5 глава

Она стояла под жёлтым светом фонаря, как картинка в чужом кадре наблюдения. Свет выхватывал каждый изъян на облупившейся краске дома, каждую пылинку, кружащуюся в воздухе, и её — застывшую, с этой неживой улыбкой. Камера над дверью была крошечным чёрным зрачком, смотрящим на неё бездушным стеклянным взглядом.

Внутри, на экране своего телефона, Дилан видел это же изображение. Он сидел на краю кровати в своей комнате, и по его спине пробежал холодный, липкий страх, знакомый до тошноты. Не страх перед ней. Страх за неё. И за себя. Потому что этот взгляд, эта поза — они не сулили ничего хорошего.

— Что она делает? — Эрл прошептал из-за его плеча, его подростковая бравада куда-то испарилась, сменившись инстинктивной тревогой.

— Ждёт, — тихо ответил Дилан. — Провоцирует.

На экране Молли медленно подняла руку. Не чтобы постучать. Она просто положила ладонь на дверь, как будто чувствовала пульс дома. Потом повернулась и спиной прислонилась к ней, скрестив руки на груди, уткнувшись взглядом в темноту улицы. Ждала. Как будто говорила: «Я знаю, что вы меня видите. Я никуда не уйду».

— Не открывай, — резко сказал Эрл. — Пусть стоит. Уйдёт.

Дилан молчал. Он видел, как её плечи под толстовкой слегка вздрагивают — то ли от ночного холода, то ли от химической дрожи внутри. Видел, как край её мини-юбки задрался ещё выше, когда она скрестила ноги. Всё это было неестественно, замедленно, как в плохом триллере.

— Она не уйдёт, — наконец проговорил он. — Не в таком состоянии. Она либо взломает дверь, либо разобьёт окно, либо будет стоять тут до утра, пока её не заберёт полиция. Или пока... — он не договорил. Или пока с ней не случится что-то ещё на этой чертовой улице.

Проклятие сорвалось у него с губ. Он встал, отбросил телефон. — Оставайся здесь. Не выходи, что бы ни было.

— Дилан...

— Я сказал, оставайся !

Дилан вышел в коридор, его шаги гулко отдавались в тишине дома. Он подошёл к двери, замер на секунду, прислушиваясь. Снаружи не было ни звука. Тишина была хуже любых криков.

Он щёлкнул замком и резко распахнул дверь.

Как только щёлкнул замок и створка отъехала на сантиметр, потерявшая последнюю точку опоры Молли рухнула внутрь. Прямо на него.

Он едва удержал её, её тело было обмякшим, невероятно тяжёлым в своей полной расслабленности. Она не сопротивлялась, не цеплялась — просто падала, как мешок. Его руки обхватили её под грудью, он с трудом удержал равновесие, отступив назад под этой ношей. Её голова запрокинулась назад, каштановые волосы рассыпались, глаза были закрыты, губы полуоткрыты. Толстовка сползла с одного плеча, обнажив бретельку майки. Мини-юбка завернулась, но сейчас это не имело никакого значения. После он ее поставил напротив себя.

— Дилан, — произнесла она, и её голос был сладким, певучим, совершенно чужим. — Я передумала. Мне нужно ещё кое-что.

— Молли, ты не в себе. Иди домой, — сказал он твёрдо, оставаясь в проёме, блокируя вход.

— Домой? — она рассмеялась, и этот смех зазвучал ледяными колокольчиками. — Это где? Ты же только что сказал, что у меня его нет. Ты отрезал меня. Помнишь?

Она сделала шаг вперёд. Он не отступил.

— Я сказал, что больше не продам. И это не шутка. Уходи. Сейчас.

— А если я не уйду? — она наклонила голову набок, её каштановые волосы упали на плечо. — Ты вызовешь ментов? Расскажешь им, что я, твоя старая подружка, пришла к тебе за лекарством от головной боли?

Ледяная волна прокатилась по его спине. Она была права. И эта её осведомлённость, высказанная таким спокойным, безумным тоном, была страшнее любой угрозы.

В этот момент из темноты коридора за его спиной раздался голос Эрла, полный сдержанной ярости:

— Закрой дверь, Дилан. Или я сам её вышвырну.

Молли медленно перевела взгляд на Эрла, и её губы снова растянулись в той же безжизненной улыбке.

— О, и ты здесь. Отлично. Веселее будет.

Ситуация висела на волоске. Дилан понимал: один неверный шаг — и всё полетит в тартарары. Она вошла бы в дом силой, Эрл попытался бы её остановить, начнётся драка, кто-то пострадает, приедут соседи, полиция... Его бизнес, его семья, её остатки репутации — всё бы рухнуло в одночасье.

Он посмотрел в её пустые, сияющие глаза и увидел там не девушку, а саму беду. И понял, что старые методы не сработают. С ней, находящейся в таком состоянии, нельзя было ни спорить, ни угрожать.

— Хорошо, — внезапно сказал он, и его голос потерял всякую резкость, стал почти устало-покорным. Он отступил от двери, открывая проход. — Входи. Только... успокойся. Давай просто поговорим.

Это была ловушка. Но не для неё. Для него. Он заманивал бушующую стихию внутрь, чтобы попытаться усмирить её в контролируемом пространстве, пока она не натворила дел снаружи. И в его голове отчаянно билась одна мысль: «Какого чёрта я её вообще впускаю?»

