск пурпура. — Тысячу лет я была уверена, что Солас знал, что делает. Что это хитрый ход, многоходовка, великий план Ужасного Волка. А теперь... — я перевела взгляд, встречаясь по очереди с глазами сразу нескольких человек, — это не похоже на план. Это похоже на то, что знакомо нам всем: прыжок в пропасть и надежду, что кто-то успеет подложить под тебя перину.

Добро пожаловать в клуб тех, кто рушит миры в приступе отчаяния.

Я проигнорировала Зеврана, поджав губы сильнее, пытаясь этим жестом заткнуть и его, и собственные мысли.

Хардинг молча вертела в пальцах пустую чашку, как будто надеялась разглядеть ответы в чайных листьях на дне. Наконец она поставила её на стол, выровняла по краю, и вскинула на меня взгляд.

— У меня есть ещё один вопрос... — она поморщилась, на миг прикусив губу. — Простите, может, это и не важно на фоне всего, что мы уже услышали, но... ты сказала, что он запер осквернённых богов в эльфийском дворце. Верно?

— Дворец? — задумчиво переспросила Беллара, уже по привычке читая мой взгляд, и протянула мне чашу с вином, едва я на неё посмотрела.

— А потом, — продолжила Хардинг, проводя глазами за чашей, пока я подносила её к губам, — магистров заманили в Тень. Они проникли туда, что позволило скверне вырваться, а Золотой Город был очернён...

— Верно, — кивнула Нэв, отрываясь от своих заметок и выпрямляясь на диване. — И Чёрный Город находится в Тени. Небольшое напоминание об их ошибках. — Она скосила взгляд на Хардинг, чуть склонив голову набок. — Нитка, что не так?

Я сидела, поджав губы, и просто наблюдала, как они сами медленно подбираются к мысли, которая уже давно зудела у меня под кожей.

Разве мы не обсуждали это? Ах да. Это я обсуждала с Изабеллой, а не с ними.

Хардинг смотрела куда-то сквозь нас, в точку над фреской, пока Луканис бесшумно поднялся с колен, вернул ладони мне на плечи на один короткий миг, а затем отступил за спинку кресла, становясь привычной тенью у меня за спиной.

— Просто... — она сглотнула и почти шёпотом произнесла: — В Песне Света говорится, что Создатель «построил для них Златой Град, центр мироздания».

Я чуть приподняла подбородок, изучая их по очереди. В глазах то тут, то там вспыхивало понимание, а следом за ним и боязнь этого понимания.

— Но если Золотой Город был древним эльфийским дворцом... — выговорила Хардинг, и голос у неё чуть осип, — то Создатель его не строил. Это сделали эльфы.

Я откинулась на спинку кресла, стянула подушку и лениво швырнула её на пол, не сводя с Хардинг взгляда.

— Песнь Света — это видения Андрасте от Создателя, — глухо сказала она, встречая мой взгляд. — Но, похоже... они были неправильными.

— Ты спрашиваешь, — тихо уточнил Луканис, глядя на неё поверх сложенных рук у меня над головой, — не развенчали ли мы сейчас всю андрастианскую веру?

И в который уже раз все разом повернулись ко мне, распахнув глаза шире, чем следовало. Все, кроме Даврина. Он смотрел не на меня, а на последнего волка на столе.

Я глубоко вдохнула, позволив этому взгляду пройти насквозь, и закрыла глаза, как будто так было легче выдержать вес всех этих вопросов.

— Я не верю в Создателя, Нитка, — сказала я честно, открывая глаза и встречаясь с её обеспокоенным взглядом. — Но сочувствую. Узнать такое... мягко скажем, непросто.

Хардинг на секунду зажмурилась, словно от яркого света, глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и только потом медленно кивнула.

— Песнь Света много раз переписывалась за века, — вмешался Эммрик, возвращая себе более привычный тон преподавателя, нашедшего неудобный факт в источнике. — Возможно, это меняет не столько её суть, сколько толкование.

— Но я на этом выросла, — тихо сказала Хардинг, глядя в пустую чашку на столе. — Мама до сих пор поёт Песнь каждый вечер. Понимаете?

— Долийские кланы сейчас терзают те же сомнения, — вздохнула Беллара и аккуратно опустила на стол почерневшую книгу, только что снятую с полки Соласа. Кожа на переплёте от этого движения жалобно хрустнула. — Что нам оставить? Что отпустить? Какие легенды были правдой, а какие — всего лишь... украшением?

