6 глава

Пов: Молли.

Спустя пару часов жара уже висела тяжёлым одеялом, а пыль, поднятая утром, медленно оседала обратно на город. Молли сидела на последней парте у окна, механически перебирая в пальцах сломанный карандаш. Голос учителя биологии, миссис Кларк, нёсся над головами, рассказывая о фотосинтезе, но слова разбивались о стену тумана в её голове. Мысли были там, где всегда — в кармане толстовки уже белой,где лежал единственный оставшийся, спрятанный от Винни, свёрток. Маленькая надежда, крохотный план на вечернее забвение.

Она откинулась на стуле, приняв расслабленную, почти вызывающую позу, её лоферы с белыми носками упёрлись в перекладину парты впереди. И тут дверь в класс распахнулась.

Вошли не просто так. Вошли с весом. Директор, старый, сутулый мистер Бэнкс, а за ним — двое мужчин в полицейской форме. Синие рубашки, значки, тяжёлые ремни с кобурами.

Тишина упала мгновенно, как гильотина. Шёпот карандашей по бумаге прекратился. Все головы повернулись. Молли, сидевшая в своей позе небрежности, резко выпрямилась, будто её ударило током. Инстинктивно, одним плавным движением, она натянула капюшон белой толстовки на голову, скрывая половину лица, и пригнулась, стараясь сделать себя меньше, невидимой на фоне грязного окна. Её пальцы судорожно сжали карандаш.

— Добрый день всем, — голос директора прозвучал непривычно тихо и формально, без обычных ноток пафоса. — Думаю, вы уже все знаете, что случилось с домом Джейкоба Шеридана.

Знакомые имена пронеслись по классу шёпотом. Молли под капюшоном почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки.

— Эти двое офицеров, — директор кивнул на полицейских, — пришли, чтобы разобраться в произошедшем. Они будут задавать вопросы. Я прошу вас сотрудничать.

Перед классом, как два мрачных монумента, стояли полицейские. Левый — отец Шеридана, офицер Ричард Шеридан. Его знали все. Работал в полиции полжизни, и ходили слухи, что для семьи он готов на всё. Сейчас он выглядел не как грозный страж порядка, а как разбитый человек. Его шоколадные кудри, выгоревшие на аризонском солнце, были всклокочены. Зелёные глаза, обычно острые, сейчас были тусклыми и обведёнными тёмными кругами, будто он не спал с той ночи. Веснушки на бледной коже казались пятнами грязи. Курносый нос придавал лицу что-то юношеское и беззащитное, что контрастировало с формой. Он был высок, но казался меньше из-за сутулой, усталой позы. Он выглядел растерянным, потерянным. Иначе и быть не могло — его дом, его крепость, обратили в пепел.

Справа стоял главный шериф города, отец Хосслера, Маркус Хосслер. Он был другим. Выше, массивнее, с тяжёлой челюстью и холодными, буравящими глазами. Его чёрные, густые кудри были тронуты сединой у висков, что только добавляло авторитета. Он стоял прямо, руки за спиной, и его взгляд медленно, без спешки, скользил по рядам учеников, оценивая, запоминая. Он выглядел не участником трагедии, а охотником, пришедшим по горячим следам.

— Мы не будем отнимать много времени, — начал шериф Хосслер, его голос был низким, бархатистым, но от этого не менее опасным. — Нам нужна информация. Кто что видел, слышал, знает. Любая мелочь может быть важна.

Его взгляд, будто радар, прошёлся по задним рядам. На долю секунды он, казалось, задержался на сгорбленной фигуре в белой толстовке с капюшоном и на мелькнувшем из-под парты крае чёрной мини-юбки. Молли почувствовала, как её сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что, кажется, его услышат все в этой гробовой тишине. Она уткнулась взглядом в учебник, где бессмысленные формулы фотосинтеза теперь казались единственным безопасным местом во вселенной.

Роу выдохнула. Она думала,что Хартман сдурел и наслал на нее ментов. Но,как же хорошо,что нет.

— У нас есть список тех,кто был на той вечеринке, — сказал отец Хосслера и его взгляд упал на Роу. Они уже связывались как-то. Однажды Роу попалась с наркотой. — Но понятное дело,что этот список может быть не полным. Поэтому кто там был обязательно скажите нам,вам за это ничего не будет. — сказал он доставая листок и отдавая его классному руководителю.

