8 глава

— И на что же тебе такие деньги? — спросил он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только холодное, цепкое любопытство. Взгляд — рентген, просвечивающий её насквозь.

Молли замялась. Слова застряли где-то в горле, комком липкой, горькой лжи. Ну не скажешь же ему правду: что она обворовала Дилана, единственного человека, который её не бросал. Что три с половиной тысячи — это цена её последних отношений с совестью. Что каждая купюра из этой пачки будет пахнуть предательством.

Она медленно поднялась с кровати. Пружины жалобно скрипнули, выпуская её. Взгляд упёрся в пол — в идеально чистый паркет, где не было ни пылинки, ни соринки. Только отражение её собственных кед.

Потом подняла глаза на него.

— Тебе-то какая разница? — голос прозвучал резче, чем она хотела. — Ты заплатишь, я станцую. И всё.

Мурмайер не сдвинулся с места. Он просто сел на кровать — тяжело, уверенно, как человек, который знает, что время работает на него. Матрас прогнулся под его весом. В полумраке комнаты его глаза казались почти чёрными — и взгляд был... кровожадным. Не в смысле злым. В смысле — голодным. Хищник, который загнал добычу и теперь не спеша изучает, с какого бока её есть.

— Ты попросила в долг, — сказал он медленно, смакуя каждое слово. — За один раз не оттанцуешь. — Усмешка тронула уголки губ, обнажив острые клыки. В темноте они блеснули белизной. — Я должен знать, на что даю деньги самой солевой девчонке в городе.

Последние слова ударили наотмашь. «Солевая девчонка». Он знал. Знал всё — и не стеснялся тыкать носом.

Он медленно встал. Одно движение — плавное, текучее, как у кота, который решил сменить позицию перед прыжком. И вот он уже рядом. Слишком рядом. Она инстинктивно шагнула назад — и уперлась спиной в стену.

Холодная поверхность даже сквозь футболку. Шершавая под лопатками. И он — в сантиметре, нависающий, тёплый, пахнущий гелем для душа и чем-то своим, неуловимым.

Бежать некуда, Роу.

Мысли заметались в голове, как птицы в клетке. Думай быстрее. Думай. Он не должен узнать про Дилана. Не должен.

И тут — вспышка. Озарение. Чистая, гениальная, спасительная ложь.

— Я хочу пойти на мастер-класс Элеоноры Брингс, — выпалила она. Слова ударили ему прямо в лицо — резко, дерзко, с вызовом. — А теперь дистанцию, Мурмайер.

Она толкнула его рукой в грудь. Ладонь утонула в твёрдости — его пресс был как камень, горячий, пульсирующий. Но он поддался. Отступил на полшага. Всего на полшага, но этого хватило, чтобы вздохнуть.

— Та, что выступает на Бродвее? — переспросил он. В голосе — недоверие, смешанное с чем-то похожим на уважение.

— Угадал. — Она вскинула подбородок, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Так деньги будут или я пошла?

Он улыбнулся. Медленно, как сытый кот. В темноте комнаты его клыки сверкнули особенно отчётливо — два маленьких острых льдинки. Он развернулся, подошёл к тумбочке, открыл ящик. Что-то звякнуло — металл о металл. Потом он достал пачку денег.

Толстую. Увесистую. Перетянутую резинкой.

Кивнул на кровать и бросил. Купюры шлёпнулись о покрывало с глухим, увесистым звуком. В нём слышалось обещание и угроза одновременно.

— Будут, Роу. Но после танцев.

— Но мне нужно сейчас! — вырвалось у неё. Громче, чем следовало. В голосе проступила паника, которую она не успела задавить.

Он даже бровью не повёл.

— Твоя Брингс приезжает только через неделю, — сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. — Я проверял. — Пауза, чтобы до неё дошло. — Ты успеешь получить деньги по частям. Вдруг ты обманешь?

Сердце рухнуло куда-то в живот и забилось там, как пойманная птица. Неделя. Он говорит о неделе. А ей нужно сегодня. Сейчас. До того, как Дилан...