— Эльфийские боги, Создатель... — пожал плечами Даврин. — Не так важно, кому ты ставишь свечу. Важно, какие вопросы ты себе задаёшь, когда её задуваешь. Сейчас... — он криво усмехнулся, — всем приходится задавать себе непростые вопросы.

— «Учение — это не истина, а всего лишь один из множества путей к истине», — задумчиво проговорила Тааш, переворачивая нож в пальцах лезвием к себе, а потом всё-таки воткнула его в стол, чтобы отвлечься.

— Мысль знакомая, — оживился Эммрик, вскинув голову и чуть приподняв очки на переносице. — Но вот цитату не припомню. Чья эта?

— Моей мамы, — равнодушно пожала плечами Тааш, выдёргивая нож из стола так, что дерево жалобно скрипнуло. Даврин только устало выдохнул, ведь именно ему потом предстояло заполировать очередную дыру в этом столе.

— А-а, — задумчиво отозвался Эммрик, снимая с переносицы очки и машинально протирая их краем рукава.

Я прижала ладонь к лицу и посмотрела на всех сквозь пальцы, ощущая, как усталость ложится на плечи ещё одним слоем поверх вины, холода и чужих сомнений:

— Зачем вообще верить кому-то, кроме себя? — пробурчала я вполголоса, больше себе, чем им.

Луканис коротко хмыкнул, кончиками пальцев легко коснувшись моего плеча. Как будто этого было бы достаточно, чтобы пригладить моё растрёпанное настроение.

— Давайте отложим вопросы веры, — сказал он, отталкиваясь от моего кресла и выпрямляясь. — Нам всё ещё нужно убить совершенно реальных богов.

Я кивнула, чувствуя, как мысли с усилием отлипают от Золотого города и запертых богов, и возвращаются туда, где мне действительно предстояло быть: к камню под ногами, к волку на столе и к следующей фреске.

Перехватив последнюю статуэтку, чей вес неожиданно приятно отрезвил, я поднялась с кресла, машинально разглаживая складки туники.

— Последняя фреска прямо напротив дверей, ведущих в зал с элувианом, — бросил Луканис, перехватывая мою руку с волком.

И, к собственному удивлению, я не стала вырывать её, а лишь позволила себе короткую, но упрямую улыбку.

Мы обошли стол и направились к краю зала, туда, где в полу зиял круглый проём, откуда начиналась узкая лестница, уходящая вниз вдоль стены.

Здесь было прохладнее из-за того, что тепло от камина почти не добиралось сюда. Воздух пах влажным камнем и старой пылью, которую не выметали веками. Свет от сферы тянулся за нами, цепляясь за перила, но всё равно тени казались гуще обычного.

Луканис шёл на полшага позади, не выпуская мою руку. Я бросила на него косой взгляд, сопровождая протяжным «хм», и он вопросительно приподнял бровь.

Я всем телом чувствовала, как Злость жмётся в уголках его сознания, хотя обычно норовил пролезть в первый ряд. Сегодня Луканис был меньше всего похож на одержимого.

Ура мне и моему яркому желанию наконец серьёзно поговорить с видоизменившейся душой собственного умершего мужа. Пожалуй, неплохо было бы не только обвинять, но и выслушать его. Уверена, ему есть что сказать в ответ.

У подножия лестницы коридор упирался в ещё одну зеркальную лестницу, ведущую обратно в зал. Казалось, что Маяк предусмотрительно оставил путь для тех, кто передумает лезть глубже в чужие тайны. Любой здравомыслящий спустился бы, глянул на стену, выругался, и повернул бы обратно.

Но упрямцы так не делают. Упрямец как раз остаётся и пытается разобраться, что именно от него прятал Солас.

И вот я здесь.

Бросив взгляд на тяжёлую дверь слева с эльфийскими письменами по краю, я повернулась к ней спиной и посмотрела на стену, где на изломе кладки скрывалась последняя фреска.

Скрывалась было подходящим словом, потому что назвать это фреской язык сначала не поворачивался.

Потемневший от времени камень, выцветшие до серо-синих пятен краски, ободранные золотые сегменты — всё это больше походило на неудачную попытку раскрасить стену, чем на чьё-то сожаление. Только тонкие жилки лириума по швам плит едва заметно пульсировали в такт сфере наверху, выдавая, что здесь всё-таки спрятана память, а не просто пыль и плесень.

— Ну что, — выдохнула я, сжимая фигурку волка так, что лириум внутри ответил глухим и усталым пульсом. — Самое время поваляться на полу...