В классе повисла та особенная, густая тишина, которая бывает только перед грозой или перед неизбежным. Воздух, казалось, загустел, превратившись в кисель, сквозь который тяжело было дышать. Все взгляды — любопытные, испуганные, злорадные — устремились на полицейских, на директора, на учительницу. А потом, как по команде, начали перешёптываться.

— Тише! — рявкнула миссис Кларк, ударив ладонью по кафедре. Её лицо, и без того всегда недовольное, сейчас побагровело от злости. — Немедленно замолчали все! — Но её крик потонул в нарастающем гуле голосов, похожем на жужжание растревоженного улья.

Шериф Хосслер невозмутимо обвёл класс взглядом. Его холодные глаза не выражали ничего, кроме терпеливого ожидания. Он выдержал паузу ровно столько, сколько нужно, чтобы шум начал стихать сам собой, без криков и угроз. Затем, не повышая голоса, отчётливо произнёс:

— И первая с нами пройдёт Молли Роу. Кабинет 315.

Его слова упали в наступившую тишину, как тяжёлые камни. Все головы синхронно повернулись к задней парте у окна.

Молли замерла. На долю секунды ей показалось, что она ослышалась. Но нет — десятки пар глаз уже впились в неё. Кто-то с любопытством, кто-то с плохо скрываемым злорадством. Кейтлин, сидевшая через ряд, даже не пыталась скрыть торжествующую улыбку. Её подружки переглядывались, предвкушая шоу.

Молли медленно, очень медленно поднялась. Её движения были нарочито расслабленными, почти ленивыми, будто её вызвали не на допрос, а к доске отвечать домашнее задание. Она закинула рюкзак на плечо, сунула телефон в карман толстовки, поправила капюшон, сползший на спину. Лоферы громко стукнули о пол, когда она вышла в проход.

Она шла между рядами парт, и каждый её шаг отдавался эхом в гробовой тишине. Учительница миссис Кларк провожала её взглядом, в котором читалось такое откровенное, почти физическое удовлетворение, что Молли на секунду захотелось обернуться и посмотреть ей прямо в глаза. «Наконец-то, — говорил этот взгляд, — наконец-то эта дрянь получит по заслугам». Но Молли не обернулась. Она просто шла, чувствуя спиной жадные, голодные взгляды одноклассников.

Коридор встретил её пустотой и гулом работающих кондиционеров. Стены, выкрашенные в больнично-зелёный, казались ещё более унылыми в жёлтом свете ламп. Её лоферы отбивали чечётку по холодному кафелю: цок-цок-цок. Метроном паники, которую она пыталась не показывать. Её глаза бегали по номерам шкафчиков, по дверям классов, по табличкам — в поисках выхода, щели, норки, куда можно забиться и исчезнуть. Но коридор был прям и пуст, а полицейские шли сзади, молчаливые и неумолимые.

Кабинет 315 оказался в самом конце. Обычная дверь с матовым стеклом. Отец Шеридана, Ричард, опередил её, придержав створку.

— Проходи, — сказал он. Его голос был усталым, лишённым той жёсткой официальности, которая чувствовалась в тоне Хосслера. Он просто устал. Его дом сгорел. И сейчас он допрашивал подростков в надежде найти тех, кто это сделал.

Молли вошла.

Кабинет оказался небольшим, явно не предназначенным для допросов — скорее, для хранения ненужных вещей или редких занятий с отстающими. Посередине стоял старый, обшарпанный стол, покрытый пятнами от пролитого кофе и кругами от горячих кружек. Три стула — два у стола, один у стены. На столе — несколько блокнотов с пружинками, горсть синих ручек в пластиковом стаканчике, два чёрных телефонных аппарата, снятых с параллельных линий, и ноутбук. Старый, толстый, явно видавший виды. Его шнур питания тянулся к розетке у плинтуса, на корпусе тускло горел зелёный диод — заряжается.

Окно было плотно закрыто жалюзи. Узкие алюминиевые пластины не пропускали солнечный свет, лишь оставляя на потолке тонкие, дрожащие полоски. В углу, на подоконнике, стоял старый напольный вентилятор. Его лопасти с натужным гудением гоняли горячий, спёртый воздух, не принося прохлады, только усталый шум и лёгкое колыхание бумаг на столе.

На улице было за тридцать пять. В тени. А на солнце — все сорок. Жара висела над городом тяжёлым, влажным одеялом, просачивалась сквозь стены, делала воздух вязким, как патока.

