Неожиданная встреча

Я стою перед зеркалом в ванной и расчёсываю волосы.

Вроде бы обычное утро. Обычные движения — расчёска скользит по волосам, я смотрю на своё отражение и машинально отмечаю, что выгляжу нормально. Даже неплохо. Щёки не бледные, под глазами нет синяков. Удивительно, учитывая сколько всего произошло за последние дни. Тело помнит — тупой болью в мышцах, лёгкой саднящей чувствительностью кожи там, где он касался особенно жадно. Но лицо... лицо не выдаёт. Наверное, это называется «привыкать».

Школа.

Я смотрю на себя в зеркало и думаю об этом с какой-то отстранённой иронией. Школа. Уроки, одноклассники, учителя, которые понятия не имеют, через что я прохожу. Для них я просто Настя, девочка, которая иногда выглядит уставшей и рассеянной. Они не знают, что я видела смерть вблизи. Что кровь чужого человека засыхала на моём платье. Что я провела ночь с человеком, который убивает, и проснулась в его руках с чувством, которое трудно назвать иначе, чем счастье.

А я стою здесь, в ванной комнате особняка человека, который... который кто он мне теперь?

Мы поговорили.

Наконец-то поговорили.

Я провожу расчёской по волосам и чувствую, как губы сами растягиваются в улыбку. Не смотря ни на что, сегодня у меня хорошее настроение. Вчера я смогла высказать ему всё. Всё, что копилось месяцами. Всю боль, все сомнения, всю эту невозможную, разрывающую любовь. И он слушал. Впервые в жизни он слушал — не перебивал, не обесценивал, не уходил в свою обычную холодность. Просто смотрел этими чёрными глазами и впитывал каждое слово.

А потом сказал: «Тогда научи меня».

Я закрываю глаза и чувствую, как сердце пропускает удар. Эти три слова. В них было столько всего — и его неумение говорить о чувствах, и эта чёртова гордость, которая десятилетиями выстраивала стены вокруг него, и что-то ещё... что-то, что он сам в себе, кажется, только начинает различать. Он не сказал «я люблю тебя». Он вообще вряд ли когда-нибудь сможет это сказать. Но эти три слова... они стоят большего. Потому что это не обещание, не клятва, не ложь во спасение. Это признание собственной уязвимости. Это «я не умею, но я попробую. Ради тебя».

Мы говорили. Впервые по-настоящему говорили. Обо всём — о Громове, о его мире, о том, что будет дальше. Он не прятался за привычной бронёй, не отмахивался фразами «тебе не нужно этого знать». Он объяснял. Грубо, сухо, без прикрас — но объяснял. И я слушала. И понимала, что этот мир теперь и мой тоже. Хочу я того или нет. Что выстрелы, кровь и смерть будут частью моей жизни, пока я рядом с ним.

Странно, но это не пугает так, как пугало бы раньше. Наверное, потому что он рядом. Потому что после всего, что мы пережили, я знаю: он будет меня защищать. Не потому что я его собственность — хотя для него это, наверное, одно и то же. А потому что... потому что я ему нужна. По-настоящему. Он сам, кажется, только начал это осознавать.

Улыбка не сходит с лица. Потому что мы начали. Мы начали разговаривать. И это уже победа. Самая настоящая. Не та, о которой пишут в книгах, не та, которая случается в фильмах. Это наша, выстраданная, вымученная, но оттого ещё более ценная.

Я откладываю расчёску и смотрю на своё отражение уже серьёзно. Потому что есть ещё одна тема. Кира.

Мысль о ней приходит всегда не вовремя. Как заноза, которая вроде бы зажила, но стоит надавить — и снова острая боль. Подруга, которая предала. Которая сфотографировала меня тогда, в кафе, и отправила кому-то. Зачем? Из страха? Из выгоды? Из глупости?

Я перебираю в памяти всё, что знаю о ней. Мы не были близки настолько, чтобы я могла сказать, что знаю её как себя. Но мы смеялись вместе. Делились секретами. Она знала про Дамиана — не всё, конечно, но достаточно, чтобы понимать, чем это может для меня обернуться. И всё равно сделала то, что сделала.