Но выбора уже не было. Молли, с торжествующим блеском в глазах, перешагнула порог.

И тут она просто взяла и отрубилась. Парни взглянули друг на друга.

Они вдвоём — Дилан, взявший под плечи, и Эрл, неуклюже ухвативший за ноги — перенесли её безвольное тело с холодного пола прихожей на потертый диван в гостиной. Положили как есть, в толстовке и мини-юбке, только Дилан грубо натянул на неё скомканное одеяло с соседнего кресла, прикрыв хоть как-то.

Она не приходила в себя. Дышала неровно, но стабильно. Лицо было бледным, как воск.

— Всё, — выдохнул Дилан, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Теперь только ждать, пока отойдет.

Эрл молча кивнул, не сводя глаз с лежащей фигуры. Всё его напускное презрение куда-то испарилось, осталась только усталость и гадливое чувство ко всей этой ситуации.

— И что теперь? — тихо спросил он.

— А ничего. Спит. Утром выпроводим. — Дилан потянул его за рукав. — Пошли. Оставим её.

Они ушли в соседнюю комнату — спальню Дилана. Дверь прикрыли, но не до конца, на случай если услышат хрип или шум. Сели на кровать, оба уставившись в одну точку на полу. Снаружи доносилось только тяжёлое, шумное дыхание Молли — звук, который не давал забыть, что в их доме лежит чужой человек, отключённый наркотиками, которые они же, по сути, ей и предоставили.

— Больше никогда, — сквозь зубы проговорил Эрл, не глядя на брата. — Никогда. Слышишь? Она конченая. И нас потянет за собой.

Дилан ничего не ответил. Он просто сидел, согнувшись, уставившись в пространство между своими ботинками. Слова «в последний раз», сказанные им Молли всего полчаса назад, теперь звучали в его голове как проклятие и клятва одновременно. Но тишину комнаты нарушал только тяжёлый, нездоровый храп из гостиной — безжалостное напоминание о том, что некоторые двери, однажды открыв, уже не так просто захлопнуть.

Но на самом деле Молли всё слышала. Её тело было тяжёлым, в висках гудело, и мир плыл, но сознание цеплялось за края реальности, как утопающий за обломки. Она слышала, как Эрл, за стеной, говорит что-то тихое и злое. Слышала его слова: «Она конченая. И нас потянет за собой».

Под грубым одеялом её пальцы слегка сжались. Плохо ты со мной, Эрл... Я ведь тебе жопу подтирала, когда ты маленький был, а твоя мать на гулянках пропадала, — промелькнуло в сознании обрывком старой, никому не нужной обиды.

Именно эта детская, горькая мысль придала ей сил. Ей пришлось сыграть. Сыграть беспомощную, чтобы они оставили её одну. Она лежала неподвижно, дыша ровно и глубоко, имитируя тяжёлый сон. И ждала.

Ждала, пока за стеной стихнут голоса. Пока наступит тишина, нарушаемая только храпом кого-то из них. Тогда она осторожно, миллиметр за миллиметром, сбросила одеяло. Её тело протестовало, голова кружилась, но адреналин и знание цели были сильнее. Она бесшумно встала с дивана, босиком ступила на холодный линолеум.

Толстовка висела на ней мешком, мини-юбка почти не чувствовалась на онемевших бёдрах. Она, как тень, скользнула из гостиной на кухню. Свет из уличного фонаря падал через занавеску, выхватывая знакомые контуры. Она подошла к старому кухонному шкафчику с посудой — тому самому, с потертой дверцей.

Она знала. Ещё с тех пор, когда приходила сюда подростком, а Дилан прятал от младшего брата сигареты. Она открыла скрипучую дверцу, нащупала пальцами за задней стенкой из ДСП знакомую щель. Лёгкий нажим, щелчок — и небольшая панель отъехала в сторону, открывая нишу в самой стене.

И там было всё. Аккуратные свёртки, маленькие пластиковые пакетики, несколько таблеток в блистерах. Её глаза загорелись в полумраке. Она не думала. Она просто начала сгребать это в карманы толстовки, в свои маленькие, дрожащие ладони, жадно, словно умирающая от голода.

— Эй, Молли!

Голос прозвучал за её спиной, как удар хлыста. Она вздрогнула, обернулась. В проёме кухонной двери, освещённый сзади светом из прихожей, стоял Дилан. Его лицо было искажено не злостью, а чем-то более страшным — холодным, абсолютным разочарованием и яростью.

— Ты совсем, что ли, охренела?! Белку словила?! — его крик разорвал ночную тишину дома.

На шум из гостиной выскочил Эрл, заспанный, но сразу насторожившийся.

Дилан не стал ждать. Он в два шага пересек кухню, его рука впилась в складку её толстовки на плече. Он дёрнул её к себе, вырывая из-за шкафа.

— Отпусти меня! — закричала она, внезапно оживая, пинаясь, пытаясь вывернуться. Её пальцы судорожно сжимали добычу в карманах.

— Вон! Сейчас же вон из моего дома! — рычал он, почти волоча её по полу. Она цеплялась ногами, её кеды скребли по линолеуму. Эрл стоял как вкопанный, не зная, вмешиваться ли.

Дилан дошёл до двери, одной рукой отщёлкнул замок, другой с силой вытолкнул её на крыльцо. Она едва удержалась на ногах, споткнувшись о порог.