Молли села на стул у стены, не дожидаясь приглашения. Закинула ногу на ногу, откинулась на спинку. Белая толстовка, несмотря на духоту, осталась на ней — как броня, как кокон. Мини-юбка задралась ещё выше, обнажая бледную кожу бёдер, но ей было плевать. Она смотрела на полицейских с вызовом, хотя внутри всё вибрировало мелкой, противной дрожью. Её глаза — слишком широко открытые, слишком блестящие — истерически хлопали. Руки, которые она сложила на коленях, мелко подрагивали, пальцы вцепились в ткань юбки, побелели.

Шериф Хосслер сел напротив, положив на стол блокнот и карандаш. Ричард Шеридан опустился на соседний стул, его движения были медленными, тяжёлыми. Он смотрел не в блокнот, а куда-то в сторону, на жалюзи, за которыми пряталось солнце.

— Итак, мисс Роу, — начал Хосслер, его голос был ровным, деловым, без тени сочувствия или агрессии. Чистое, холодное любопытство профессионала. — По нашим данным, вы находились пятого февраля в доме Шериданов. — Он сделал паузу, давая ей время осознать вопрос. — Что вы там делали и во сколько пришли?

Молли усмехнулась. Усмешка вышла кривой, нервной, слишком быстрой.

— Я, — она запнулась, облизнула пересохшие губы, — как и все. Пришла отдохнуть после работы. Вечером.

— Это мы поняли, — перебил её Шеридан, внезапно включившись в разговор. Его голос дрогнул, в нём проступила боль, которую он пытался спрятать за официальным тоном. — Кто вас туда пригласил?

Молли медленно повернула к нему голову. Взгляд упал на его лицо — измождённое, с тёмными кругами под глазами, с этими нелепыми веснушками, которые делали его почти мальчишеским. И она сказала правду. Жестокую, бесполезную правду, которая не принесёт ему облегчения.

— Ваш сын.

Он томно вздохнул. Этот вздох, казалось, вытянул из него остатки сил. Он опустил взгляд в стол, пальцы сжали карандаш. Шеридан-старший, гроза местных преступников, сейчас выглядел просто отцом, который не знает, где его ребёнок и что у него в голове.

Хосслер невозмутимо поставил галочку в блокноте.

— Хорошо. — Он поднял глаза на Молли. — Ты видела потенциальных преступников? Замечала что-то странное? Может, кто-то вёл себя подозрительно, крутился у стен, проверял окна? Что-то, что указывало бы на подготовку к поджогу?

Молли замерла. Вопрос ударил точно в цель, и она физически ощутила, как краска схлынула с её лица. Воспоминания той ночи нахлынули обрывками, мутными, как сон после передоза: музыка, басы, толпа, Дилан, его холодное «пятьдесят долларов», и вдруг — Пэйтон, его резкий голос, деньги, сунутые в руку Дилану. «На. Только съеби отсюда».

Она моргнула, прогоняя видение.

— Нет, — её голос прозвучал на октаву выше, чем обычно. Она откашлялась. — Нет, я ничего не видела. Я же сказала — я была пьяна. Почти сразу уехала.

Хосслер внимательно посмотрел на неё. Его взгляд задержался на её дрожащих пальцах, на нервном движении, которым она теребила край юбки. Он ничего не сказал, но его молчание было тяжелее любого вопроса.

— Как ты думаешь, кто это мог быть? — неожиданно спросил Шеридан, поднимая глаза. Его взгляд встретился с её — усталый, почти умоляющий. — Может, Мурмайер?

У Молли перехватило дыхание. Мурмайер. Это имя вспыхнуло в воздухе, как искра. Её глаза расширились, зрачки на секунду сузились до точек.

— Откуда мне знать? — выпалила она слишком быстро. — Я с ним вообще не общаюсь. — Она дёрнула прядь распущенных волос, накрутила на палец, тут же отпустила. Её нога, закинутая на ногу, начала мелко вибрировать.

— Не общаешься? — переспросил Шеридан. В его голосе появилась странная, напряжённая нотка. Он медленно, очень медленно развернул ноутбук на столе экраном к ней. — Тогда как ты объяснишь это?

Экран засветился, выйдя из спящего режима. На нём был стоп-кадр с камеры наблюдения. Знакомый дом — дом Шериданов, но с другой стороны, откуда не видно парадного входа. Ночной режим, зернистое чёрно-белое изображение, подсвеченное инфракрасным. И фигуры, выбегающие из задней двери.

