4 глава

Kehlani - gangsta

Он и сам был удивлён, что пришла именно она. Он заказывал танец через приложение не в первый раз, предпочитая анонимность и разнообразие. И да, обычно всё заканчивалось не только танцем. Но увидеть именно её в роли наёмной танцовщицы... Это было даже лучше, чем он мог спланировать. Удар ниже пояса по её и так шаткой гордости. Но виду он не подал. Ни единой мышцей.

— Я, — спокойно подтвердил он, делая шаг назад, приглашая войти. — Входи, Роу. Ты же за деньгами пришла? Или передумала? Танцевать для меня... слишком унизительно?

Её губы вздрогнули. Она медленно, почти неосознанно, облизнула их, взгляд — вызов, смешанный с животным страхом, — скользнул по его лицу. Он смотрел на неё сверху вниз, с той снисходительной уверенностью, которая бесила больше всего. И она сделала шаг. Вперёд. Внутрь.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Она стояла в просторном, холодном холле, сжимая сумку, как якорь. Ждала.

— Пошли, — сказал он коротко, его пальцы обхватили её запястье. Его кожа была на удивление горячей, почти обжигающей по сравнению с её ледяными пальцами.

Он повёл её по мраморному полу, мимо белых стен и абстрактных картин, к лестнице на второй этаж. Она старалась смотреть прямо перед собой, не показывать, что её впечатляет это богатство, это холодное совершенство. Но тут её внимание приковала приоткрытая дверь в одной из комнат. В щели виднелась часть кровати, а на ней — силуэт девочки лет пятнадцати, уткнувшейся в телефон. Свет экрана освещал её юное, сосредоточенное лицо.

«У него есть сестра?» — мелькнуло у неё в голове, и это открытие показалось таким же странным и нестыкующимся, как всё в этом доме и в этом парне.

Они зашли в его комнату. Она была огромной, почти пустой, с панорамным окном во всю стену, за которым темнела ночь и горели огни города. Он сел на край большой, низкой кровати, откинувшись на локти, и уставился на неё. Нагло. Выжидающе.

Молли сбросила сумку на пол у кровати. Её пальцы предательски дрожали, и он это заметил — его взгляд на секунду задержался на её руках. Но не подколол. Странно.

Потом она, сделав глубокий вдох, сбросила серую толстовку. Она упала бесформенной грудой на пол. Теперь перед ним она была лишь в чёрной майке на тонких бретельках, обтягивавшей каждую линию её хрупкого, но гибкого тела, в джинсовой мини-юбке и белых носках. Противоречивый образ — невинность и порок в одном флаконе.

— Музыку выбрал? — голос её сорвался, выдавая напряжение.

Он лениво взял телефон, не отводя от неё глаз.

— Конечно. Ты же у меня не первая.

От этих слов в горле встал ком. Противно. Унизительно. Но деньги... деньги пахнут совсем иначе.

— Включай, идиот, — выдохнула она, и в её тоне была попытка вернуть себе хоть крупицу контроля.

Он медленно поднял на неё взгляд из-под полуопущенных век. Опасный, предупреждающий.

— Следи за словами. Не забывай, кто тебе деньги платит.

Он тапнул по экрану. Комната наполнилась музыкой. Gangsta. Медленный, томный, гипнотический ритм. Голос певицы, хриплый и чувственный, будто шёлрок по коже.

Молли закрыла глаза на секунду, отпуская в себя звук. А когда открыла, в них уже горел другой огонь. Не страх, не злость. Отстранённая, профессиональная страсть. Её тело начало двигаться.

Оно плавилось в такт музыке. Бёдра выписывали восьмёрки, волна пробегала от плеч до колен. Её руки скользили по себе — по шее, по груди, по тонкой талии, как будто заново открывая собственные формы. Она танцевала прямо перед ним, в сантиметрах, но не касаясь. Её взгляд скользил мимо него, будто он был частью интерьера.

Она была шикарной. Опасно шикарной. Танец был не просто набором движений; это была история — вызов, соблазн, презрение.

А потом она повернулась к нему спиной. Наклонилась, провела округлостями своего тела прямо перед его лицом, так близко, что он почувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий, дешёвый запах её шампуня, смешанный с её собственным, более глубоким ароматом. Затем, одним плавным, уверенным движением, она села к нему на колени, лицом к лицу.

Теперь она танцевала на нём. Её руки обвили его шею, пальцы вцепились в волосы на его затылке. Их губы были в сантиметре друг от друга. Дыхание смешалось — её частое, горячее, его более ровное, но также учащённое. Она двигала бёдрами, чувствуя под собой напряжение его мышц.