— И чтобы я тебя тут больше не видел! Никогда! Поняла?!

Он не стал ждать ответа. Дверь захлопнулась перед её лицом с таким грохотом, что, казалось, содрогнулись стены. Молли осталась стоять в ночи, в растерзанной толстовке, с набитыми карманами, с сердцем, бешено колотившимся в груди, и с оглушительной тишиной, которая обрушилась на неё после рёва Дилана. Она была снаружи. С добычей. И без последнего места, которое хоть как-то походило на причал.

За захлопнувшейся дверью воцарилась не тишина, а густое, звенящее напряжение, которое, казалось, разрывает воздух изнутри.

Дилан стоял, прижав ладонь к холодной древесине, дыша так тяжело, будто только что пробежал спринт. Его плечи поднимались и опускались в такт яростному ритму сердца. Гнев был белым и горячим, но под ним клокотало нечто другое — стыд, отчаяние и чувство полного, сокрушительного поражения.

Эрл не двигался, застыв посреди гостиной. Его взгляд метнулся от брата к кухне, где зияла открытая панель тайника, словно рана.

— Она всё забрала? — наконец проговорил Эрл, и его голос звучал глухо.

Дилан медленно оторвался от двери. Он прошел на кухню, не глядя на брата, и замер перед шкафчиком. Ниша была пуста. Очищена подчистую. Не осталось ни свёртка, ни таблетки. Всё, что было его страховкой, его оборотным капиталом, его грязным спасением на чёрный день, — исчезло в карманах её толстовки.

— Всё, — хрипло подтвердил он. — До последней крошки.

— И что теперь? — в голосе Эрла прозвучал леденящий душу, практичный ужас. — Нам же самим нужно отдавать. Или платить. Кому мы должны, ты же знаешь.

Дилан знал. Знание было тяжёлым и холодным, как камень в желудке. Он опустился на кухонный стул, сгорбившись, и провёл руками по лицу. Запах пыли, старой еды и её дешёвых духов ещё висел в воздухе, смешавшись со вкусом поражения.

— Теперь, — проговорил он, глядя в пустую чёрную дыру в стене, — теперь нам конец, если мы ничего не придумаем до утра.

В доме Хартманов после ухода Молли не было криков и истерик. Была тихая, обречённая ясность. Они сидели в полумраке кухни — два брата, разделённые годами, но накрепко связанные одной бедой. Эрл, в своём ужасе, стал не по годам взрослым. Дилан, всегда бывший опорой, выглядел сломленным.

Они оба думали об одном: о долгах, которые теперь нечем покрыть. О людях, которым они должны, — людях без лица и без жалости. О матери, которая вернётся с утренней смены и ничего не узнает, пока не станет слишком поздно.

И тишина в доме стала гуще, наполнившись призраками их собственных страхов. На полу в гостиной валялось скомканное одеяло, на кухонном столе — миска с остывшей водой и тряпка, которой он обтирал её лоб. Физические следы её присутствия. Но самый глубокий след остался невидимым — пустота в тайнике и ещё более пугающая пустота в будущем, которая смотрела на них из этой тёмной ниши в стене.

Они сидели так, казалось, целую вечность. Тиканье часов на кухне звучало как отсчёт последних секунд перед падением.

— Надо ехать, — наконец нарушил молчание Эрл. Его голос был не по-детски твёрдым. — Искать её. Отбирать.

Дилан медленно поднял голову. В его глазах отражалась усталая безнадёга.

— И куда? По всем помойкам города? Она уже упоротая, она либо спрячется так, что мы не найдём, либо сольёт всё первому встречному за половину цены. А может, и сама примет всё разом.

— Так что, просто сидеть и ждать, когда за нами придут? — Эрл вскочил, его кулаки сжались. — Ты слышал, что ты говоришь?!

— Я слышу! — Дилан тоже поднялся, его стул с грохотом отъехал назад. — Я слышу, что мы в глубокой жопе, брат! И эта жопа — частично моя вина! Я её знал, я видел, во что она превращается, и всё равно...

Он не договорил. «Всё равно продавал». Эти слова висели в воздухе, тяжёлые и невысказанные.

Он отвернулся к окну, за которым царила непроглядная аризонская ночь. Где-то там сейчас была Молли, с его смертельным грузом в карманах. Она думала, что выиграла. Нахапалась сокровищ. Она не понимала, что украла не товар, а петлю, которую Дилан с таким трудом старался ослабить для них обоих. Теперь эта петля затягивалась на шеях у всех троих.

— Ладно, — прошептал Дилан, больше самому себе. — Вариант один. Нужно найти деньги. Другие деньги. Чтобы отдать нашим кредиторам до того, как они просекут, что у нас пусто.

— Где? — Эрл усмехнулся беззвучно. — В банке? Под подушкой? У нас ничего нет.

Дилан обернулся. Его взгляд упал на Эрла, потом медленно обвёл убогую кухню — потрескавшийся линолеум, старый холодильник, жужжащий на последнем издыхании, дешёвую мебель. Потом перешёл в гостиную, на пустой диван, где она лежала.

— Есть, — сказал он тихо, и в его голосе появилась опасная, стальная нота. — Есть один вариант. Грязный. Опасный. Но он может сработать. Только... — он посмотрел прямо на брата, — ...тебе надо будет делать то, что я скажу. Без вопросов. И без разговоров.