Молли впилась взглядом в экран.

Пять человек. Трое парней и две девушки. Вот Джейден Хосслер, перекинувший через плечо Нессу, которая болтается на нём бесформенным, безвольным куклой. Вот Брайс Холл, бегущий рядом, его рука зажата в кармане. А вот...

У Молли перестало биться сердце. На секунду — всего на одну бесконечную секунду — оно просто остановилось.

Пэйтон Мурмайер. Он нёс её на плече. Её собственное тело, безвольное, расслабленное, с разметавшимися каштановыми волосами, болталось на нём, как тот же самый безжизненный груз. Мини-юбка задралась почти до пояса, толстовка сползла, оголив плечо. Идиотская, унизительная поза.

Она смотрела на это изображение, и её мозг отказывался обрабатывать информацию. Мурмайер. Её нёс Мурмайер. Тот самый придурок, который час спустя загнал её в угол в переулке и потребовал танец. Который заплатил за её дозу, а потом купил её танец в собственном доме. Который сказал: «Я всегда добиваюсь того, чего хочу».

— Это не то, что вы думаете, — выдохнула она. Её голос прозвучал хрипло, сдавленно. Она сглотнула. — Послушайте...

Она перевела дыхание, заставляя себя успокоиться. Паника отступила, сменившись холодным, расчётливым инстинктом самосохранения. Она не виновата. Она ничего не делала. И она не сдаст Мурмайера, как бы сильно он её ни бесил. Потому что если сдаст — он сдаст её. Её ночную работу, её долги, её зависимость. Это будет взаимное уничтожение.

— Послушайте, — повторила она, уже твёрже. Она перевела взгляд с Шеридана на Хосслера и обратно. — Каждый из подростков, включая вашего сына, — она кивнула в сторону Ричарда, — были пьяны. Я тоже немного выпила. — Она усмехнулась, изобразив лёгкую небрежность. — И вот он мне, видимо, помог дойти. Лично я этого не помню. — Она развела руками, будто извиняясь за провалы в памяти. — И нет, — добавила она, глядя прямо в глаза Шеридану, — я не думаю, что это он.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями. В голове лихорадочно выстраивалась линия защиты.

— Сейчас он поссорился со своим отцом, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, фактологически. — Из-за его поведения и оценок. Ему директор пригрозил, что напишет плохую характеристику, и его не возьмут ни в один колледж. Даже деньги отца не помогут. — Она нервно усмехнулась, обнажив зубы. — Хотя это бред, деньги всё решают. Но он, — она выделила это слово, — поверил. Поэтому сейчас устроился на работу спасателем. И ничего подобного не совершает. — Она покачала головой, закрепляя сказанное. — И я вообще с ним не общаюсь.

Она замолчала, чувствуя, как под толстовкой по спине течёт струйка пота. Её пульс бил в висках набатом: не спалилась, не спалилась, не спалилась.

Шериф Хосслер смотрел на неё долго, очень долго. Его лицо было непроницаемым. Потом он опустил взгляд в блокнот, поставил ещё одну галочку.

— Хорошо, Роу, — сказал он ровно. — Ты свободна.

Слова упали в тишину кабинета. Молли не сразу поверила. Она сидела, боясь пошевелиться, боясь, что сейчас он скажет: «Постой-ка, у нас есть ещё вопросы».

Но он молчал. Ричард Шеридан уже смотрел в сторону, потеряв к ней всякий интерес.

Молли медленно, стараясь не выдать дрожи в коленях, поднялась. Рюкзак скользнул по плечу, она поправила его. Лоферы стукнули о пол. Она пошла к двери, чувствуя спиной их взгляды — холодный, оценивающий Хосслера и усталый, пустой Шеридана.

Ручка двери была холодной. Она нажала, вышла в коридор — и только там, за закрытой дверью, позволила себе выдохнуть.

Воздух в коридоре, несмотря на кондиционеры, показался ей сладким, как нектар. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

«Свободна».

Она не знала, поверили ей или просто отпустили, потому что сегодня у них ещё десяток таких же перепуганных подростков. Она не знала, купились ли они на её ложь или просто решили приберечь её на потом.

Но одно она знала точно: сейчас она выиграла время. Маленькую, хрупкую передышку.