Но паника — плохой советчик. Паника заставляет ошибаться. А Молли Роу не привыкла ошибаться. Она привыкла выживать.

— Ты идиот? — выпалила она, подлетая к нему так резко, что сама не заметила, как оказалась вплотную. Теперь уже она нависала над ним — насколько могла при разнице в росте. — Заплатить нужно завтра! — Её пальцы вцепились в край его футболки — сама не заметила когда. — Я клянусь, что всё оттанцую! Я не кидаю слов на ветер!

Последняя фраза въелась в тишину комнаты острым, звенящим звуком.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. В темноте его глаза казались бездонными — два чёрных омута, в которых тонули все её секреты.

Потом — короткий кивок.

— Ладно, Роу.

Он взял пачку с кровати и, не глядя, сунул ей в открытую сумку. Купюры скользнули внутрь, как живые.

— Но ты знаешь, — добавил он тихо, и в этом голосе не было ни следа прежней игривости, — я всегда отомщу, если ты не выполнишь уговор.

По спине пробежал холодок. Такой острый, что, кажется, волоски на руках встали дыбом.

А что, если это он поджёг дом Шеридана?

Мысль пришла внезапно, ледяной молнией. Она впилась в сознание и застряла там занозой. Нет. Не может быть. Он же на пути исправления. Спасатель. Работа. Отец-шериф, который...

Она усмехнулась. Своим мыслям. Ему. Этой дурацкой ситуации, в которой они оба оказались.

— Договорились, — выдохнула она и, не глядя, застегнула сумку.

В щелчке замка ей послышался звук захлопнувшейся ловушки.

***Спортивный зал был его убежищем. Единственным местом, где Дилан Хартман позволял себе не думать.

Здесь, под землёй, куда не доставали ни жара аризонского солнца, ни проблемы, ни люди с их вечными вопросами, было своё измерение. Пахло потом, старой кожей перчаток, резиной от ковров и железом — тяжелым, успокаивающим запахом силы. Лампы под потолком горели тускло, желтовато, выхватывая из полумрака лишь островки света: ринги, груши, стойки с гантелями. Остальное тонуло в тени — безопасной, анонимной, молчаливой.

Груши висели повсюду. Тяжёлые, мешковатые, они покачивались после каждого удара, как маятники, отсчитывающие время, которое здесь не имело значения. Несколько рингов белели канатами в дальнем конце зала — пустые, ждущие. На матах валялись скакалки, чьи-то забытые полотенца, пустые бутылки из-под воды.

Дилан стоял у тяжёлой груши в углу. Чёрная футболка прилипла к телу, тёмные пятна пота расползлись под мышками и вдоль позвоночника. Спортивные штаны, старые кроссовки — никакой моды, никакого понта. Только дело.

На руках — чёрные боксёрские перчатки, потёртые на костяшках, с запахом его собственной кожи внутри. Он бил. Раз за разом. Бах. Бах. Бах. Глухие, ритмичные удары, от которых груша раскачивалась, цепь скрипела, а в голове становилось пусто.

Бах. — Дилан.Бах. — Молли.Бах. — пустой тайник.Бах. — её лицо, когда она поняла, что он её вышвырнул.Бах. — три с половиной тысячи.

Он остановился, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, пот заливал глаза, но легче не стало. Эмоции никуда не делись — они просто забились глубже, в самую середку, и теперь пульсировали там в такт ударам сердца.

Он отошёл к скамейке, сдёрнул бутылку с водой, прислонил ко лбу на секунду — холод обжёг кожу, — потом сделал несколько жадных глотков. Вода была тёплой, почти горячей, но горло саднило, и было плевать.

Мимо прошёл парень.

Дилан даже не сразу обратил внимание — в зале всегда кто-то был. Но краем глаза зацепил фигуру. Высокий. Очень. Накачанный так, что футболка трещала по швам. Светлые волосы — чуть кудрявые, небрежные, будто он только что встал с подушки. Лицо... лицо выражало такую концентрированную злость, что хотелось отодвинуться подальше.