Я водрузила волка в неглубокую нишу под фреской и сделала шаг назад, упершись лопатками в грудь Луканиса. Тот осторожно опустил подбородок мне на плечо и тихо выдохнул в ухо, отчего по коже пробежала дрожь, никак не связанная с холодом.

— Знаешь, с куда большим удовольствием я бы сейчас погружалась в твои прикосновения, а не в сожаления Соласа, — мягко заметила я, не отрывая взгляда от тусклой стены.

— Знаю, магичка, — хрипло отозвался Луканис, обвивая руками мою талию и сцепляя пальцы у меня на животе.

Хмыкнув, я прищурилась на статуэтку. На миг показалось, что она так и останется тусклым каменным зверем, и всё. Но стоило наклониться ближе, таща за собой и Луканиса, — как свет внутри волка стал ярче, словно кто-то дёрнул его за хвост, и потёк вверх.

Лириумные прожилки вспыхнули и побежали по швам кладки, как весенний ручей, и фреска начала просыпаться. Серо-синие тени набирали глубину, золото возвращало себе блеск, и передо мной проступил знакомый силуэт: Солас, склонившийся над женской фигурой на полу. За ними раскрывался овальный проём элувиана, откуда лился мягкий синий свет.

Я моргнула, когда прямо на глазах синий стал плотнее, почти ночным, золото — ярким, как солнечный диск, а волосы женщины вспыхнули ослепительно-белым, освещая её лицо так, что отдалённое сходство с Морриган перестало быть таким уж отдалённым.

— О... — выдохнула я, захлопав ресницами, когда ноги подогнулись, и Луканис успел подхватить меня, мягко оседая со мной на пол. — Это же...

Камень и руки Луканиса мигнули и исчезли, сменившись влажной землёй и запахом лириума, смешанного с прелой листвой. Я стояла на узкой ветке золотого дерева, чувствуя, как когти впиваются в металл.

Когти...

Я расправила чёрные и мокрые от тумана крылья, и только тогда поняла, чьими глазами смотрю.

Диртамен. Опять.

Внизу, у подножия древнего святилища, на каменных плитах стояла женщина, всматриваясь в гладь элувиана. Свет Тени, струящийся в арке, подсвечивал её профиль, обводя голову сияющим венцом.

Рога галлы очерчивали её голову, словно диадема Митал, только не из золота, а из кости древнего животного. Кожа на лице была испещрена тонкими морщинами, но ни одна из них не отнимала у неё ни силы, ни красоты. Это всё лишь добавляло ту самую глубину, от которой становилось не по себе.

Кожаная экипировка вплеталась в мех и перья, создавая образ, в котором лес, ночь и кровь соединялись в одном теле. Даже в этом возрасте она оставалась пугающе притягательной — женщиной, на которую смотришь и понимаешь, что она переживёт и тебя, и твои легенды.

Она не шевелилась, только чуть склоняла голову, будто слушала не элувиан, а саму Тень за ним. И когда по тропе, ведущей к святилищу, раздались мягкие шаги, лишь едва вздрогнула.

Из тени деревьев вышел Солас. Не тот Фен'Харел, каким я знала его раньше, а тот, каким его знали Лавеллан, Варрик, Хардинг, Дориан и, бог его знает, кто ещё.

Простая, почти аскетичная, белая туника, спереди и сзади закрывающая чёрные кожаные штаны. На груди висел волчий клык, обвитый грубой верёвкой и покачивающийся в такт шагам.

Он ступал бесшумно, в мягких кожаных сапогах. При нём не было ни посоха, ни кинжала — только он сам и то, что он уже успел сотворить с этим миром.

— Я знала, что скоро ты найдёшь меня, — голос женщины прозвучал спокойно, когда она неторопливо обернулась в сторону Соласа, — Тебе нужна сила бога. Та, что осталась только у меня.

Хоть это говорила Флемет, но в каждом слове слышалась Митал. Слой поверх слоя. Голос ведьмы, за которым отзывается древняя богиня.

Солас не отводил от неё взгляда, подходя ближе к ступенькам, что вели к элувиану и к ней. Диртамен чуть переместился на ветке, и я услышала, как позвякивает под когтями металл.

— Осквернённые Эванурисы скоро вырвутся из своей темницы, Митал, — произнёс он ровно, но крылья у меня на спине всё равно дёрнулись от того, что пряталось под его голосом. — Я должен создать другую, более крепкую, ту, что сможет удержать их.

Флемет слегка наклонила голову, и на её губах проступила усталая и горькая улыбка — как у того, кто слишком часто видел один и тот же исход.