Эрл замер. Он видел это выражение на лице брата раньше — незадолго до поджога дома Шеридана. Оно не сулило ничего хорошего. Но страх перед людьми, которым они были должны, был сильнее.

— Что делать? — просто спросил Эрл, его голос был ровным, но в глазах читался тот же стальной отблеск, что и у Дилана. Детство кончилось. Сейчас было время выживать.

Дилан подошёл ближе, опустил голос до шёпота, хотя в доме, кроме них, никого не было. Его план был безумным, отчаянным и пахло от него порохом и кровью. Но когда тебе нечего терять, любая соломинка кажется спасительной верёвкой. Даже если эта верёвка ведёт в ещё более глубокую темноту.

***

Молли шла по дороге домой, и её тело потряхивало мелкой, частой дрожью. Но это была не дрожь холода или страха — это была вибрация счастья. Липкого, химического, всепоглощающего. Теперь у неё было всего на год вперёд. Целый год без забот, без поисков, без унизительных просьб к Дилану.

И мир вокруг отозвался на её кайф, преобразившись. Пока она шла одна, асфальт под её ногами был усыпан не пылью и окурками, а искрящимся, глубоким фиолетовым бархатом, который рассыпался мириадами сиреневых и лиловых блёсток с каждым её шагом. Фонари сияли не жёлтым натриевым светом, а лучами яркого ультрафиолета, в котором плясали невидимые частицы глиттера. Небо над головой было не утренне-ночным и серым, а похоже на гигантский диско-шар, медленно вращающийся, и от него исходили радужные зайчики, скользившие по стенам домов и заглядывавшие в тёмные окна. Даже воздух мерцал, как наполненный пыльцой какого-то волшебного, фиолетового цветка. Она была королевой, плывущей по сверкающей вселенной, созданной специально для неё.

И когда же ты стала такой отчаянной? — прозвучал в её голове тихий, печальный голос. Голос неба-диско-шара.

— Почему ты со мной разговариваешь? — уныло пробормотала Молли, но даже её голос в этом мире звучал как перезвон хрустальных колокольчиков.

Она подошла к своему дому, и её яркая вселенная не погасла — кирпичи стены переливались перламутром. Она обошла его, нащупала ногой знакомый камень под окном он был теплым и гладким, как отполированный аметист и влезла внутрь. Она громко шлёпнулась на пол в своей комнате, и даже это падение было мягким, будто в груду фиолетовых лепестков. Она лежала, отдышавшись, и перевела взгляд на кровать.

И увидела чьи-то ноги. В дорогих кроссовках, недвижимые.

— Ну что, сестрёнка, где была?

Голос был низким, спокойным и от этого в тысячу раз страшнее. Он прозвучал как трещина в её хрустальном мире.

И в тот же миг, как только она увидела его, всё изменилось.

Всё стало таким же, как в реальной жизни. Фиолетовый бархат асфальта сдуло, как мираж, обнажив серую, потрескавшуюся плитку её пола. Блёстки испарились, оставив после себя лишь пыль, висящую в луче унылого утреннего света из окна. Диско-шар на небе лопнул, превратившись обратно в скупое, стыдливое, серое небо, которое не смотрело на неё. Мерцание воздуха заменилось затхлой, знакомой атмосферой её комнаты — запахом старой пыли, немытой одежды и страха.

Молли медленно провела взглядом вверх по сидящей на её кровати фигуре.

Винни. Её сводный брат. Он сидел, откинувшись на её подушки, и его присутствие было грубым, чёрно-белым пятном в том цветном мире, что только что существовал в её голове. Он был концентрированной, пугающей реальностью.

Сердце Молли не забилось быстрее — оно, казалось, замерло, а потом упало куда-то в ледяную пустоту в животе. Весь её химический кайф, вся сияющая вселенная рассыпались в прах под его карим, холодным взглядом.

Он неспешно встал и подошёл к ней, всё ещё лежащей на полу. Его тень накрыла её, погасив последние отсветы вымышленного ультрафиолета. Он протянул руку.

И началась реальность. Жесткая, болезненная, серая.

Винни. Её сводный брат. Блондин с небрежными, но дорогими кудрями, с карими глазами, в которых сейчас не было ни капли тепла, только холодная, хищная оценка. Он сидел, откинувшись на её подушки, скрестив на груди мощные, покрытые тонкими цепочками руки. По сравнению с её хрупкостью он казался монолитом.

Сердце Молли не забилось быстрее — оно, казалось, замерло, а потом упало куда-то в ледяную пустоту в животе. Она не хотела его видеть. Не сейчас. Не когда у неё в карманах лежало это доказательство её падения.

Он неспешно встал и подошёл к ней, всё ещё лежащей на полу. Его тень накрыла её. Он протянул руку — не для удара, а чтобы помочь подняться. Жест был почти рыцарским, если бы не ледяной блеск в его глазах.

Молли, машинально, положила свою ладонь в его. И тут его пальцы сомкнулись. Не просто взяли, а впились. Боль, острая и неожиданная, пронзила её запястье. Она взвизгнула и попыталась вырваться, но её рука будто застряла в стальной ловушке.

— Ну что, как тебе быть законченной наркоманкой? — его голос был почти ласковым, если бы не та жестокость, что сквозила в каждом слоге. Он сжал ещё сильнее, и кости её хрустнули. — А?

— Я больше этим не занимаюсь! — выкрикнула она, морщась, её глаза наполнились слезами от боли и лжи.