Её телефон до сих пор недоступен. Я набирала раз десять — глухо. Может, сменила номер. Может, прячется. Может, ей стыдно. А может, ей плевать.

Я не знаю. И это незнание разъедает изнутри.

Мне нужно поговорить с ней. Не для того чтобы обвинять — хотя, наверное, какая-то часть меня хочет именно этого. И не для того чтобы простить — я вообще не уверена, что смогу. Мне нужно понять. Поставить точку. Закрыть эту главу, чтобы двигаться дальше. Потому что сейчас эта неизвестность висит надо мной, отравляет те редкие минуты спокойствия, которые у меня бывают.

Но как?

Я смотрю на себя и думаю. Раньше, ещё пару месяцев назад, я бы, наверное, придумала какой-нибудь отчаянный план. Например как пару дней назад хотела сбежать, искать её сама, влезла бы в очередные неприятности. Глупая, наивная девчонка, которая думает, что храбрость — это всегда действовать в одиночку.

Сейчас я понимаю: если я сделаю что-то за его спиной, всё, что мы с трудом построили, рухнет. Он не простит самоуправства. Не потому что он тиран — хотя и это тоже. А потому что доверие для него — не пустой звук. Он и так с трудом учится мне доверять. Каждый мой шаг за его спиной будет воспринят как предательство.

Но может... может, не надо врать?

Мысль приходит внезапно, но чем больше я о ней думаю, тем правильнее она кажется. Кира работает в его клубе. Она подчиняется ему. Он точно знает, где она, что с ней, жива ли вообще. Если я попрошу его — прямо скажу, что хочу с ней поговорить, — может, он согласится? Это будет честно. Без лжи, без побегов, без разрушения того хрупкого, что между нами есть.

Я смотрю на часы. До выхода ещё есть время. Он должен быть в кабинете.

Решено. Спрошу.

Коридор тянется бесконечно, пока я иду к кабинету. Сердце стучит где-то в горле — глухо, набатно, в ритме шагов. Я останавливаюсь у двери, прислушиваюсь.

Голос Дамиана. Низкий, напряжённый, с той металлической ноткой, которая появляется, когда он говорит о делах. Он с кем-то разговаривает по телефону — отрывистые фразы, цифры, имена, которые мне ничего не говорят. Я осторожно заглядываю в щель.

Он сидит за столом, одной рукой сжимает телефон, второй чертит что-то в бумагах — быстрые, резкие движения. Взгляд хмурый, сосредоточенный, на лице — та самая жёсткая маска, которую я так хорошо знаю. Маска человека, который решает вопросы жизни и смерти, не повышая голоса. Дела. Опять какие-то дела.

Я замираю на пороге, не решаясь войти. В голове проносится десяток мыслей — быстрых, как пули.

Сейчас — наверное, не самое подходящее время. Он занят. Он всегда занят. Я стою на пороге и вдруг остро чувствую, как неуместно моё появление. У него там важные дела. А я... я со своими вопросами о подруге, которая меня предала.

В груди шевелится знакомое беспокойство. Я знаю, что он не любит, когда его отвлекают от работы. Знала всегда. И всё равно пришла. Глупо.

Мой вопрос о Кире... для него это мелочь. Пыль. Одна из многих проблем, которые решают подчинённые. Для меня — это точка опоры, возможность закрыть гештальт.

Я уже готова развернуться и уйти — не сейчас, позже, когда он будет свободнее, — но в этот момент он поднимает глаза.

Наши взгляды встречаются. В его глазах мелькает что-то — удивление? Раздражение? Я не могу понять. Он убирает телефон от уха и смотрит на меня.

— Что ты хотела? — спрашивает он. Голос резкий, усталый. Но в нём нет того холода, который был раньше. Скорее усталость человека, которого разрывают между делами и... и мной.

Я чувствую, как слова застревают в горле. Стоит начинать?

— Дамиан, я... — голос звучит тихо, но я заставляю себя не отводить взгляд. — Я хотела поговорить с тобой.