— Тюрьма и правда важна, — тихо сказала она. — Но ты хочешь не только этого.

Фен'Харел промолчал, останавливаясь у подножия небольшой лестницы. Его плечи чуть опали и он уткнулся взглядом в собственные ладони, будто пытался разглядеть на них кровь, которую проливал уже не раз.

— Почему я не должен разрушить Завесу и вернуть бессмертие всему эльфийскому народу? — наконец выдохнул он, поднимая голову, и делая шаг вперёд. — Они его заслуживают.

— Ныне живущие эльфы не заслуживают того, чтобы ты у них на глазах уничтожил любимый ими мир ради успокоения своей совести, — горько произнесла Митал, следя за тем, как Солас с каждым шагом приближался к ней. — Ты так хочешь быть героем, что выбираешь путь палача.

Слова отозвались под корой золотого дерева глухим звоном. Я ощутил, как по ветке пробежала дрожь, и вместе с ней вспыхнуло раздражение где-то в том месте, где пряталась я.

— Я должен исправить то, что разрушил... — прошептал он, чуть склонив голову, словно сам не до конца верил в свои слова. — Прости меня.

Флемет подняла ладонь и с удивительной мягкостью коснулась его щеки. В этом жесте не было ни укора, ни поражения. Скорее признание того, что они оба дошли до точки, где из всех вариантов остался только плохой.

— И ты меня прости, мой старый друг, — отозвалась Митал, и голос её дрогнул. Не от злости и не от обиды, а от того, что она слишком хорошо знала, во что превращается преданность, если её слишком долго не слышат.

Я почувствовала, как магия срывается с места ещё до того, как он действительно обнял её, поддерживая обессиленное тело Флемет.

Синий свет рванулся из её груди вверх, обвивая их обоих. По арке элувиана пробежала рябь, смазав отражения деревьев и двух старых друзей, превращая их в расплывающиеся тени.

Солас зажмурился, и волна силы ударила в него так, что камень под его коленями треснул, разойдясь тонкими линиями. Как когда-то по его спине шли трещины света, теперь же они светились из его глаз.

Со стороны Тени завыл ветер — тот самый, что тысячи лет назад нёс Завесу по небу. Он пах моей кровью, тем же лириумом и той же неизбежностью.

Завеса снова отзывалась на его выбор и от этого во мне что-то сорвалось.

Сидя на ветке в чёрном вороньем теле, я в который раз смотрела, как Солас снова и снова выбирает роль палача, прикрываясь спасением мира.

Только на этот раз что-то пошло иначе. Я не просто наблюдала, я разозлилась.

— Хватит! — сорвалось с клюва Диртамена, и в то же мгновение я услышала свой собственный крик — в стенах Маяка, рвущийся из моего горла.

Мир дрогнул, как натянутая струна. Я почувствовала, как моё сознание, растянутое тонкой плёнкой по всему миру, вдруг начинает собираться в одну точку, утяжеляясь и набирая массу. Словно само сердце Завесы шагнуло вперёд, повинуясь моему крику.

А потом всё просто обрушилось.

Меня скрутило так, будто кто-то намотал мои нервные окончания на руку и резко дёрнул. Тело стало узкой и тесной клеткой, в которую пытались запихнуть слишком много жизней сразу. Чужие воспоминания врезались в череп, как осколки зеркала.

Жизнь Серин и её смерть в роще. Моя смерть во дворе Скайхолда. Последний выдох Флемет, когда её силы утекали из груди в руки Волка. Снова я, но уже растянутая через всю Тень, как сеть из света, в которую впаяны имена: Зевран, Абелас, Мерриль, Валендриан, Фелассан, Фенрис. Все разом. Все сразу.

Или просто Дух Завесы, отчаянно пытающийся впихнуться обратно в слишком маленькое тело.

Меня трясло. Я поняла это только потому, что чьи-то руки держали меня, не давая разбиться о пол. Горячие ладони на моих плечах, под затылком, на рёбрах. Кто-то хрипло ругался у самого уха, повторяя моё имя, как заклинание:

— Рук! Рук! Смотри на меня! Дыши! Мьерде, дыши!

Я попыталась, но только захлебнулась собственной кровью. В горле стоял вкус железа, и на секунду показалось, что рёбра снова пробиты кинжалом, распоровшим лёгкие.

В этот миг в голову вломилась чужая ярость, но направленная не на меня, а вместо меня. Будто чья-то рука ухватила часть перегруза и перетянула на себя.