Потом она медленно, с грацией кошки, выгнула спину назад, откинув голову, обнажив горло. А после — плавный поворот. Теперь она сидела к нему спиной, всё так же на его бёдрах, продолжая свой гипнотический танец. Юбка задралась, открывая вид на чёрное кружевное бельё, контрастирующее с бледной кожей. Её спина, гибкая и сильная, была перед его глазами, каждый позвонок казался вылепленным под её движения.

Музыка нарастала, голос Kehlani звучал как заклинание. Он не двигался. Только смотрел. Его руки лежали на коленях, пальцы слегка сжались в кулаки. В комнате не было ничего, кроме этого танца, этой опасной близости и тяжёлого, густого воздуха, в котором висело невысказанное: кто кого поймал в эту ловушку на самом деле.

Она танцевала, её тело ещё помнило ритм, но его руки стали грубее, настойчивее. Его пальцы впились в её бёдра, задирая край юбки всё выше, скользнули по тонкому чёрному кружеву, нащупывая под ним тёплую кожу. В её движениях появилась резкость, защитный импульс, но она не останавливалась — работа есть работа. Последние ноты песни замерли в воздухе.

Всё.

Молли резко замерла, словно её выключили. Работа сделана. Шоу окончено. До свидания.

— Всё, Мурмайер, куда ручёнки? — её голос прозвучал резко, как щелчок выключателя. Она стянула юбку вниз одним точным движением, отступая на шаг, создавая расстояние.

Он удивлённо смотрел на неё. Его руки застыли в воздухе. Да, как он мог подумать, что она даст ему в эту ночь? Какой же он был идиот. Это было смешно, жалко и дико обидно. На его лице боролись разочарование, злость и какое-то глупое недоумение.

Молли не стала смотреть на эту борьбу. Она наклонилась, подхватила с пола серую толстовку и натянула её на себя, пряча в её объёмах своё внезапно осиротевшее, остывающее тело. Потом повернулась к нему, скрестив руки на груди. Её лицо было каменной маской.

— Где деньги?

Он ухмыльнулся — усмешка была кривой, злой, проигравшего. Он потянулся к тумбочке, достал пачку купюр, небрежно отсчитал несколько и протянул ей.

— На. За старания.

Молли взяла деньги, даже не глядя на сумму. Её пальцы автоматически пересчитали их. Около двухсот. Неожиданно много для простого танца. Её внутренне удивление не дошло до лица. Она просто сунула деньги в сумку и продолжила стоять, глядя на него. Ждала, что он встанет, что-то скажет, что будет... какой-то финал.

Но он просто откинулся на кровать, запрокинув руки за голову, и уставился в потолок. Вид у него был такой, будто он только что пережил досадную, но мелкую неудачу.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Что, Роу, забыла, где дверь? — проговорил он, не глядя на неё. В его голосе звучала усталая насмешка над самим собой и над ней.

Она громко, выразительно закатила глаза, развернулась на каблуке и вышла из комнаты, намеренно не прикрывая за собой дверь. Её шаги по лестнице были быстрыми, гулкими, почти бегством. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянным, птичьим стуком. Ей хотелось кричать, стереть с кожи память о его прикосновениях, о его взгляде, о всей этой унизительной, странно возбуждающей сцене.

Она не побежала, но её шаг был таким стремительным, что она почти вылетела из его дома, как пробка из бутылки шампанского, хлопнув за собой массивной дверью. Ночной воздух, пахнущий пылью и свободу, ударил в лицо. Она сделала глубокий, дрожащий вдох.

И, не думая, на автомате, её ноги понесли её прочь от этого богатого холма, вниз, в тёмные, знакомые кварталы. К Дилану. К Хартману. Потому что после такого удара по гордости, после этого взрыва противоречивых чувств, ей нужно было только одно — проверенный, быстрый способ всё это забыть. Сжечь в химическом огне. И дваста долларов в сумке жгли бок, как билет в это временное, сладкое небытиё.

Она шла к нему, по темным улицам, где единственным светом были редкие фонари да ее собственное, лихорадочное ожидание. Пальцы судорожно сжимали телефон. Она набрала Дилана. Один раз. Второй. Третий. Короткие гудки упирались в безмолвие.

— Обиделся, что ли? — прошипела она в ночь, и её собственный голос прозвучал хрипло и чужо.

Её шаги ускорились, почти переходя в бег. Наконец, она подошла к знакомому одноэтажному дому, выкрашенному в потускневший бело-желтый цвет, который в свете уличного фонаря казался больным. Окна были темны. Она постучала. Сначала робко, потом сильнее. Тишина.