Парень прошёл, даже не взглянув в его сторону. Растворился в полумраке зала.

Дилан проводил его взглядом, отпил ещё воды и вернулся к груше.

Бах. Бах. Бах.

Через несколько минут — шаги сзади. Дилан не обернулся сразу, но краем глаза увидел: тот самый парень стоит в паре метров и смотрит. В упор. Изучающе. Будто сканирует.

Дилан продолжал бить. Один удар. Второй. Третий. Плевать, кто там стоит. Если подойдёт ближе — разберётся.

— Малой, — раздалось за спиной.

Голос низкий, спокойный, но с той особенной уверенностью, которая не требует подтверждения.

Дилан остановился, обернулся. Парень стоял, сложив руки на груди, и смотрел на его технику с выражением лёгкого презрения.

— Ты неправильно бьёшь, — сказал он. Просто, будто констатировал факт. — Будь ты без перчаток — твоим рукам хана.

Дилан моргнул. Оценка была неожиданной. И, кажется, точной — костяшки и правда ныли после каждой тренировки, хотя он думал, что это норма.

Парень протянул руку. Ладонь широкая, мозолистая, с крепкими пальцами.

— Я Винни.

Дилан стянул перчатку зубами, вытер мокрую руку о штанину и пожал её.

— Дилан.

— Смотри, — Винни кивнул на грушу. Подошёл, встал в стойку. Одно движение — и его кулак врезался в кожу мешка с совершенно другим звуком. Глуше. Тяжелее. Будто не перчатка, а сам воздух сжался под ударом. — Видишь? Не кистью, а всем корпусом. Вес вкладывай. И локоть не уводи.

Дилан смотрел. Впитывал. Потом повторил.

Бах.

— Да, вот так.

Он улыбнулся. Впервые за последние дни — просто, искренне, без горечи.

— Спасибо, чувак. — Он выдохнул, расслабляя плечи. — Не видел тебя здесь раньше. Ты приезжий?

Винни усмехнулся — краем рта, без особого веселья.

— Можно сказать и так. Я здесь ненадолго. Завтра уже уезжаю.

Дилан кивнул. Разговор мог бы закончиться здесь — обычная тренировочная любезность, обмен парой фраз и расходимся. Но Винни, кажется, не спешил уходить.

— Чем занимаешься вообще? — спросил он, и в голосе появилась та самая изучающая нотка, которая Дилану не понравилась.

Он насторожился. Первое правило его жизни: никому не говори правду. Тем более первому встречному в спортзале, который внезапно проявил интерес.

— Да так, — он пожал плечами, стараясь выглядеть расслабленно. — Учусь просто.

— И что, даже на подработку не ходишь? — Винни прищурился.

— Не нуждаюсь, — отрезал Дилан.

Коротко. Чётко. Без вариантов для продолжения.

Он развернулся, подошёл к скамейке, сгрёб свои вещи в спортивную сумку — полотенце, воду, вторую перчатку, которую так и не снял. На Винни он больше не смотрел.

— Бывай, — бросил через плечо и направился к выходу.

Шаги гулко отдавались в пустом зале. Сзади — тишина. Винни не двинулся с места, не окликнул, не спросил ничего. Просто стоял и смотрел, как удаляется его спина.

Дилан толкнул дверь, вышел в коридор, и только там позволил себе выдохнуть.

Он так и не понял, что этот парень — брат Молли.

Последний раз он видел Винни лет восемь назад. Тощий, угловатый подросток с вечно недовольным лицом, который таскался за Молли хвостом и смотрел на всех волком. Сейчас это был монолит. Другое лицо, другое тело, другая энергетика. Ничего общего.

Дилан вышел на улицу, и вечерняя жара ударила в лицо, смешиваясь с запахом пота и резины, въевшимся в одежду.

Он шёл домой и думал только об одном: три с половиной тысячи. Где их взять. И как быстро.