Мир окрасился в рваный пурпурный свет, и чужое горячее дыхание хрипло прорезало мою собственную боль:

Не дам умереть. Оставь это мне.

Злость.

Он вцепился в мой разорванный разум и потащил часть этого бешеного потока в себя — туда, где уже гудело сознание Луканиса. Жар волной пробежал по мне, но это был не мой жар. Я ощутила, как судорога отпускает тело по сантиметру: сначала пальцы, потом плечи, потом горло.

Я вынырнула в тело, как из ледяной воды.

И первое, что я почувствовала, — это липкую тяжесть туники, пропитанной моим потом. Второе — жар кожи Луканиса, прижатого ко мне, хотя воздух вокруг оставался прохладным. Лицо у него тоже было мокрым, а дыхание — сбивчивым.

Я заставила себя поднять взгляд, и удалось мне это с чудовищным трудом. Пурпур в его глазах горел так ярко, что привычный карий казался всего лишь тонкой каймой по краю радужки. Зрачки расширены, скулы напряжены, как будто он держал мою жизнь у себя в зубах и боялся её выронить.

Вокруг нас тесным кольцом сгрудилась команда.

Эммрик держался чуть поодаль, но плечи у него были подняты к ушам, а перо в руке замерло над блокнотом — словно часть его отчаянно хотела что-нибудь записать, а другая боялась даже дышать.

Даврин полуприсел рядом, ладонью прижимая мою ногу к полу, не давая ей отдубасить Луканиса в очередной судороге. Лицо у него было каменным, только мышцы на челюсти подрагивали.

Хардинг прижимала к груди пустую чашу так крепко, будто это был щит. По каплям воды, стекающим с моего подбородка и по мокрым волосам, я догадалась, где только что побывало её содержимое.

Беллара обхватила себя за плечи, тёмные глаза метались от меня к фреске и обратно.

Нэв сидела почти вплотную, крепко сжимая мою кисть обеими руками. Она держала её настолько сильно, что кости ныли, но я никак не хотела просить её ослабить хватку.

Вторую руку удерживала Тааш. На фоне её мышц моё запястье казалось слишком хрупким. Её сероватые пальцы лежали на моей руке легко, но достаточно надёжно, чтобы я не дёрнулась. Нож она держала в зубах. На всякий случай.

Дориан застыл позади Луканиса, почти вжавшись в дверь зала с элувианом. Его ладонь лежала у того на плече, пальцы впились в ткань рубашки, и я готова была поспорить, что он тоже забрал на себя часть удара. По напряжённым чертам лица это читалось без слов.

Только когда я увидела их всех разом, картинка наконец сфокусировалась. Мир перестал двоиться, а звук — расползаться в гул. Я втянула в лёгкие первый по-настоящему глубокий вдох — и тихо заскулила, потому что каждая мышца отозвалась болью, словно меня только что выжали насухо и залили обратно под кожу.

— Ты жива... — выдохнул Луканис мне в висок, чуть сильнее прижимая к себе.

— Не уверена, что это хорошая новость, — прохрипела я, чувствуя, как язык ворочается, словно чужой.

— Всё, хватит, — отрезал он и резко скинул руку Дориана со своего плеча. — На сегодня с падениями достаточно.

Я попробовала вывернуться, но вышло только слабо дёрнуть плечом. Луканис тихо выругался себе под нос, скользнул одной рукой мне под колени, другой подхватил под спину, и одним плавным движением поднял, будто я весила не больше плаща.

— Опусти, — выдавила я, едва шевеля губами. — Я сама...

— Конечно, — буркнул он, чуток подкидывая меня, чтобы удобнее перехватить. — Сама ещё раз рухнешь головой о ступени. Не возражай, магичка. У меня сегодня тоже был насыщенный день. И я бы с удовольствием где-нибудь полежал, но кому-то из нас ещё нужно доволочь тебя до кресла. Хотя, если бы я слушал голос разума, или вернее Нэв, отнёс бы тебя сразу спать.

— Поддерживаю, — подал голос Дориан из-за его плеча, осторожно отлипая от двери. — Не каждый день мне доводится делить с кем-то магическое похмелье такого масштаба.

Я только фыркнула и уткнулась лбом Луканису в ключицу, позволяя себе роскошь не держаться на ногах. Он нёс меня по лестнице вверх и каждый шаг гулко отдавался в моём теле, расходясь тупой волной боли по мышцам.

Вскоре нас снова встретили мягкий свет сферы и живое тепло камина, от которых зал Маяка показался почти безопасным местом.