Винни молча смотрел на неё. Наклонил голову набок, вскинул одну бровь, его взгляд медленно, с ног до головы, просканировал её — грязные кеды, задраную юбку, толстовку с неестественно оттопыренными карманами. На его лице сначала не было ничего. Потом появились морщины. Сначала у переносицы, потом вокруг рта. Его лицо исказилось гримасой чистого, нефильтрованного отвращения и злости.

Он резко дёрнул её за руку, подняв с пола, и тут же с силой толкнул на кровать. Она отлетела на матрас, ударившись плечом о стену.

— Ты совсем охренела, Роу? — он навис над ней, его руки снова впились в её плечи, прижимая к кровати. Его лицо было теперь в сантиметрах от её. — Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься?! У тебя мозги вообще на месте?!

— Успокойся, Винни! — закричала она, чувствуя, как его пальцы прожигают ткань толстовки и впиваются в кожу. — У меня ничего нет! Ты больной ублюдок!

Его взгляд, острый как бритва, соскользнул с её лица вниз, к правому карману её толстовки. Тому самому, что был туго набит. Всё произошло за мгновение. Его рука метнулась вниз, не прося разрешения, не колеблясь.

— Что ты делаешь?! Ты совсем, что ли, спятил?! — её крик был полон паники, настоящей, животной. Она забилась, пытаясь вывернуться, оттолкнуть его, но он был сильнее, тяжелее, его тело было стеной. Он легко отшвырнул её руки, как назойливых мух, и его пальцы нырнули в карман.

Он вытащил пригоршню. Маленькие, тугие свёртки в прозрачных пакетиках, несколько таблеток в блистерах. Всё это смотрелось в его крупной, чистой ладони как что-то грязное, чужеродное, насекомые.

Ярость на его лице сменилась чем-то другим. Холодным, почти недоуменным презрением. Он ненавидел это. Всю свою жизнь, сколько она себя помнила, он ненавидел наркотики и всё, что с ними связано. Это была его личная, непримиримая война.

Он медленно поднял пригоршню с добычей к её лицу, так близко, что она почувствовала запах пластика и чего-то горького.

— А это, по-твоему, что? — спросил он тихо. И в этой тишине был леденящий кровь вопрос и приговор одновременно.

Она увидела в его руках то, ради чего предала Дилана. Ради чего унижалась перед Мурмайером. Ради чего её тело становилось товаром на грязном рынке ночных танцев. Всё её падение, вся её грязь лежала теперь в чистой, сильной ладони её брата. Она покраснела. Не от злости, а от всепоглощающего, жгучего стыда, который сжёг её изнутри.

— Отдай, — процедила она сквозь стиснутые зубы, и голос её был тонким, как паутина.

— Что? — Винни отпрянул, будто не расслышал, но в его глазах вспыхнуло нечто опасное. — Ты это сейчас серьёзно? — его голос сорвался на крик, громкий, резкий, разрывающий тишину дома.

Дверь в комнату тут же распахнулась. На пороге, в ночном халате, с лицом, искажённым тревогой и сном, стояла тётя Айла.

— Что произошло? — её голос дрожал. — Винни, ты почему кричишь на Молли? — Она почти подбежала к кровати, её материнский инстинкт сильнее страха. — А ну, встать с неё! Что это такое? Вы что, маленькие?

Винни медленно, с видимым усилием над собой, слез с Молли. Но его взгляд, тяжёлый и обвинительный, не отрывался от неё. Потом перевёлся на тётю.

— Вот, — сказал он ледяным тоном, раскрывая ладонь перед её лицом. На бархатной подкладке из кожи его руки лежали жалкие, зловещие свёртки и таблетки. — Она опять взялась за старое, тётя.

Тётя Айла застыла. Казалось, воздух вырвался из её лёгких. Вся её надежда, вся её тихая вера в то, что Молли "просто ошибается", "проходит трудный период", рассыпалась в прах перед этим физическим доказательством. Её глаза наполнились не гневом, а такой глубокой, бездонной печалью и разочарованием, что от этого взгляда стало физически больно. Казалось, она вот-вот заплачет.

— Молли, — её голос был едва слышным, дрожащим шёпотом. — Это правда?

И что ей было отвечать? Лгать? Оправдываться? Гордо признаться? Молли просто не выдержала этого взгляда. Она опустила глаза, отвернулась к стене, в её позе была вся вина мира.

Тётя Айла не стала ждать слов. Она всё поняла. Молчание было страшнее любой исповеди. Она медленно, будто внезапно постаревшая, развернулась и пошла к двери. Остановилась на пороге, обернулась ещё раз. В её глазах была прощальная, страдальческая мольба и что-то отрубленное, отмершее — последняя ниточка доверия. Она ничего не сказала. Просто вышла, тихо прикрыв дверь. Этот беззвучный уход прозвучал громче любого скандала.

— Доволен? — хрипло спросила Молли, всё ещё не глядя на брата. В её голосе была беспомощная злоба загнанного зверя.

Он перевёл на неё взгляд, полный холодного, методичного презрения.

— Я? — он усмехнулся беззвучно. — Только тогда, когда ты отдашь мне всё, что в тебя есть.

Он наклонился, схватил её спортивную сумку и вытряхнул содержимое на пол. Прокладки, ключи, газовый баллончик, смятые чек, старый помад — всё полетело в беспорядке. Его пальцы грубо рылись в этом "барахле". И там, среди всего, он нащупал что-то мягкое. Он достал это.