Он смотрит на меня секунду. Но телефон в руке напоминает о себе — там кто-то ждёт, там вопросы, которые не терпят отлагательств.

— Я сейчас занят, — говорит он. — Очень занят. Давай позже.

Коротко. Сухо. Но в его голосе нет той привычной резкости, от которой хочется сжаться. Он просто констатирует факт — у него дела, я пришла не вовремя. Но он не рявкнул, не вышвырнул взглядом, не дал понять, что я здесь лишняя.

Я стою и чувствую, как отпускает напряжение, о котором даже не подозревала. Он мог бы просто отмахнуться — как раньше. Мог бы бросить «не до тебя» и отвернуться. Но он сказал «давай позже». Оставил возможность. Не захлопнул дверь перед моим носом.

Мелочь. Для кого-то мелочь. Для меня — шаг. Огромный шаг в тех отношениях, где раньше не было даже намёка на диалог.

— Хорошо, — киваю я. — Я тогда... можно я сегодня после школы с Владом заедем в книжный магазин? Я быстро, на полчаса.

Он качает головой, но в этом жесте нет отказа. Скорее усталое «что с тобой делать».

— Можно, — говорит он. — Владу скажи.

Он снова подносит телефон к уху и продолжает разговор, как будто меня здесь и не было. Обсуждает какие-то цифры, сроки, людей — я не вслушиваюсь. Он уже там, в своём мире, куда у меня нет доступа.

Я выхожу в коридор, и сердце колотится уже по другой причине.

Я выхожу из кабинета, плотно прикрывая за собой дверь. В коридоре тихо — только мои шаги отдаются от стен.

Иду к лестнице, по пути забирая с подоконника сумку с учебниками. Тяжелая — за эти дни я даже не притрагивалась к урокам, но носить с собой всё равно приходится. Для вида. Чтобы в школе не задавали лишних вопросов.

Закидываю сумку на плечо и медленно бреду к лестнице.

Думаю о том, какой он сейчас был. Серьёзный. Сосредоточенный. Таким я его вижу чаще всего — когда он решает что-то важное, когда говорит по телефону тем низким, напряжённым голосом, когда между нами будто стена. Я и правда чувствую себя рядом с ним ребёнком. Со своими глупыми вопросами, со своими сомнениями, с этой вечной потребностью в разговорах, которые ему, наверное, кажутся пустыми.

Я хотела поговорить о Кире. Серьёзно подготовилась, настроилась, а в итоге... в итоге не смогла. Он был занят. Он всегда занят. И я придумала на ходу про книжный магазин, лишь бы оправдать своё появление. Хотя зачем мне оправдываться перед ним? Сама не знаю. Но так легче. Так я не выгляжу навязчивой, не кажусь той, кто лезет со своими проблемами, когда у него дела.

Книжный. Я и правда хотела зайти. Давно не брала в руки ничего нового, а старые книги, что лежат в моей комнате, уже зачитаны до дыр. Может, найду что-нибудь интересное. Хотя бы на пару вечеров отвлечься от всего этого.

Я спускаюсь по лестнице, на ходу поправляя лямку сумки. И почти бегу к машине.На улице свежо. Утро, солнце только начинает подниматься, и воздух пахнет  скорой весной. Я сажусь в машину к Владу — он уже ждёт, как всегда, невозмутимый, с каменным лицом.

— В школу? — уточняет он, хотя ответ очевиден.

— Ага.

Машина трогается. Я смотрю в окно на проплывающие мимо особняки, деревья, заборы. Мысли всё ещё крутятся вокруг Киры, вокруг Дамиана, вокруг вчерашнего разговора.

— Влад, — говорю я, не оборачиваясь. — После школы не могли бы мы заехать в книжный? Ненадолго.

Он бросает на меня короткий взгляд в зеркало заднего вида.

— Дамиан Викторович в курсе?

— Да, он разрешил. Я у него спрашивала. Он был занят, не хотелось доставать его разговорами.

Влад кивает. Коротко, сдержанно.