А в зале, в полумраке, Винни всё ещё стоял у груши. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Дилан, и в его глазах медленно зажигалось что-то тяжёлое, холодное, опасное.

— Хартман, — проговорил он тихо, пробуя фамилию на вкус. — Интересно.

Он развернулся и нанёс по груше удар — такой силы, что цепь жалобно взвизгнула, а мешок отлетел к стене.

***

Молли вылетела из дома Мурмайера, даже не оглянувшись. Дверь захлопнулась за спиной с тяжёлым, глухим стуком, отрезав её от этого мира — от его запаха, от его денег, от его насмешливых глаз, которые, казалось, видели её насквозь.

Ноги сами понесли её прочь. Не домой — туда она сейчас не могла. Не к подругам — им она ещё не готова была смотреть в глаза. К морю.

Она скинула кеды у кромки песка и пошла босиком. Песок был ещё тёплым — за день накопил солнца и теперь отдавал его медленно, нехотя, как скупой старик последние монеты. Волны шумели громко, почти оглушительно — ритмичный, бесконечный рокот, который должен был успокаивать, но только раздражал. Где-то в кустах стрекотали цикады — противно, на одной ноте, будто заводили бесконечную пластинку.

Она села прямо на песок, обхватила колени руками и уставилась на воду. Луна висела низко, огромная, бледная, как лицо мертвеца. Она смотрела прямо на Молли — и в этом взгляде читалось всё: презрение, жалость, насмешка. Самое жалкое существо на этой планете, — казалось, шептала она. — И ты ещё удивляешься, почему всё катится в пропасть?

Молли зажмурилась. Мысли путались, наскакивали одна на другую. Деньги в сумке жгли бок через ткань — три с половиной тысячи, которые пахли чужим домом, чужим телом, чужим унижением. Но это было неважно. Важно было другое: отдать их. Быстро. Пока она не передумала. Пока снова не сорвалась.

Она достала телефон. Экран засветился в темноте, высветив знакомый номер. Дилан.

Первый звонок. Гудки. Длинные, тягучие, как патока. Никто не взял.

Второй. Снова тишина.

Третий. Короткие гудки — сбросили.

— Они тупые? — прошептала она в пустоту, вцепившись в телефон так, что костяшки побелели. — Они же знают, что я не перестану звонить.

Она набрала снова. Четвёртый раз. Пятый.

На шестом в трубке что-то щёлкнуло.

— Алло? — голос сорвался, вырвался раньше, чем она успела его контролировать. Трепетный, жалкий, чужой.

— Не звони сюда больше никогда! — рявкнули в ответ.

Эрл. Его голос — злой, срывающийся на подростковый фальцет, но в этой злости было что-то взрослое, окончательное.

— Я просто хотела... — начала она, но в трубке уже запищали короткие гудки.

Сбросил.

Молли уставилась на потухший экран. Потом резко встала, отряхнула песок с джинсовых шорт и зашагала в сторону их района. Шанс, что откроют, был мизерный. Один к ста. Но другого шанса у неё не было.

Она шла быстро, почти бежала, лавируя между редкими прохожими. Пальмы тянулись вдоль дороги — высокие, равнодушные, с растрёпанными верхушками, которые шелестели на ветру, будто перешёптывались за её спиной. Идиотка. Дура. Конченая.

Наконец — знакомый дом. Обшарпанный, с облупившейся краской, с покосившимся забором и вечно негорящим фонарём над крыльцом. Она поднялась на крыльцо, замерла на секунду, собираясь с духом. Потом постучала.

Тишина. Она постучала снова — громче, настойчивее.

Дверь открылась рывком.

Дилан.

Он стоял на пороге, загораживая проход. На нём была та же чёрная футболка, что и днём, только теперь вся мятая, будто он в ней спал. Глаза — красные, с тёмными кругами, опухшие от недосыпа или слёз — чёрт его знает. Взгляд тяжёлый, как бетонная плита.

— Чего тебе? — Голос севший, хриплый, без интонаций.