— И где же их мать, которая всегда мне открывала? — пробормотала она, озираясь. Но что-то внутри сжалось в холодный комок. Она забарабанила в дверь кулаком, уже не скрывая паники. — Открой, Дилан! Чёрт возьми, открой!

Дверь отворилась не сразу. Щёлкнул замок, и на пороге возник не Дилан, а Эрл. Его младший брат, подросток лет четырнадцати, но уже с тяжелым, настороженным взглядом взрослого мужчины. Он смотрел на неё сверху вниз, и она с досадой отметила, что ещё чуть-чуть — и он перерастёт её в росте.

— Чего тебе, Роу? — его голос был плоским, без приветствия.

— Да подвинься ты, Эрл, — отмахнулась она, грубо отпихнув его плечом и протискиваясь в узкий коридор. Запах дома был знакомым — старая еда, пыль, лак для волос их матери. — Где Дилан?

Эрл молча закрыл дверь, щёлкнув замком на два оборота. Он никогда не любил Молли. Для него она была вестником беды, проблем, полицейских сирен и слёз матери.

— Занят. Чего тебе нужно-то? — он стоял, загораживая проход дальше в дом, его поза говорила: «Уходи».

Молли, игнорируя его, прошла в гостиную и плюхнулась на потертый диван, закинув ногу на ногу. Её сумка упала на пол с глухим стуком.

— Да чего ты злишься, Эрл? — спросила она с фальшивой легкостью, но её глаза метались по комнате, выискивая знакомые признаки. — Мне Дилан нужен, дело есть.

Эрл закатил глаза с таким презрением, что её бы покоробило, будь она способна что-то чувствовать, кроме жгучей потребности. Он развернулся и исчез в темноте коридора.

Через минуту вышел Дилан. За ним, как тень, — Эрл, прислонившийся к дверному косяку и скрестивший руки на груди. Охранник. Судья.

Дилан выглядел уставшим. Темные круги под глазами, одежда мятая. Но при виде её его губы растянулись в напряженной, недоброй усмешке.

— Привет, Молли, — сказал он, останавливаясь перед ней. — Решила долг вернуть? — в его голосе была ядовитая надежда.

Она взглянула на него и натянуто улыбнулась, суя руку в сумку. Она вытащила не все деньги, а лишь часть. Двадцать пять долларов. Мелочь, крохи с того стола, что накрыл для неё Мурмайер.

— Да, вот, держи, — протянула она купюры.

Он взял их, не сводя с неё холодного, оценивающего взгляда. Его пальцы медленно пересчитали деньги. Потом он тяжело вздохнул и опустился на диван рядом с ней. Пружины жалобно скрипнули.

— И ещё... — начала она, её голос стал выше, слащавее, — мне молли, пожалуйста. — Она снова улыбнулась, и эта улыбка была жалкой попыткой бартера, детским «ну пожалуйста», которое она когда-то использовала с отцом.

Дилан замер. Он посмотрел на деньги в своей руке, потом на её лицо, на эту фальшивую, голодную надежду в её глазах. Потом его взгляд медленно перешел на Эрла, который стоял в дверях, каменный и осуждающий.

В воздухе повисла тяжёлая, густая тишина, которую не мог разорвать даже отдалённый гул ночного города. В ней было всё: её отчаяние, его усталость, молчаливое презрение брата и невысказанный вопрос: «До каких пор?»

Дилан смотрел на двадцать пять долларов в своей руке, затем поднял взгляд на Молли. Его лицо было неразборчивым.

— Двадцать пять. Ладно, — кивнул он, сунув купюры в карман. — Значит, с долга списываем двадцать пять. Остаётся... ещё много. — Он сделал паузу, изучая её. — И ты говоришь, тебе ещё молли надо? Сейчас?

— Да, — Молли поспешно кивнула, её глаза загорелись надеждой.

— А деньги где? — спросил он прямо. — Только что ты мне отдала последнее, что у тебя было на долг. Ты что, нашла их на дороге, пока ко мне шла?

Она замялась на секунду, её пальцы нервно перебирали ремешок сумки. Потом она потянулась внутрь, вытащила остальную пачку — те самые деньги от Мурмайера, — и протянула ему.

— Вот, — сказала она, стараясь звучать уверенно. — Бери. И давай мне то, что мне нужно.

Дилан медленно взял деньги. Он не стал их сразу считать. Он просто держал их в руке, его взгляд перешёл с купюр на её слишком яркие глаза, на нервную дрожь в уголках губ.