— Хорошо.

И всё. Больше ни слова. Такой уж он, Влад. Молчаливый, надёжный, как стена. Я даже не знаю, нравится ли ему его работа, есть ли у него семья, о чём он думает, когда везёт меня по этим улицам. Но почему-то рядом с ним спокойно. Он не лезет в душу, не задаёт вопросов, просто делает своё дело.

Школьный день пролетел незаметно.

Странно, но факт: когда погружаешься в рутину, время течёт иначе. Уроки, перемены, лица одноклассников, которые кажутся такими далёкими, будто я смотрю на них сквозь стекло. Они смеются, ссорятся, влюбляются, живут обычной жизнью. А я... я сижу за партой и мои мысли очень далеко от этого.

Эти воспоминания не уходят. Они врезались в память, как осколки стекла, и теперь острыми краями царапают каждый раз, когда я отвлекаюсь от школьной рутины. Я стараюсь не думать, гоню эти мысли прочь, но они возвращаются. Особенно на тихих уроках, когда учитель что-то монотонно объясняет, а взгляд сам уходит в окно.

Я вижу Дашу. Вижу её лицо, её кровь на моём платье. И каждый раз вздрагиваю.

Но я справляюсь. Приходится.

* * *

Последний звонок. Я вылетаю из школы быстрее, чем обычно. Влад уже ждёт у входа, как всегда, опершись на капот машины. Увидев меня, открывает дверь.

— В книжный? — уточняет он.

— Да, пожалуйста.

Машина петляет по улицам, и через пятнадцать минут мы останавливаемся у небольшого двухэтажного здания в центре. На вывеске — «Литературная лавка». Старые буквы, кованая дверь, витрины, заставленные книгами так, что за ними не видно внутренностей.

— Я подожду здесь, — говорит Влад. — Полчаса.

— Хорошо.

Я выхожу и толкаю тяжёлую дверь.

Внутри пахнет раем.

Честное слово, я вдыхаю этот запах — старая бумага, типографская краска, пыль веков и что-то ещё, неуловимое, тёплое, уютное — и чувствую, как напряжение отпускает. Высокие стеллажи уходят под потолок, между ними тесные проходы, где едва могут разминуться два человека. Повсюду стопки книг — на подоконниках, на полу, на маленьких столиках в углах. Свет мягкий, жёлтый, от ламп под старину.

Я делаю глубокий вдох и начинаю бродить между рядами.

Пальцы сами скользят по корешкам. Названия, имена авторов, всё знакомое и любимое. Я улыбаюсь сама себе, забыв обо всём.

Я сворачиваю в очередной проход, тянусь к полке с классикой — и врезаюсь в кого-то.

— Ой, простите, я не смотре...

Поднимаю глаза и замираю.

— Настя?

Лоренцо.

Он стоит передо мной в лёгком свитере, с растрёпанными ветром волосами, и в его глазах — такое искреннее, такое тёплое удивление, что у меня перехватывает дыхание.

— Лоренцо? — выдыхаю я. — Ты... ты здесь? Я думала ты, уже уехал в Италию.

— Уехал — он улыбается, и эта улыбка освещает весь тесный проход между стеллажами. — Вернулся пару дней назад. Дела. А ты... — он окидывает меня взглядом, замечает школьную форму и улыбается шире. — Ты из школы? Сбежала?

— С разрешения, — усмехаюсь я. — У меня целых полчаса свободы. Вон, надзиратель в машине ждёт.

Лоренцо выглядывает в окно, видит чёрную машину Влада, и его лицо становится чуть серьёзнее. Но потом он снова поворачивается ко мне, и серьёзность исчезает.

— Я рад тебя видеть, — говорит он просто. И в этой простоте столько тепла, что у меня щемит в груди.

— Я тоже, — отвечаю честно. — Правда рада.

Повисает пауза. Мы смотрим друг на друга, и я чувствую, что нужно что-то сказать, но слова не приходят.

— Ты что ищешь? — спрашиваю я, кивая на его пустые руки.