На его указательном пальце, как жалкий трофей, болтались её белые бесшовные трусики. Он медленно поднял их, разглядывая с таким отстранённым, изучающим любопытством, будто это был не элемент её интимной жизни, а очередная улика её падения.

Молли остолбенела. Стыд достиг такой точки, что перешёл в короткое замыкание. Она не кричала. Она просто смотрела, широко раскрыв глаза.

— То есть ты теперь у нас шлюхой заделалась, да? — его голос был ровным, констатирующим факт. В нём не было даже злости. Только окончательный приговор.

Это вывело её из ступора. С рычанием, полным чистой, животной ненависти, она вырвала у него из пальцев своё белье. Потом, не думая, сунула руку в карман толстовки, достала оставшиеся, спрятанные про запас, свёртки, и швырнула их ему прямо в лицо.

— На, возьми всё, что тебе нужно! И пошёл вон из моей комнаты! — закричала она, и в крике этом была истерика, боль и полная потеря контроля. — Пошёл!

Но Винни не ушёл. Он даже не пошатнулся от удара свёртками. Он просто сделал один быстрый шаг вперёд. Его рука, сильная и неумолимая, как тиски, обхватила её горло. Не чтобы задушить, а чтобы подчинить. Он приподнял её, заставив встать на цыпочки, так что их лица снова оказались на одном уровне.

— Ты у меня, тварь такая, никуда больше не выйдешь, — прошипел он, и в его глазах горела не злоба, а какая-то странная, фанатичная решимость. — Пока я жив.

Затем он разжал пальцы. Она рухнула на колени, давясь кашлем. Он собрал с пола и с кровати все свёртки, все её "сокровища", и, не глядя на неё, вышел. Дверь захлопнулась с таким оглушительным грохотом, что задребезжала рама. Молли осталась сидеть на полу среди разбросанных своих вещей, с красными полосами на шее, с воем ярости и бессилия в груди и с оглушительной, окончательной тишиной, воцарившейся в доме, который больше не был её домом.

Молли осталась сидеть на полу, её пальцы медленно разжались, выпуская скомканное бельё. Воздух в комнате был густым от горя и унижения. А потом, сквозь туман ярости и стыда, прорезалась мысль. Чёткая, ледяная, как осколок стекла.

Тогда я тебя убью.

Она даже не сказала это вслух. Это просто оформилось внутри, как абсолютная, неоспоримая истина. И от этой мысли ей стало не страшно, а... спокойно. Пусто. Как будто нашлось решение самой страшной задачи.

Но что это за мысли? Откуда они? Лёд внутри сменился лёгкой паникой. У неё уже едет крыша. Она чувствовала это — как почва уходит из-под ног не только физически, но и ментально. Мысли стали острыми, отрывистыми, как вспышки. Винни. Дилан. Мурмайер. Смерть. Свобода. Всё смешалось в ядовитый коктейль, который жгло изнутри.

---

Пов: Хартманы.

В другом конце города, в доме, где пахло страхом и безысходностью, Дилан застёгивал последние молнии на чёрной ветровке. Эрл, бледный, но собранный, стоял рядом, натягивая чёрную шапочку на свои коротко стриженые волосы. Они были похожи на призраков, готовящихся к вылазке.

— Ты понял, что мы делаем? — спросил Дилан, его голос был приглушён тканью чёрной маски, которую он только что натянул на нижнюю часть лица. В его глазах не было вопроса, только проверка.

— Да, — ответил Эрл односложно. Его взгляд был прикован к собственному отражению в тёмном окне. Он видел не себя, а какую-то другую версию — взрослую, опасную, которой он никогда не хотел быть.

Они молча кивнули друг другу — короткий, резкий жест, больше похожий на салют обречённых. Вышли из дома, растворившись в предрассветной мгле.

Старая, затонированная до невозможности «Хонда» ждала их у обочины. Дилан сел за руль, Эрл — на заднее сиденье, как и было оговорено. Чтобы, если что, он мог рвануть, не тратя время на пересаживание.

Двигатель рыкнул, и машина рванула с места. Они ехали молча, прорезая пустынную ночь. За окном мелькали силуэты кактусов-стражей, редкие огни спящих домов. Дилан гнал машину в самый богатый район, на холм, где воздух, казалось, был другим — чистым, дорогим и чужим.

— Ты понял, что надо делать? — снова нарушил тишину Дилан, не отрывая глаз от дороги. Его голос в салоне звучал глухо. — Ты просто сидишь и не высовываешься. Если вдруг что... — он одной рукой потянулся к бардачку, достал две дешёвые рации, проверил связь коротким щелчком и сунул одну Эрлу на заднее сиденье, — ...свисти. И уезжай. Без меня. Понял?

Эрл тяжело вздохнул, звук был хорошо слышен в тишине салона. Он поднял глаза и встретился взглядом с братом в зеркале заднего вида.

— Я всё понял, — ответил он, и в его голосе не было ни страха, ни упрёка. Была усталая, взрослая ясность. — Я не маленький.