Она отклеилась от стены и пошла по коридору, туда, где в конце светилась табличка выхода. Лоферы снова стучали по кафелю, но теперь этот звук не казался ей паническим бегством. Это был просто шаг. Ещё один. И ещё.

На выходе из школы она столкнулась с Нессой. Та стояла у фонтанчика с водой, но не пила — просто смотрела, как струя падает в сливное отверстие. Её лицо было бледным, а пальцы теребили ремешок сумки.

— Молли! — выдохнула она, заметив подругу. — Тебя тоже? Что они спрашивали?

Молли остановилась. Посмотрела на Нессу — на эту хрупкую, встревоженную девушку, которая вчера стояла у окна танцевальной студии и смотрела на неё с таким восхищением. Которая сказала, что Молли «хорошая», и готова была спорить со своим парнем ради неё.

— Всё нормально, — сказала Молли. — Просто стандартные вопросы. Ты как?

Несса опустила глаза.

— Меня ещё не вызывали. Я жду.

Молли кивнула. Она хотела сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто положила руку на плечо Нессы — легко, почти невесомо.

— Не ссы. Главное — ничего не говори про своих.

Несса подняла на неё глаза. В них была благодарность и что-то ещё — вопрос, надежда, обещание.

— Я поняла, — тихо сказала она.

Молли убрала руку и пошла к выходу дабы проветриться. Солнце ударило в лицо, ослепляя, плавя асфальт перед глазами. Она достала из кармана телефон, посмотрела на экран. Сообщений не было. Дилан молчал. Винни, скорее всего, уже уехал. Тётя Айла не звонила — может, спала после ночной смены, может, просто не хотела с ней разговаривать.

Она осталась одна. Но сейчас это было не страшно. Сейчас это было облегчением.

Она пошла по раскалённому тротуару, и её тень, короткая и плотная в зените, послушно скользила следом.

Она шла по раскалённому тротуару, и солнце плавило асфальт под ногами, превращая его в мягкую, податливую массу. Каблуки лоферов оставляли в нём мелкие, быстро исчезающие вмятины. В голове гудело — пустота после допроса, адреналиновая ломка, когда тело уже не знает, бояться или выдыхать. Мысли скакали, как бешеные: полиция, камера, Мурмайер, чёртов Мурмайер, который нёс её на плече, как мешок картошки. И тут — резкий, спасительный поворот. Райли. Авани.

Она чуть не споткнулась, резко затормозив посреди тротуара. Как она могла забыть? Если её допросили, если Шеридан и Хосслер перетряхивают всех, кто был на той вечеринке, то подруги — следующие. Она рванула телефон из кармана толстовки так резко, что едва не выронила. Пальцы, всё ещё дрожащие после допроса, скользили по стеклу, не попадая в контакты. Наконец — Авани Грегг.

Гудки. Один. Два. Три.

— Да возьми же ты трубку, дура! — прошипела Молли, запуская свободную руку в волосы, накручивая прядь на палец до боли. Солнце жарило затылок, пот стекал по виску, но она не замечала. Четыре. Пять. Шесть.

— Молли, что тебе нужно?! — голос Авани ворвался в динамик, полный раздражения и едва сдерживаемого бешенства. — Я у миссис Уильямс на уроке, она меня чуть с потрохами не сожрала из-за твоего звонка! — Грегг шипела в трубку, и Молли явно представила, как та пригнулась за партой, прикрывая микрофон ладонью.

— Успокойся, Грегг! — парировала Молли, её голос звенел напряжением. — Сейчас твой урок с этой истеричкой покажется тебе яркими цветочками, когда я скажу, что...

— Молли, — перебила Авани ледяным тоном, в котором отчётливо слышалось «заткнись и говори по делу», — я очень рада твоим красноречивым речам, правда. Но ближе к делу.

Молли выдохнула, собираясь.

— Вообще, меня сейчас допрашивали.

Пауза. Потом — приглушённый, но отчётливый:

— Что?!

Голос Авани взлетел на октаву, и в трубке тут же послышался грозный, скрежещущий окрик миссис Уильямс. Молли не разобрала слов, но тон был убийственный.

— Упс... — выдохнула Авани, и её голос стал почти неслышным, шелестящим шёпотом. — Кто?