Лоренцо оглядывается по сторонам, и я невольно улыбаюсь. В этом огромном мужчине, бизнесмене, владельце сети ресторанов, который привык управлять людьми и решать серьёзные вопросы, сейчас было что-то почти детское. Беспомощное.

— Если честно, я в полной растерянности, — признаётся он. — Мне нужна книга. Для девочки. Шести лет.

— Шести? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри просыпается любопытство. — Это подарок?

— Да. Дочке моей двоюродной сестры, Виталине. — Он улыбается, и эта улыбка меняет его лицо — делает мягче, человечнее. — Она сейчас в том возрасте, когда принцессы — это всё. Постоянно просит читать ей про принцесс. Я обещал привезти что-нибудь интересное, а сам... — он разводит руками, и в этом жесте столько искреннего смущения, что я не выдерживаю и смеюсь.

— Ты серьёзно? Такой серьёзный человек, не может выбрать книжку для шестилетней девочки?

— управлять людьми я умею, — парирует он с усмешкой. — А вот в детской литературе... последний раз я открывал книгу с картинками, когда мне самому было шесть. И то это были комиксы.

Я качаю головой, всё ещё улыбаясь.

— Ладно, ресторатор. Идём, буду тебя просвещать.

Детский отдел находился в дальнем конце магазина, за двумя высокими стеллажами с современной прозой. Мы идём туда медленно, почти не спеша. Лоренцо не торопится, и я тоже. Время будто замирает.

— А ты в детстве любила книги? — спрашивает он, когда мы сворачиваем за угол.

— Очень, — отвечаю я, и воспоминания накрывают тёплой волной. — Мама говорила, что я научилась читать раньше, чем писать. И всё время таскала из библиотеки стопки. Она ругалась, что книги по всей комнате разбросаны, но всё равно покупала новые. Каждую неделю мы ходили в книжный, и это было... это было нашим ритуалом.

— А отец? — спрашивает Лоренцо. В его голосе нет любопытства, скорее — осторожность. Как будто он понимает, что вопрос не простой.

— Отец не интересовался книгами, — говорю я ровно. — Ему было важно другое. Чтобы я была послушной, тихой, удобной. Книги были моим побегом. Моей маленькой вселенной, где я могла быть кем угодно.

Мы входим в детский отдел, и я на секунду замираю. Здесь всё устроено иначе — низкие стеллажи, яркие обложки, мягкие пуфики в углу, где можно сидеть и читать. На стенах — наклейки с героями сказок. Воздух пахнет бумагой и чем-то сладким, детским.

— А у тебя была любимая? — спрашивает Лоренцо, останавливаясь рядом.

Я прохожу вдоль первого стеллажа, водя пальцами по корешкам. Толстые сборники, тонкие книжки-малышки, энциклопедии в твёрдых переплётах.

— «Маленькая принцесса», — говорю наконец. — Про девочку, которая потеряла всё, но осталась доброй и сильной. Я перечитывала её раз десять, наверное. Плакала каждый раз.

— Почему она тебя так зацепила?

Я останавливаюсь, оборачиваюсь к нему. Он стоит в двух шагах, прислонившись к стеллажу, и смотрит внимательно. Не как Дамиан — тяжело, требовательно. А мягко. Ждуще.

— Потому что она была не про принца на белом коне, — отвечаю я. — Она была про то, что ты можешь потерять всё — родителей, дом, статус, — но остаться собой. Что твоё достоинство не зависит от того, сколько у тебя денег или кто твои родители. Что ты сама выбираешь, кем быть.

— Звучит как история не для шестилетних, — замечает Лоренцо.

— Может быть, — соглашаюсь я. — Но я в шесть лет уже понимала. За красочными картинками, скрывается глубокий смысл. Главное там не в сюжете, а в чувстве. Что бы ни случилось, ты всегда можешь остаться человеком. Это важно.

Он не отвечает. Я чувствую его взгляд на своей спине, пока иду дальше, перебирая книги. Тишина тянется, но она не давит.

— А ты что читал в детстве? — спрашиваю, чтобы нарушить её.