Молли замялась. Слова застряли где-то в горле, царапались, не хотели выходить. Она сунула руку в сумку, нащупала конверт — толстый, увесистый, перетянутый резинкой. Вытащила.

— Я... я... я вообще тут... — Она протянула ему конверт, и рука дрожала так, что бумага шелестела. — Я хотела извиниться.

Дилан посмотрел на конверт. Потом на неё.

Она стояла перед ним — ниже, меньше, жалкая. Волосы растрепались, на футболке пятна от пота и песка, глаза красные, губы искусаны в кровь. Луна за её спиной подсвечивала силуэт, делая её похожей на призрак.

Ему было всё равно.

— Молли, — сказал он устало. — Мне не нужны твои деньги и извинения. Уходи.

Он уже потянул дверь на себя, но она вдруг рванулась вперёд, вставила ногу в щель — кеда хрустнула, но она не обратила внимания.

— Нет, стой! — выкрикнула она. Голос сорвался, зазвенел где-то на грани истерики. — Дилан, что мне сделать, чтобы ты меня простил? Я ведь вернула деньги!

— Дело не в деньгах! — рявкнул он.

Он отступил назад, в прихожую, заметался по крошечному пространству — туда-сюда, туда-сюда, как зверь в клетке. Эрл, сидевший в гостиной на диване, напрягся, но не вмешивался. Только смотрел — тяжёлым, взрослым взглядом, в котором не было ни капли жалости.

— Дело в том, что ты... — Дилан остановился, повернулся к ней. В глазах — боль, злость, разочарование. Всё вместе, гремучая смесь. — Ты была мне как сестра, Молли. А ты взяла и плюнула мне в душу.

Слова ударили наотмашь. Она физически почувствовала этот удар — где-то в груди, под рёбрами, там, где должно быть сердце.

— Я знаю, — прошептала она. Голос сел, сорвался. — Я знаю, что я конченая тварь. Знаю, что подвела тебя. Но я... — она сглотнула, пытаясь прогнать ком в горле. — Я правда хочу это исправить. Не только деньги. Всё.

Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах блестело что-то мокрое. То ли слёзы, то ли просто отражение луны.

Дилан смотрел на неё долго. Очень долго. Потом тяжело опустился обратно на диван — пружины жалобно скрипнули, приняв его вес.

— Поздно, — сказал он тихо. Так тихо, что она едва расслышала. — Поздно, Молли.

— Почему?

— Потому что ты не остановишься. — Он поднял на неё глаза. В них не было злости. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Ты же знаешь. Ты снова сорвёшься. И снова придёшь ко мне. А я больше не хочу на это смотреть.

Она открыла рот, чтобы возразить. Чтобы сказать, что на этот раз всё будет по-другому. Что она справится. Что он ей нужен.

Но слова застряли.

Потому что он был прав.

Она стояла в дверях, вцепившись в косяк, и молчала. А он просто закрыл дверь.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Молли осталась на крыльце. Одна. С конвертом в руках, который она так и не смогла ему вручить. С деньгами, которые пахли чужим домом. С его словами, которые въелись в мозг и теперь пульсировали там, как открытая рана.

Поздно. Поздно, Молли.

Она сползла по косяку прямо на грязное крыльцо, села, обхватила колени руками. Ночь обступила её со всех сторон — тёплая, липкая, равнодушная. Цикады стрекотали свою бесконечную песню. Где-то вдалеке шумело море. Луна смотрела сверху — всё так же презрительно, всё так же насмешливо.

Она просидела так несколько минут. А может, час. Время здесь не имело значения.

Потом медленно, словно в замедленной съёмке, залезла в сумку. Нашарила на дне мятый листок и огрызок ручки. Положила бумагу на колено и начала писать.

Буквы выходили кривые, прыгающие — рука дрожала, глаза застилала влажная пелена, которую она яростно смаргивала.