— Отцы Шеридана и Хосслера, — Молли говорила быстро, рублеными фразами. — Они ищут, кто поджёг дом. В подозрении уже точно я, Баррет, Холл, Хосслер и Мурмайер. — Она запнулась на последнем имени, но проглотила комок в горле. — Я думаю, вас с Райли тоже будут допрашивать. Может, не сегодня, но скоро. Так что предупреди её. А мне уже нужно идти обратно на эту долбанную математику, пока меня не хватились.

— Хорошо, — коротко ответила Авани. И сбросила трубку, даже не попрощавшись.

Молли уставилась на погасший экран. Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала глубокий вдох, засунула телефон обратно в карман и развернулась обратно к школе.

Здание маячило в мареве раскалённого воздуха, как мираж. Бежевое, безликое, с рядами одинаковых окон, за которыми теплилась чужая, равнодушная жизнь. Она толкнула тяжёлую дверь, и кондиционированная прохлада ударила в лицо, резкая, почти болезненная после уличной духоты. В коридоре было пусто — уроки ещё шли. Только гул голосов за закрытыми дверями, только шарканье её собственных шагов по кафелю.

Она шла в сторону математики, и ноги сами несли её мимо 315 кабинета. Мимо двери с матовым стеклом, за которым всего десять минут назад решалась её судьба. Она не хотела смотреть. Она заставила себя смотреть прямо перед собой, на табличку «Кабинет 317 — Математика», висящую в конце коридора.

Но взгляд — предательский, непослушный — скользнул в сторону сам. И замер.

Дверь 315 была приоткрыта. Не нараспашку, а так — на ладонь, щель, достаточная, чтобы тот, кто сидит внутри, мог видеть коридор. Или чтобы тот, кто идёт по коридору, мог видеть его.

Мурмайер.

Он сидел на том же стуле, на котором всего несколько минут назад сидела она. Но выглядел он совершенно иначе. Не было в нём ни её дрожи, ни её лихорадочного напряжения. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу. Лодыжка в дорогом, идеально чистом кроссовке покоилась на колене. Его поза была само воплощение ленивой, уверенной силы — поза хищника, который отдыхает, потому что точно знает, что добыча никуда не денется.

На нём были синие джинсы. Не те вытертые, застиранные, какие носила половина школы, а настоящие, дорогие — ткань плотная, цвет глубокий, сидит идеально. Синяя футболка, простая на вид, но тот самый «простой» крой, который стоит половину её месячного заработка в «лавлидэнс». На запястье — часы. Тяжёлые, металлические, с сапфировым стеклом, которое ловило свет и отбрасывало его холодными, голубыми зайчиками на стену. Подарок отца, купленный за деньги с проклятой куриной фермы. Деньги, которые скоро закончатся, но часы останутся. Как напоминание.

«Не наспасался же он этих глупых девчонок, — пронеслось у неё в голове, и мысли были злые, колючие, как репейник. — Которые текут при виде его голого, накачанного, загорелого торса на пляже».

Она представила его на вышке спасателя. Солнце, брызги, идеальные кубики пресса, мокрые волосы, зачёсанные назад. И стайки девиц в бикини, которые трутся у его вышки, делают вид, что тонут, лишь бы он нырнул за ними.

Она ненавидела это. Ненавидела его. Ненавидела, что секунду назад врала полиции, прикрывая его задницу.

И в этот момент он поднял голову.

Их взгляды встретились сквозь узкую щель приоткрытой двери.

Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные в этом тусклом коридорном свете — смотрели прямо на неё. Без удивления. Без насмешки. Просто смотрели. Спокойно, изучающе, как тогда, в переулке. Как потом, в его доме.

Молли почувствовала, как её сердце — только что успокоившееся, отпустившее — снова подпрыгнуло к горлу и забилось где-то в глотке, птицей в силках. Щёки вспыхнули жаром.

Она резко, почти грубо, отвернулась. Дёрнула головой так, что волосы хлестнули по лицу. И ускорила шаг,а после попросилась войти в класс.

Она сидела на уроке и старалась ни о чем не думать. Она смотрела в окно,где было яркое и жалкое солнце,было видно несколько зеленых пальм и ярко-оранжевых птичек,пролетающих и щебечущих мимо окон.

Но после прозвенел звонок.

Звонок прозвенел резко, пронзительно, разрезая тягучую тишину коридора, как нож. Двери классов распахнулись, и в проходы хлынули потоки подростков — галдящие, хохочущие, пихающиеся, с рюкзаками наперевес. Коридор мгновенно превратился в муравейник.