— Приключения, — отвечает он, и в голосе появляется тепло. — Всё, что связано с морем, пиратами, дальними странами. Представлял себя капитаном корабля, который открывает новые земли. — Он усмехается. — Даже хотел сбежать из дома, чтобы записаться в морскую академию. Мне было десять.

— И что остановило?

— Отец. — Он говорит это просто, без горечи. — Объяснил, что корабли строят на суше, а капитанами становятся те, кто сначала научится управлять своей командой, а потом уже стихией.

Я останавливаюсь у стеллажа с современными сказками и оборачиваюсь.

— Мудрый совет.

— Он был мудрым, — кивает Лоренцо, и в его голосе проскальзывает что-то горькое, едва уловимое. — Жаль, что Дамиан его редко слушал. Отец всегда видел в нём продолжение себя. Наследника. А я... — он делает паузу, будто взвешивает слова, — я был тем, кто постоянно не оправдывал ожиданий. Слишком мягкий. Слишком человечный, как он говорил.

Он усмехается, но в усмешке нет веселья.

— Даже сейчас, спустя столько лет, я иногда думаю: если бы отец уделял нам обоим одинаковое внимание, может, может всё было бы по другому. Кто знает.

Я смотрю на него и вижу, как тяжело ему даются эти слова. Он быстро меняет тему:

— Так что там с книгами для Виталины? Думаешь, ей понравится то, что мы нашли?

Я подхватываю его тон, понимая, что он не хочет говорить об этом дальше. Не сейчас.

— Так, — говорю я, возвращаясь к книгам. — Для Виталины. Шесть лет, любит принцесс. Есть два пути.

— Какие?

Я подхожу к другому стеллажу и беру первую попавшуюся книгу с яркой обложкой.

— Первый — классика. Золушка, Белоснежка, Спящая красавица. Девочки в башнях, принцы на белых конях, хэппи-энд. — Я протягиваю ему книгу, он берёт, рассматривает. — Надёжно, проверено поколениями.

— А второй? — Он возвращает книгу на место, и его пальцы на секунду касаются моих. Случайно? Не знаю.

— Второй — современные сказки. — Я прохожу дальше, и он идёт за мной, почти вплотную. — Там принцессы не ждут принцев. Они сами отправляются спасать королевство, летают на драконах, сражаются с чудовищами. У них есть характер и свои цели.

— И что ты посоветуешь? — спрашивает он, наклоняясь чуть ниже, чтобы видеть, на какую книгу я указываю.

Я чувствую его дыхание на своей щеке. Близко. Очень близко. Но не отодвигаюсь.

— Зависит от того, что ты хочешь ей сказать, — отвечаю я, беря с полки тонкую книгу в мягкой обложке. — Что счастье придёт само, стоит только ждать? Или что ты сама можешь его построить?

Лоренцо молчит. Я поднимаю глаза — он смотрит на меня, и в его взгляде что-то меняется. Становится серьёзнее.

— Второе, — говорит он тихо. — Пусть учится быть сильной. Смелой. Не ждать.

— Тогда вот, — я протягиваю ему книгу. — «Сказки о принцессах для смелых девочек». Тут и про принцесс, и про то, что можно быть не только красивой, но и умной, и храброй. И иллюстрации красивые.

Лоренцо берёт книгу, и его пальцы накрывают мои. На этот раз точно не случайно. Он задерживает их на секунду, смотрит мне в глаза.

— Спасибо, Настя, — говорит он. — Ты даже не представляешь, как помогла.

Я мягко высвобождаю руку, делая вид, что не заметила.

— Всегда пожалуйста. Пойдём на кассу?

Мы идём к выходу из детского отдела, и я чувствую, что он смотрит на меня. Весь путь до кассы, пока я рассматриваю витрины, пока мы проходим мимо стеллажей с фантастикой, пока я останавливаюсь у стенда с новинками — его взгляд не отпускает.

— Настя, — говорит он, когда мы уже почти у кассы.

Я оборачиваюсь.

— Да?