— Это какие-то другие деньги, Молли, — тихо сказал он. — Их слишком много для тебя. Слишком много, чтобы ты просто «нашла». — Он шагнул ближе, и в его голосе появилась опасная, металлическая нотка. — Откуда они, Роу?

Молли почувствовала, как гнев, горячий и оправданный, подкатил к горлу. Какие, к чёрту, вопросы? С какой стати он вдруг начал вникать? Раньше было всё просто: деньги — товар. И точка.

— Да на кой чёрт тебе разница?! — её голос сорвался на крик, эхом отозвавшись в бедной, захламлённой гостиной. — Я тебе дала деньги! А ты мне дай товар! Я тебе всё отдала, и по долгу, и за новое! — Она ткнула пальцем в воздух, её глаза сверкали яростью и обидой. — Мы с тобой знакомы с детства, Дилан! Мне тебя незачем обманывать!

— Брехня, — тихо, но чётко бросил Эрл, не сходя со своего поста у двери. В его голосе не было злобы, только холодное, подростковое презрение к её очевидной лжи.

Молли резко повернула голову, её взгляд, острый как лезвие, впился в него.

— Заткнись, а, — прошипела она, и в этих двух словах было столько накопленной злости на весь мир, что Эрл невольно отступил на полшага.

Дилан же не отреагировал на перепалку. Он смотрел только на неё. Его лицо было напряжённой маской.

— Молли, — произнёс он медленно, подчёркивая каждое слово. — Вот именно, что мы знакомы с детства. Я помню тебя с косичками. Я помню твою бабушку. И я знаю о тебе всё. Всё. Поэтому я и спрашиваю. Откуда. У тебя. Сразу столько?

Молли цокнула языком, громко, раздражённо, и закатила глаза так, что видны стали только белки. Внутри всё клокотало. Унижение от Мурмайера, стыд от этого танца, отчаяние от потребности — всё это вырвалось наружу единым, яростным потоком.

— Да станцевала я! — выкрикнула она, и её голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. — Ясно тебе?! СТАНЦЕВАЛА! Вам с братвой легко — всунул, продал, убежал с бабками! Чисто, анонимно, никаких вопросов! А мне пришлось УНИЖАТЬСЯ, виляя перед этим придурком, который считает, что купил меня целиком за свои пару сотен! Я пришла к тебе, чтобы это поскорее забыть, сжечь, вычеркнуть! А ты мне тут допрос с пристрастием устраиваешь!

Она тяжело дышала, грудь вздымалась под толстовкой. В комнате воцарилась оглушительная тишина, которую нарушал только её прерывистый выдох. Секрет, который знали только Райли и Авани, теперь висел в воздухе между тремя людьми в этой убогой гостиной. Тайна перестала быть тайной. И в этом признании была не только злость, но и страшная, обнажённая уязвимость.

Дилан стоял, словно окаменев. Деньги в его руке вдруг показались ему раскалённым металлом. Эрл смотрел в пол, его щёки покрылись краской стыда — не за неё, а за то, что услышал, за то, в какую грязь они все были втянуты.

И Дилан, наконец, понял. Понял, какой именно «придурок» дал ей эти деньги. И его собственный гнев, уже не к ней, а к ситуации, к системе, к тому паршивому миру, в котором они жили, сжался в твёрдый, холодный комок в его груди.

Дилан медленно опустил руку с деньгами. Он не смотрел на них. Его взгляд был прикован к Молли — к её распахнутым, полным слёз ярости глазам, к дрожащим губам, ко всей этой хрупкой, разбитой девушке, которая была ему как сестра.

— Какой придурок, Молли? — спросил он уже совсем тихо, но в этой тишине прозвучало опаснее любого крика.

Она отвернулась, сглотнув ком в горле.— Не твоё дело. Просто дай мне то, за что я заплатила. И мы квиты.

— Это моё дело, — он сделал шаг вперёд, загородив ей путь к выходу, хотя она и не собиралась уходить без своего. — Если это кто-то из наших... из того круга. Это меня касается напрямую.

— Ах, вот как? — она горько усмехнулась. — Теперь это «касается»? Когда деньги уже в твоём кармане? Удобно.

Эрл, наконец, оторвался от стены.— Дилан... — его голос звучал предостерегающе. Он видел, как меняется лицо брата.

— Замкнись, Эрл, — бросил Дилан через плечо, не отводя взгляда от Молли. — Это Мурмайер? Это он?

Молли не ответила. Но её молчание было красноречивее любого подтверждения. Она просто стояла, сжав кулаки, её тело выражало такое отчаянное, животное желание забыться, что это было почти физически больно видеть.