Он усадил меня в то же кресло, из которого совсем недавно я вещала о том, как Солас запер богов. Подушка, заботливо водружённая обратно с пола, послушно прогнулась под спиной, старательно изображая уют — будто пара ладных складок ткани могла сгладить то, что творилось у меня в голове.

Остальные расселись почти так же, как в прошлый раз: каждый занял своё место, свой сектор обзора, свой угол молчаливой тревоги. Привычный боевой порядок вокруг очередного взрыва информации. Только на этот раз взорвалась я.

— Может, сначала еда и сон, а потом уже сожаления? — неуверенно предложил Эммрик, косясь то на меня, то на Луканиса, ожидая, что хоть кто-то из нас всё-таки проявит здравый смысл.

— Если я сейчас лягу, — хрипло ответила я, — то встану дней через три.

Луканис тяжело выдохнул у меня за спиной, упёршись ладонями в спинку кресла, и, с той самой обречённой нежностью, пробормотал:

— Создатель, зачем я вообще встретил эту женщину...

— Это было... — начала я, махнув в его сторону рукой, чувствуя, как колкий ответ застревает где-то между горлом и солнечным сплетением, а голос предательски срывается на шёпот.

Беллара молча сунула мне в руку чашу с водой, и я благодарно кивнула, сделала пару мелких глотков, пытаясь смыть из горла вкус железа и Тени.

— Это было не во время войны с Эванурис, — выговорила я чуть увереннее. — И не тогда, когда он создавал Завесу.

Я сжала пальцами край чаши, всматриваясь в собственное отражение в темной поверхности, и на секунду зажмурилась, вытащив из памяти нужную картинку.

— Он выглядел... — я помедлила, подбирая слово, — слишком обычным. Белая туника, простые кожаные штаны, ни посоха, ни кинжала. На груди — волчий клык на верёвке. Не бог. Не тот, кто начал восстание, не тот, кто стоял со мной во дворе Тарасил'ан те'лас. Обычный эльф, который сделал слишком много неправильных выборов. И именно от этого всё казалось ещё... неправильнее.

Я отдала чашу Луканису и глубже утонула спиной в кресле, пытаясь прислушаться к себе. В голове всё ещё перекатывалась волна чужих и собственных жизней: жизнь Серин и её смерть в роще, моя жизнь с родителями и Луканисом вплоть до последнего дня во дворе Скайхолда, обугленные края памяти Флемет, жизни моих друзей и их последние вздохи. Я помнила лица их детей, родителей, братьев, сестёр, мужей и жён.

Всё это медленно оседало где-то в глубине, как песок, который ещё совсем недавно взболтали до мутной каши.

— Это было у элувиана, в одном из святилищ Митал, — наконец выдавила я, чувствуя, как слова будто проходят через ту же кашу. — Там стояла Флемет... но внутри неё был осколок духа Митал. Солас пришёл к ней и сказал, что нынешняя темница для осквернённых богов слабеет. Что хочет создать новую, более крепкую. Разрушить Завесу и вернуть эльфам бессмертие, которое они, по его словам, «заслужили».

Я чуть скривила губы, чувствуя, как на лице отражается всё то, что я пытаюсь не сказать следом.

— Она ответила, что живущие сейчас эльфы не заслужили того, чтобы он у них на глазах уничтожил мир, который они любят, — только ради того, чтобы ему самому стало легче жить со своей совестью. А он... — я на миг запнулась, вспоминая его ответ, — сказал, что должен исправить то, что разрушил.

Пальцы сами вцепились в подлокотник, и над самой макушкой тихо прозвучало:

— Ты в порядке?

Я махнула рукой, даже не поднимая головы, мол, всё нормально. Хотя нормального в этом не было ни на грош.

— И он забрал её силу, — выдохнула я следом устало. — Вся магия, что текла через Флемет, ушла в него. Её тело... оболочка... — я чуть качнула головой, пытаясь стряхнуть из памяти картинку её хрупких пальцев на его щеке. — Я до конца не уверена, отдала ли она её добровольно или просто не стала сопротивляться. Но факт в том, что он снова убил ради своей идеи.

Я нервно усмехнулась, чувствуя, как эта усмешка трескается, не выдерживая тяжести взглядов, впившихся в меня.

— В тот момент я почувствовала рывок силы, — продолжила я тише. — Он ударил по Завесе, по Тени, по мне. Как если бы кто-то дёрнул за все мои нити сразу. И именно этот рывок заставил меня начать искать сосуд. Того, кто сможет выдержать такую силу. Так я нашла Серин. А потом она умерла в роще, а я... — голос дрогнул, и слова просто оборвались на полпути.