«Дилан, я знаю, что сильно облажалась перед тобой и твоим братом Эрлом. Но ты мне как самый настоящий брат, намного лучше, чем Винни! Ты тот, с кем я прошла абсолютно всё! Ты тот, кто может меня поставить на ноги! Ты тот человек, который всегда был готов прийти на помощь. А я поступила как мразь. Я просто хочу, чтобы ты знал: я за тебя также горой, как и ты за меня. Эти деньги специально для тебя. Прости меня, дуру с двумя косичками».

Она перечитала записку. Слова расплывались, но смысл был ясен. Достаточно ясен для того, кто захочет понять.

Она положила конверт с деньгами на крыльцо, сверху — записку, придавив мелочью из кармана, чтобы не унесло ветром. Потом позвонила в дверь — коротко, два раза. И, не оглядываясь, рванула прочь.

Она бежала по тёмной улице, и ветер хлестал по лицу, и слёзы наконец прорвались — текли по щекам, смешивались с потом, затекали в рот солёными ручьями. Она бежала, пока не кончились силы, пока не рухнула на какую-то скамейку в чужом дворе, жадно хватая ртом воздух.

А за её спиной, в доме Хартманов, Дилан сидел на диване и смотрел в одну точку. Эрл молча подошёл к двери, открыл, поднял конверт и записку. Прочитал. Протянул брату.

Дилан взял бумагу, пробежал глазами по кривым строчкам. Долго смотрел на неё. Потом скомкал и бросил в угол.

Деньги остались лежать на столе.

Никто их не тронул.

***Девочки шли втроём по длинному школьному коридору, и их шаги отдавались эхом от стен, выкрашенных в больнично-зелёный. Спортзал находился в другом крыле, и дорога туда была привычной до тошноты — те же плакаты с правилами безопасности, те же шкафчики с облупившейся краской, тот же запах хлорки из раздевалок.

— И что, он так ничего тебе и не написал? — поинтересовалась Райли, косясь на подругу.

Молли шла, уставившись в пол. Плечи ссутулены, руки засунуты в карманы толстовки — белой, с капюшоном, который сегодня она так и не надела. Волосы растрёпаны, под глазами тёмные круги — ночь дала о себе знать.

— Нет, — ответила она глухо. — Я просто написала записку и оставила её с конвертом за дверью. — Она помолчала, сглатывая комок в горле. — В школе он проходит мимо и ничего не говорит. Даже не смотрит. Я, походу, реально облажалась. Он больше никогда мне не сможет доверять.

Райли и Авани переглянулись. В этом взгляде читалось всё: и жалость, и тревога, и то самое «мы с тобой», которое не требовало слов.

— Мдааа, ситуация, — протянула Авани, сворачивая в распахнутые двери спортзала. Внутри уже гудело — сотня голосов сливалась в один монотонный шум, похожий на жужжание растревоженного улья. — Ладно, мы с ним поговорим! — Она обернулась к Райли, вскинув бровь. — Да, Райли?

— Конечно, — Райли улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. В её глазах читалось сомнение — с чего бы это Дилан Хартман стал слушать их? Но выбора всё равно не было.

Девушки втиснулись в толпу, заняв место в ряду с другими учениками. Спортзал был огромным — высокие потолки, баскетбольные кольца, убранные под самую крышу, разметка на полу, стёртая тысячами кроссовок. Пахло потом, резиной и почему-то всегда — дешёвым освежителем, которым заливали раздевалки.

Молли скользнула взглядом по знакомым лицам.

Кейтлин стояла в первом ряду, сложив руки на груди, с выражением скучающего превосходства на лице. Рядом с ней — её вечная свита, такие же холёные, с идеальными укладками и дорогими кроссовками.

Несса Баррет нашлась в толпе почти сразу — её трудно было не заметить. Худенькая, бледная, с огромными глазами, в которых читалась тревога. Она стояла чуть поодаль, теребя ремешок сумки, и косилась в сторону... Молли проследила за её взглядом.

Святая троица.

Пэйтон Мурмайер. Брайс Холл. Джейден Хосслер.

Они стояли чуть в стороне от общей массы, образуя свой собственный, замкнутый круг. Брайс что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, — наверное, очередную историю про то, как он снимал крутой контент. Джейден слушал вполуха, поглядывая по сторонам — искал глазами Нессу, нашёл, задержал взгляд, но подойти не решился.