Молли как раз выходила из математики, когда краем глаза заметила движение. Дверь 315 открылась шире, и из неё вышел Пэйтон. Не потный, не взлохмаченный, не бледный. Он выглядел так, будто только что вышел не с допроса, а с массажа. Руки в карманах, походка вразвалочку, на лице — ни тени беспокойства.

Она отвернулась и попыталась раствориться в толпе. Сделала шаг, второй, третий...

— Роу.

Голос догнал её, низкий и хрипловатый, пробившись сквозь какофонию школьного шума. Она замерла на долю секунды, закатила глаза так выразительно, что, казалось, это увидели даже в соседнем крыле, и медленно, с преувеличенной неохотой, обернулась.

— Чего тебе?

Он уже был рядом. Слишком рядом. Его руки даже не двигались, но пространство между ними схлопнулось с такой скоростью, что она не успела отступить. Спина упёрлась в холодную стену, облицованную кафелем. Он навис над ней, как скала, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

Она выставила руку вперёд, упёрлась ладонью ему в грудь — твёрдую, горячую даже сквозь ткань дорогой футболки.

— Ты что делаешь? Держи дистанцию, идиот.

Он не сдвинулся. Даже не взглянул на её руку, упиравшуюся ему в солнечное сплетение.

— Да ладно тебе, Молли, — протянул он. Её имя в его устах прозвучало странно — он будто пробовал его на вкус, катал на языке, как леденец. — Ты что-то от меня не сильно держала дистанцию, когда двигала своим... чудным телом.

Её глаза вспыхнули. Тот самый момент, когда внутри закипает лава, готовая выплеснуться через край. Язык загорелся, слова жгли нёбо, готовые сорваться ядовитой слюной.

— Слушай сюда, — процедила она, чеканя каждое слово, — тогда я выполняла свою работу.

— Да? — он ухмыльнулся. Эта ухмылка — ядовитая, самодовольная, бесячая — растянула его губы. — А по-моему, ты просто решила доказать, что ничего не боишься и ни за что не прогнёшься подо мной.

Мимо них текла река подростков. Кто-то оборачивался, кто-то толкал соседа локтем в бок, кто-то уже тянул телефон, чтобы заснять. Главная «солевая девчонка» и «красавчик богач» у стеночки. Картинка, достойная школьных пабликов.

Со стороны это выглядело почти нежно. Будто голубки на той самой ярмарке, где Роу продаёт фрукты в стаканчиках, а вокруг пахнет сладкой ватой и попкорном. Будто он её домогается, а она кокетливо отнекивается.

Но на самом деле милым там ничем не пахло. Пахло порохом. И грозой.

— Слушай, отвали, а? — выдохнула она, пытаясь впустить в голос хоть каплю спокойствия. — Я понимаю, что ты богатенький сынок своего богатенького папашки и понятия не имеешь, насколько тяжело мне даются эти деньги. Поэтому сорянчик, — она выделила это слово с такой интонацией, будто плеснула кислотой, — но я пошла. Пэйтон.

Она дёрнулась в сторону, уже мысленно растворившись в толпе, но его пальцы сомкнулись на её локте. Не больно, но крепко. Очень крепко.

— Стоять.

Она замерла. Не потому, что послушалась. Потому что от неожиданности.

— Я тебя жду сегодня к полуночи, — сказал он, и в его голосе не осталось ни следа той игривой, дразнящей интонации. Только сталь. — Деньги будут.

Она сглотнула. Подняла на него взгляд — дерзкий, но с трещинкой.

— Я не приду, — хмыкнула она.

И он её отпустил.

Просто разжал пальцы, убрал руку в карман и отступил на полшага. Его лицо не выражало ни разочарования, ни злости. Только это спокойное, уверенное, бесячее знание.

— Ну, — сказал он, глядя, как она поправляет сползший на плечо рюкзак, — это мы ещё посмотрим.

Она не ответила. Развернулась и пошла. Быстро, почти бегом, врезаясь плечами в прохожих, не извиняясь. Волосы разметались по спине, толстовка сбилась набок, но она не останавливалась.

За спиной, в гуле голосов и топоте ног, всё ещё стоял он. Не двигаясь. Провожая взглядом её удаляющуюся фигуру, пока она не скрылась за поворотом.

А у неё в груди колотилось что-то среднее между яростью, страхом и тем самым липким, запретным чувством, которое она отказывалась называть своим именем.

тгк фининкитт fininkyy