В комнате опять стало тихо. Настолько, что слышно было, как Ассан ругается где-то за главной дверью и как Манфред шипит на него в ответ.

— Солас... убил Митал? — первой нарушила тишину Беллара, соскальзывая с подлокотника дивана и устраиваясь прямо рядом с Нэв, почти вплотную к её коленям. — После всего, что уже было? Это... ещё одно воспоминание из другого времени?

Я заставила себя поднять на неё взгляд и моё зрение слегка поплыло.

— Нет, — покачала головой Хардинг раньше, чем я успела раскрыть рот. — В Инквизиции он выглядел так же, — она кивнула в мою сторону. — Белая туника, чёрные штаны, клык волка на верёвке. Это уже не тот Солас, что был рядом с Рук во время войны с Эванурис. Это уже... наш. Тот, которого мы знали.

Она подтянула ноги на диван, поджав их под себя, и чуть сместилась, опираясь плечом о подушку.

— Мы знали, что Солас очнулся в этом мире без большей части своей силы, — тихо добавила она, скользнув взглядом к фреске напротив, — теперь мы знаем, как он получил её обратно.

— Разве Морриган вам об этом не рассказывала? — хрипло прошептала я, упираясь лбом в ладонь и прикрывая глаза.

— Нет, — ответил вместо неё Дориан, устало проводя ладонью по волосам так, что несколько прядей встали дыбом. — Ни о том, что Флемет носила в себе часть духа Митал, ни о том, как он забрал у неё силу.

— Но Варрику она рассказала... — беззвучно сорвалось у меня в пол, и, кажется, этого действительно никто не услышал.

— Он убил единственную оставшуюся богиню, — глухо произнёс Даврин, наконец отрывая взгляд от пола. — И украл её силу.

— Вся эта невероятная магия и божественная сила... — Нэв откинулась на спинку дивана, поджав губы и уставившись в потолок. — В конце концов всё сводится к любви и убийству. Как всегда.

Я хрипло фыркнула, потому что спорить было не с чем.

Как всегда проницательно, детектив.

— Все серьёзные ошибки, которые он когда-либо совершал, — выговорила я, поднимая голову, но снова упирая её в ладони, чтобы хоть чуть-чуть снять тошноту и слабость, — связаны с Митал. Он перестал быть духом, чтобы присоединиться к ней.

— Пожертвовал своими принципами, когда сделал для неё кинжал, чтобы остановить Титанов, — подхватила Хардинг, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Когда остальные боги повергли её, — продолжила я, чувствуя, как в груди поднимается старое, и древнее как этот мир, раздражение, — он отомстил, уничтожив эльфийскую империю. И своих друзей заодно.

— А потом проснулся в этом мире, — мрачно вставил Луканис, сжимая пальцы о спинку моего кресла. — Где не осталось ничего, кроме его ошибок. И вот она. Живая.

— И после всего, что он сделал, — медленно проговорила Нэв, — она опять не встала на его сторону.

— Все эти ошибки произошли и из-за него, и из-за неё, — тихо сказала я, уже не разбирая, чьей именно усталостью дышу: своей или той, что тянулась от Серин. — И раз она не захотела помочь ему всё исправить, конечно, ему пришлось её убить.

Повисла ещё одна пауза, и пока все молчали, Луканис опустился на колени перед моим креслом. Только теперь я заметила тени под его глазами — тёмные полумесяцы, выдающие, что сегодня он устал не меньше меня.

Он аккуратно перевернул моё запястье, мягко прижал к коже два пальца и принялся считать удары. Я даже не попыталась отдёрнуть руку, просто позволила ему это сделать, как позволяют лекарю, который всё равно сделает по-своему.

— Нормальный, — пробормотал он себе под нос и, удовлетворившись тем, что я, по крайней мере, не умираю, поднялся и устроился на подлокотнике кресла — ровно там, где сходились границы моего личного пространства и его терпения.

Он едва заметно кивнул остальным, разрешая продолжать, будто без его одобрения я не смогла бы открыть рот.

До чего же ты неблагодарная, Рук.

— И... как всё это нам поможет? — наконец не выдержала Хардинг, даже не дожидаясь этого кивка. Она подалась вперёд, сжимая пальцы в замок. — Не пойми меня неправильно, Рук... Я понимаю, что для тебя это важно. Очень. Но...

— Но как это помогает нам остановить его, — спокойно закончил за неё Даврин, чуть наклоняя голову. — Это нормальный вопрос.