Дилан закрыл глаза на секунду. Внутри у него всё перевернулось. Гнев на Пэйтона, который считал, что может купить всё и вся. Горечь от того, что Молли дошла до такого. И страшная, удушающая ответственность. Он был тем, кто снабжал её отравой, которая заставляла её забываться. И он же был тем, кто брал за это деньги, вынуждая её идти на такие унижения, чтобы их добыть.

— Ладно, — выдохнул он, открыв глаза. В них не было ни мягкости, ни сочувствия. Только усталое, ледяное решение. — Ладно, Молли.

Он повернулся, прошёл в свою комнату и через минуту вернулся с маленьким, туго завёрнутым пакетиком. Он протянул его ей, но, когда её пальцы уже почти коснулись свёртка, не отпустил сразу.

— Это в последний раз, — проговорил он, и его слова повисли в воздухе тяжёлым, металлическим обещанием. — Ты отдала долг. Мы квиты. Больше я тебе ничего не продам. Ни за какие танцы. Ни за какие деньги. Поняла?

Молли вырвала пакетик из его руки, её пальцы судорожно сжали его, будто это была не доза, а спасательный круг.

— Что? — прошептала она, не веря своим ушам.

— Ты всё правильно услышала. Иди. И... постарайся не обгореть, Роу.

Он отступил, дав ей путь к выходу. Эрл молча отошёл от двери.

Молли стояла ещё секунду, глядя на него, пытаясь осознать, что только что произошло. Её источник, её последняя, шаткая опора, только что сломался у неё на глазах. В глазах мелькнула паника, более страшная, чем любая ярость. Потом она резко развернулась, рывком открыла дверь и выбежала в ночь, крепко зажав в ладони свою дорого купленную, последнюю передышку и холодные слова Дилана, которые звучали в ушах громче любого взрыва.

Она усмехнулась самой себе в темноте, коротким, хриплым, почти безумным звуком. Звук затерялся в ночном ветре.

В смысле он мне больше ничего не продаст? Совсем, что ли, спятил?

Мысль была настолько абсурдной, что её мозг, уже отравленный адреналином и предвкушением, отказывался её принимать. Дилан? Её Дилан? Который всегда был... ну, Диланом. Не другом, не врагом, а просто константой, частью пейзажа её падения. Поставщиком. И теперь эта константа дала сбой.

Тогда я ему щас устрою такой бойкот, что он передумает.

Идея, дикая и остроумная, вспыхнула в её сознании, уже подгоняемая химией, которую она только что проглотила. Она стояла в тени, недалеко от его дома, и её пальцы нашли в кармане толстовки два маленьких, твёрдых кружочка. Без раздумий, с привычным жестом, она закинула их в рот и сглотнула, запрокинув голову. Не нужно было даже воды — сухость во рту и горький привкус были частью ритуала.

Кайф пришёл быстро — волной тёплой, всепоглощающей уверенности. Страх, злость, унижение — всё это растворилось, сменившись могучей, безумной ясностью. Она всё понимала. Она всё контролировала.

Они увидят меня. У них же камеры.

Она знала про жучки безопасности у Дилана — дешёвые, но работающие устройства, которые он поставил после пары неприятных визитов. Она даже махнула рукой в сторону одной из них, скрытой под карнизом, — дерзкий, театральный жест. Пусть видят. Пусть знают, что она здесь. Пусть выйдут.

А после... а после я сама возьму в их доме всё, что мне нужно.

План был гениален в своей простоте и безумии. Они заберут её внутрь, будут что-то говорить, пытаться урезонить. А она... она найдёт момент. Знает, где Дилан обычно хранит запас. В прихожей, за фальшивой панелью в шкафу, или в морозилке, замороженным в пакете с пельменями. Она это видела краем глаза, когда-то. В состоянии этого нового, острого кайфа её память работала с невероятной чёткостью.

Она сделала шаг из тени прямо под уличный фонарь, свет упал на её мини-юбку и безразмерную толстовку. Затем медленно, нарочито, как актриса на сцене, направилась к двери дома Дилана. Не чтобы стучать. А чтобы её увидели. Чтобы спровоцировать.

Её сердце билось ровно и мощно, как мотор. В ушах звенела тихая, победная музыка. Она была не жертвой. Она была охотником. Или, по крайней мере, именно так это ощущалось сейчас, когда химия в крови рисовала мир в цветах её всесилия. Она подошла к самому крыльцу, посмотрела прямо в глазок камеры над дверью и улыбнулась — холодной, безжизненной улыбкой призрака, вернувшегося за своим.

тгк фининки тт fininkyy