Дилан лишь усмехнулся под маской, но в усмешке не было веселья. Горькая ирония. А ведь совсем недавно они оба были маленькие. Дилан помнил Эрла карапузом на велосипеде с боковыми колёсами. Помнил, как учил его завязывать шнурки. Да, пусть он был младше на четыре года, но всё же... Эрл всегда был умным не по годам. И сейчас эта недетская мудрость была проклятием. Дилан всегда, всегда жалел, что ему пришлось втянуть во всё это дерьмо своего брата. Но сейчас жалость была роскошью. Сейчас была необходимость.

Машина свернула на тихую, ухоженную улицу и замерла в тени огромного дерева в сотне метров от цели. Белый двухэтажный особняк в стиле ранчо, с колоннами и подъездом для трёх машин. Здесь жил Карсон Грей. Не просто богач. Он работал на отца Брайса Холла. Был одним из тех, кто ворочал деньгами и иногда нуждался в «специфических» услугах. И, по слухам, всегда имел в сейфе крупные суммы наличными для чёрных сделок. Идеальная цель. Опасная до безумия.

Дилан заглушил двигатель. В тишине было слышно только их дыхание.

— За работу, — сказал Дилан, и эти два слова прозвучали как смертный приговор их прежней жизни.

Он вышел из машины, растворившись в тени, движущейся к белоснежным стенам особняка. Эрл остался сидеть сзади, пальцы судорожно сжимали рацию, глаза не отрывались от силуэта брата, пока тот не пропал из виду. Тишина в машине стала оглушительной. Он был наводчиком, водителем, страховкой. Он был тем, кому предстояло решить, уезжать одному или ждать. И в свои четырнадцать он чувствовал вес этого выбора, как гирю на сердце.

Эрл не дыша смотрел, как тёмный силуэт брата бесшовно сливается с глубокой тенью от дома, а затем пропадает — должно быть, юркнул к служебному входу или окну прачечной, о котором Дилан упоминал. Минуты растягивались в вечность. Тикали только дешёвые электронные часы на торпедо.

Внезапно в рации на его коленях раздался короткий, шипящий звук — один щелчок. Условный сигнал: «Я внутри».

Эрл стиснул рацию, его ладони стали липкими. Он вывернулся на сиденье, чтобы смотреть не только на особняк, но и на улицу. Она была пустынной, освещённой только изысканными фонарями в колониальном стиле. Любой появившийся здесь автомобиль будет заметен за милю.

Прошло ещё пять мучительных минут. Потом — два быстрых щелчка. «Проблема. Жди».

Сердце Эрла заколотилось чаще. Он инстинктивно потянулся к ключам, воткнутым в замок зажигания. Его роль была ясна: если что-то пойдёт не так, он должен был уехать. Без вопросов. Обещание, данное брату, жгло его изнутри.

В особняке внезапно вспыхнул свет на втором этаже. Не яркий верхний, а тусклый, желтоватый — свет ночника или бра. Затем послышался приглушённый, но отчётливый звук — удар, похожий на падение чего-то тяжёлого, но мягкого. Книги? Тела?

Эрл почти подпрыгнул на сиденье. Его пальцы сжали рацию так, что пластик затрещал.

— Дилан? — прошептал он в устройство, нарушая правило радиомолчания.

В ответ — только шипение. Потом три коротких, отрывистых щелчка. Сигнал, которого не было в плане. Паника? Или... приказ?

И тут на подъездной дорожке зажглись фары. Из гаража, встроенного в дом, медленно выезжал чёрный внедорожник. Кто-то внутри проснулся. Кто-то собирался уехать или, что хуже, что-то заподозрил.

У Эрла перехватило дыхание. Протокол был прост: увидел опасность — уезжай. Но он не видел Дилана. Не слышал сигнала отступления.

Внедорожник медленно катился по гравию к выезду на улицу. Ещё несколько секунд — и он окажется прямо напротив их «Хонды».

«Уезжай. Сейчас же», — кричал внутренний голос, голос инстинкта самосохранения и данного слова. Но другой голос, тихий и упрямый, шептал: «Он твой брат».

Эрл выдохнул. Его рука, холодная и уверенная, повернула ключ в замке зажигания. Двигатель «Хонды» завёлся с приглушённым рычанием. Он не тронулся с места, но был готов.

Войдя через разбитое окно в прачечной старая, плохо закреплённая решётка поддалась после двух сильных рывков, Дилан оказался в абсолютной темноте, пахнущей кондиционером и дорогим стиральным порошком. Его ноги, обутые в чёрные бесшумные кроссовки, ступали по мягкому ковру. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Гулкий, дорогой дом спал.

Согласно полученной ранее информации, сейф был в кабинете на первом этаже, рядом с винной кладовой. Дилан, как тень, скользнул по коридору, освещённому лишь светом луны из панорамных окон. Кабинет был заперт, но замок оказался простым — отвёртка с тонким жалом, которую он принёс с собой, справилась за тридцать секунд.

Внутри царил порядок. Массивный дубовый стол, кожаное кресло. И в углу, замаскированный под шкаф для документов, небольшой, но серьёзный на вид сейф. Это была самая сложная часть. Дилан не был опытным взломщиком. Он рассчитывал на грубую силу и на то, что код мог быть простым — дата рождения, стандартная комбинация. Он надел тонкие перчатки и начал перебирать варианты, уши напряжены до предела, ловя любой звук снаружи.

Именно в этот момент он услышал шаги наверху. Не лёгкие, а тяжёлые, мужские. Кто-то спускался по лестнице. Не паникуя, Дилан мгновенно погасил фонарик и прижался к стене за дверью кабинета, которая была приоткрыта.