Пэйтон стоял, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. На нём была простая серая футболка, которая сидела так, будто её шили специально на него. Волосы чуть влажные — видимо, после душа. Взгляд — ленивый, скользящий по толпе, ни на ком не задерживаясь.

Пока не наткнулся на неё.

Молли почувствовала этот взгляд кожей. Резко отвернулась, делая вид, что рассматривает плакат с правилами пожарной безопасности.

Где-то в толпе мелькнула Сиерра. Та самая Сиерра Бридсонг, которая уже полгода бегала за Мурмайером хвостом, но так и не добилась ничего, кроме пары смазанных селфи на его фоне. Сейчас она пробивалась сквозь толпу, расталкивая локтями тех, кто был ниже, и тянула шею, чтобы не потерять его из виду.

— Господи, ей не надоело за ним бегать? — Молли кивнула в сторону Сиерры, и её палец сам собой вытянулся, указывая прямо на блондинку, которая в этот момент как раз проталкивалась ближе к святая троица.

Сиерра это увидела.

Её лицо вспыхнуло — сначала удивление, потом злость, быстрая, как лесной пожар. Она резко развернулась, и через секунду уже стояла перед Молли, прожигая её взглядом.

— Роу, а чего это ты своими прокуренными пальцами тычешь всем в лицо? — закричала она.

Голос у Сиерры был высокий, визгливый, и в тишине спортзала — директор ещё не начал — он прозвучал как сирена. Головы повернулись. Десятки, потом сотни глаз уставились на них.

Где-то сзади усмехнулась Авани. Этот звук — короткий, ядовитый — Молли услышала отчётливо.

Она медленно, очень медленно, повернулась к Сиерре. Улыбка тронула уголки губ — не добрая, не злая. Такая, от которой у нормальных людей мурашки по коже.

— Ты либо спятила, Бридсонг? — спросила она тихо, но в этой тишине её услышали все. — Кому я сейчас тыкала своими пальцами в лицо?

— Мне! — взвизгнула Сиерра.

— Тебе?! — Молли изобразила удивление — такое преувеличенное, театральное, что Авани снова фыркнула, а кто-то в толпе засмеялся. — Да кому ты сдалась, кроме тех, кто тебя в туалете чуть ли не на каждой перемене шпилит, а?

Толпа взорвалась.

Кто-то засвистел, кто-то заулюлюкал, кто-то просто заржал в голос. Сиерра побагровела так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и из ушей пойдёт пар. Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент динамики над головой ожили, и голос директора Бэнкса разнёсся по спортзалу, перекрывая гул.

— Дорогие учащиеся! Всех приветствую!

Гомон стих, но не до конца — по залу всё ещё пробегали волны смешков и шёпота. Сиерра сверлила Молли взглядом, но ничего не могла сделать — директор говорил, и все должны были слушать.

— Вы же знаете, что с марта месяца начнётся «Сезон талантов»!

Толпа ожила. Кто-то захлопал, кто-то завыл — «Ого! Воу!» — но большинство просто загудели, обсуждая.

— Да-да, — директор поднял руку, призывая к тишине. — Вы должны знать, что каждому из вас для поступления в колледж нужно собирать портфолио! Поэтому участвовать будут все!

Молли закатила глаза. Портфолио. Колледж. Слова из другой жизни, из другой вселенной, где у людей есть будущее.

— Объявление с тем, в каком порядке какие соревнования и события будут проходить, вы можете посмотреть здесь, — директор указал на огромный телевизор, висящий под потолком, — или же в личных кабинетах своего телефона! Записаться на соревнования можно исключительно в школе! Приёмная комиссия будет работать всю эту неделю начиная с сегодняшнего дня!

Пауза. Директор обвёл взглядом зал.

— И да, некоторые участники уже записаны своими тренерами. Всем удачи!