Он выдержал паузу, хрипло выдохнул и отвёл взгляд в сторону:

— Одно я знаю наверняка: он борется со Скверной искренне. И ни за что не допустит, чтобы она вернулась в мир.

— Согласна, — кивнула Нэв, сдвигая брови. — Но он планирует сбежать из своей тюрьмы. И я почему-то уверена, что нам его план очень не понравится.

— Он предал Митал, — ровно сказал Луканис, глядя куда-то поверх моей головы. — Единственную, которой был по-настоящему верен. И предал своих друзей. Не может быть, чтобы он не предал нас.

Беллара чуть вздрогнула, но взгляда от фрески не отвела, только машинально поправила свой браслет на руке.

— Он дух, — напомнила она тихо. — Или когда-то был им. Возможно, он может овладевать другими, влиять на разум — все, на что способны духи.

Я обхватила голову обеими руками, уперевшись лбом в колени так, что потянулись мышцы спины, и тихо заскулила сквозь зубы.

Он уже сидит в моей голове, привязанный магией крови. Спасибо, что напомнили.

— Он создал Завесу, — задумчиво произнёс Эммрик и я приподняла на него затуманенный взгляд. — Само его естество связано с ней. Завеса — источник его силы, но в то же время и потенциальная слабость. И... — он бросил на меня быстрый взгляд поверх очков, — Рук тоже.

— У него каша в голове, — лениво, но очень метко добавила Тааш, бросая на меня обеспокоенный взгляд. — Всё, что хоть как-то связано с Митал, с тобой или с Эльгарнаном, будет его бесить. И это приведёт его к ошибкам.

— Солас уверен, что знает, как правильно для всех, — устало сказала Хардинг. — И при любом действии будет убеждать себя, что он герой.

Я подняла голову, с усилием разжимая пальцы у висков, и криво усмехнулась:

— Плохая новость в том, что он теперь бог лжи и обмана, — сухо произнесла я. — И почти наверняка уже готовится нас предать. Опять. Хорошая новость в том, что мы только что перерыли большую часть его грязного белья и развесили его по всему залу.

Нэв хмыкнула, уголки её губ чуть дрогнули.

— Зато теперь мы знаем его мотивы, — сказала она, откидываясь на спинку дивана и закидывая руку на спинку за Беллариной головой. — Как думаете, мы сможем и сами загнать его в ловушку?

Я устало прикрыла глаза, прислушиваясь к тому, как в груди всё ещё отзываются чужие жизни.

— Надеюсь, что да, — выдохнула я. — Иначе всё это было бы слишком... бесполезно даже по моим меркам.

Воздух в зале слегка дрогнул, но не от сквозняка или нашего дыхания, а будто кто-то провёл ногтем по струне, натянутой сквозь сам камень Маяка.

— Теперь ты знаешь историю Защитницы почти полностью, обитательница, — раздался знакомый, чуть глухой голос.

Я дёрнулась и вскинула голову.

Защитницы? Какого демона Митал у нас Защитница?

У стены, между фреской и лестницей вниз, стоял Смотритель — как всегда, чуть выделяясь от реальности, словно его вырезали из другого слоя мира и не до конца вклеили сюда.

Его пустой взгляд из-под того, что напоминало шлем, упирался куда-то мне в лоб, хотя глаза, как обычно, казались больше символом, чем настоящими.

— «Почти»? — устало переспросила я, даже не пытаясь подняться. — Откуда там взяться чему-то ещё?

— Великие могут погибнуть, — спокойно ответил он, склонив голову, и край его плаща слегка дрогнул. — Но их отголоски странствуют сквозь века. Ты это прекрасно знаешь. Тебя ждёт аудиенция. Поговори со своей гостьей. Она ожидает тебя на Перекрёстке.

Я застонала, утыкаясь лбом в колени и обхватывая голову руками.

— О боги... — выдохнула я жалобно. — У меня есть хотя бы одна ночь, чтобы передохнуть?

Но Смотритель уже растворялся, как отпечаток на воде — контур смазался, взгляд провалился куда-то вглубь, и через миг у стены остались только камень и тени.

Конечно, нет. Зачем мне, живому эльфу, отдых, если я технически половину времени — архитектурный элемент Завесы.

Я выпрямилась, опираясь ладонями о колени, и ещё раз медленно обвела взглядом фрески. Первое сожаление Волка кольнуло особенно остро. То, где меня точно не было. Ни меня, ни Диртамена.

Тогда почему я это видела?