Шаги прошли мимо, направляясь, судя по звуку, на кухню. Хруст открываемого холодильника, звук наливаемой воды. Дилан почувствовал, как время, и без того тягучее, стало совсем вязким. Он должен был ждать.

Через минуту шаги загремели обратно. Но на этот раз они замедлились прямо у кабинета. Полоска света из-под двери была перечёркнута чьей-то тенью. Сердце Дилана ёкнуло. Рука сама потянулась к тяжёлому, обмотанному изолентой монтировке за поясом.

Дверь медленно открылась. В проёме, освещённый светом из холла, стоял мужчина лет пятидесяти — сам Карсон Грей, в дорогом халате, с бокалом воды в руке. Его взгляд, сначала сонный, мгновенно прояснился, встретившись с глазами Дилана, блестящими из-под маски в темноте кабинета.

Не было времени на раздумья. Дилан бросился вперёшку, не чтобы атаковать, а чтобы прорваться мимо. Но Грей, несмотря на возраст, среагировал быстро. Он отпрыгнул в сторону, швырнув в Дилана бокал с водой. Хрусталь разбился о его плечо, ледяная вода хлынула за шиворот. Грей закричал — не от страха, а от ярости, громко, на весь дом: «Караул! Воры!»

Этот крик решил всё. Дилан, уже не скрываясь, рванул к сейфу. Мысль о кодах исчезла. Он размахнулся и со всей силы ударил монтировкой по механизму сейфа рядом со щелью для ключа. Металл звонко взвыл. Второй удар. Третий. С треском и скрежетом что-то внутри поддалось. Он подцепил монтировкой дверцу и дёрнул на себя. Сейф, не такой уж и неприступный, как казалось, с визгом открылся.

Внутри лежали пачки стодолларовых купюр, какие-то документы и несколько ювелирных коробок. Дилан сгрёб деньги в принесённую чёрную спортивную сумку, на ходу скинув пару коробок. В этот момент Грей, оправившись от шока, бросился на него сзади, обхватив руками. Они с грохотом повалились на пол, задевая массивный стол. Дилан, задыхаясь под тяжестью мужчины, ударил локтем куда пришлось — в бок, в рёбра. Грей крякнул от боли, но не отпустил. Его пальцы впились в горло Дилана поверх маски.

Тогда Дилан, в отчаянии, изловчился и ударил головой — лбом в переносицу нападавшего. Раздался хруст, Грей взвыл, его хватка ослабла. Дилан вырвался, схватил сумку и, спотыкаясь, побежал к окну, через которое проник. Он уже почти был там, когда из-за поворота коридора выскочила другая фигура — молодая, вероятно, охранник или прислуга. Дилан, не останавливаясь, швырнул в него пустую металлическую статуэтку со столика. Та угодила тому в грудь, сбив с ног.

В этот момент в рации раздался сдавленный, хриплый голос, полный адреналина и боли:— Эрл... выезд. Сейчас.

Всё остальное — стремительный побег, ловкий манёвр брата, дикий рывок вниз с холма — было уже историей, написанной адреналином, страхом и слепой братской верностью. В сумке у Дилана лежало спасение от долгов и новый, куда более страшный долг — перед собственной совестью и перед братом, который его не бросил.

Это был Дилан.

Внедорожник уже выруливал на улицу. Эрл впился взглядом в тень у стены дома. И увидел — фигура выскочила из темноты, почти падая, одной рукой прижимая к животу тёмный, бесформенный свёрток рюкзак? сумку? Другой — хватаясь за бок. Дилан бежал к машине, но его бег был неуверенным, подкошенным.

Внедорожник, заметив движение, резко затормозил. Задние фары вспыхнули красным.

Эрл больше не думал. Он включил передачу и рванул вперёд, не к основному выезду, а по газону, короткой, разрушительной дорогой, подставляя бок машины между бегущим Диланом и внедорожником. Гравий летел из-под колёс, «Хонда» накренилась, задевая кустом роз.

— Садись! — закричал он, распахнув пассажирскую дверь, даже не останавливаясь полностью.

Дилан ввалился внутрь, тяжело дыша. От него пахло потом, кровью и чужим домом. Дверь захлопнулась.

— Гони! — выдохнул он.

Эрл вывернул руль, съехал с газона обратно на асфальт и ударил по газам. «Хонда» взвыла и рванула вниз по холму, оставляя за собой освещённый особняк, замерший внедорожник и первые, прерывистые звуки сработавшей сигнализации.

В салоне пахло страхом и победой. Дилан, скорчившись на сиденье, одной рукой держался за бок, где на чёрной ткани ветровки уже проступало тёмное, влажное пятно. Другой рукой он сжимал неприметную чёрную сумку. В ней было то, ради чего они рисковали всем.

— Ты ранен? — спросил Эрл, не сводя глаз с дороги, его голос был удивительно ровным.

— Пустяк, — скрипя зубами, ответил Дилан. Он посмотрел на брата в потное, бледное лицо в зеркале заднего вида. — Ты... ты не уехал.

— Я не маленький, — повторил Эрл свои же слова, и в них впервые за эту ночь прозвучала не бравада, а простая, неоспоримая правда.

Они мчались в сердце ночи, увозя добычу, острую боль и новое, страшное знание: обратного пути не было. Они перешли черту. И сделали это вместе.

тгк фининкитт fininkyy