Телевизор засветился, и на экране побежали списки — танцы, вокал, спорт, дебаты, научные проекты. Толпа снова загудела, теперь уже обсуждая, кто куда пойдёт.

Молли смотрела на экран, и её взгляд сам собой выхватил знакомую строчку.

Хип-хоп, соло. Участники: Молли Роу.

Она моргнула. Перечитала. Строчка не исчезла.

— Чего? — выдохнула она.

— О, — рядом возникла Авани, заглядывая через плечо. — Тебя уже записали. Кто?

— Понятия не имею, — Молли пожала плечами, но внутри что-то ёкнуло. Странное, непривычное чувство — будто кто-то за неё уже решил. Кто-то, кто верит, что она справится.

Она обернулась, ища глазами возможного «записывателя», и наткнулась на взгляд.

Пэйтон Мурмайер смотрел прямо на неё. Сквозь толпу, сквозь гул голосов, сквозь этот дурацкий спортзал. Его лицо ничего не выражало — но в этом ничего было всё.

Молли резко отвернулась.

— Ладно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пошли отсюда.

Они начали пробираться к выходу, но толпа была плотной, как желе. Все обсуждали, спорили, записывались.

— Роу! — окликнул её кто-то.

Она обернулась. Кейтлин стояла в окружении своих, и на её лице сияла такая ехидная улыбка, что сразу захотелось дать ей в глаз.

— Удачи на соревнованиях, — пропела она. — Только ты там не обосрись от ломки прямо на сцене. А то позор на всю школу.

Молли замерла. Внутри всё сжалось в тугой комок. Она уже открыла рот, чтобы ответить, но Авани опередила её:

— А ты, Кейтлин, лучше за своей задницей следи, а то она уже давно просится на сцену в качестве отдельного номера.

Райли хихикнула. Кейтлин побагровела, но ответить не успела — толпа понесла их дальше, разделяя.

У самого выхода Молли снова наткнулась на Нессу. Та стояла, прижавшись к стене, и выглядела такой потерянной, что сердце кольнуло.

— Ты как? — спросила Молли, останавливаясь.

Несса подняла на неё глаза. В них плескалась тревога.

— Не знаю, — прошептала она. — Джейден на меня даже не смотрит. А родители... они не знают про ту ночь. Если узнают...

— Не узнают, — перебила Молли. — Ты ничего не говорила. Мы ничего не говорили. — Она сжала её руку — холодную, худую, почти невесомую. — Держись.

Несса кивнула, но в её глазах не появилось уверенности.

— Пошли, — Авани потянула Молли за рукав. — Нам ещё к математичке заходить.

Они вышли из спортзала, и дверь захлопнулась за спиной, отсекая гул голосов.

В коридоре было пусто и тихо. Только их шаги — цок-цок-цок — отдавались от стен.

— Кейтлин эта... — начала Райли, но Молли перебила:

— Забей. Она просто завидует.

— Чему? — удивилась Авани. — Тому, что ты спишь с её бывшим?

— Я не сплю с Мурмайером! — выпалила Молли и тут же пожалела.

Тишина. Две пары глаз уставились на неё.

— А кто говорил про Мурмайера? — медленно спросила Авани.

Молли поняла, что попалась.

— Да никто, — буркнула она, отворачиваясь. — Просто... забейте.

— Молли, — голос Райли стал тихим, встревоженным. — Ты чего? Что происходит?

— Ничего. Правда. — Она ускорила шаг. — Идёмте уже, а то опоздаем.

Она почти бежала по коридору, чувствуя спиной их взгляды. И чувствуя, как в кармане вибрирует телефон.

Сообщение от неизвестного номера.

«Ты записана. Не подведи».

Она остановилась, уставившись на экран. Пальцы дрожали.

— Кто там? — спросила подошедшая Авани.

Молли убрала телефон в карман.

— Спам, — ответила она. — Пошли.

Но в голове стучало: Не подведи. Не подведи. Не подведи.

И где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке, затеплилась крошечная, глупая, невозможная надежда.

тгк фининкитт fininkyy