— Можно я буду обращаться к тебе, если снова понадобится помощь с книгами?

Он улыбается, и в этой улыбке — и лёгкое кокетство, и какая-то мальчишеская неуверенность. Я не могу не улыбнуться в ответ.

— Конечно. Только предупреждай заранее, чтобы я могла подготовиться.

— А без подготовки нельзя?

— Без подготовки — только если ты готов к моим лекциям о пользе чтения на ночь.

Он смеётся. Громко, открыто, запрокидывая голову. В пустом магазине его смех звучит как музыка.

— Лекции — это интересно, — говорит он, когда успокаивается. — Особенно если лектор такой красивый.

Я чувствую, как щёки теплеют.

— Лоренцо...

— Всё, молчу, — поднимает он руки в притворной капитуляции. — Не буду смущать. Сегодня я просто благодарный покупатель.

— Точно? — прищуриваюсь я.

— Точно. — Он делает шаг вперёд и открывает передо мной дверь на улицу. — Сегодня — точно.

Мы выходим. Свежий воздух бьёт в лицо, и я делаю глубокий вдох.

— Подвезти? — спрашивает Лоренцо, кивая на свою машину.

— Не надо. Влад ждёт.

Я оглядываюсь — чёрный автомобиль стоит у обочины в двух десятках метров. Влад, наверное, уже засёк, что мы вышли.

— С ним ты в безопасности, — говорит Лоренцо, и в голосе проскальзывает что-то, похожее на грусть.

— Да, — отвечаю я. — Он хороший.

Повисает пауза. Я смотрю на Лоренцо и чувствую, что не хочу уходить. Не потому, что... нет. Просто с ним легко. С ним не надо ничего доказывать, не надо бояться, не надо притворяться. Можно быть собой.

— Настя, — говорит он, и голос становится серьёзным. — Ты знаешь, что я имел в виду? Когда просил помочь с книгой.

Я молчу. Он продолжает:

— Я хотел сказать, что ты можешь рассчитывать на меня. В любое время. По любому поводу. Даже если просто захочешь поговорить о книгах. Или о чём угодно.

Он делает шаг ближе. Не нарушая границ, но давая почувствовать — он рядом.

— Я не буду лезть, не буду давить, — говорит он тихо. — Я не он. Но я буду рядом, если ты захочешь. Просто чтобы ты знала.

Я смотрю на него и вижу в его глазах нежность. Не ту, что требует, не ту, что ждёт ответа. Просто... доброту.

— Хорошо, — отвечаю я тихо. — Я знаю. Спасибо.

Он протягивает руку и легко касается моего плеча. На этот раз совсем коротко, почти невесомо.

— Ещё увидимся — говорит он словно утверждение — Береги себя, Настя.

— И ты.

Я разворачиваюсь и иду к машине Влада. Оборачиваюсь только раз — Лоренцо стоит у своей машины, смотрит мне вслед. В руке у него пакет с книгой для маленькой принцессы. Он улыбается, и я машу ему на прощание.

Садясь в машину, я чувствую, как сердце колотится. Не от любви. От того, что я не одна. От того, что есть кто-то, кому я небезразлична просто так. Без условий, без игр, без правил.

— Всё в порядке? — спрашивает Влад, глядя в зеркало заднего вида.

— Да, — я откидываюсь на сиденье. — Всё хорошо. Едем домой.

Машина плавно отъехала от обочины. Я откинулась на сиденье, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. Книга в пакете лежала у меня на коленях — та самая, которую я купила для себя. «Грозовой перевал». Старая, добрая классика, которая всегда работала как лекарство.

Влад вёл машину молча. Я уже привыкла к его молчанию — он никогда не начинал разговоров первым, никогда не задавал лишних вопросов. Идеальный телохранитель. Немая тень.

Поэтому я удивилась, когда он заговорил.

— Тебе не стоит больше встречаться с ним. А тем более разговаривать.

Я повернула голову. Влад смотрел на дорогу, лицо спокойное, невозмутимое. Как всегда.

— С Лоренцо? — переспросила я, не веря своим ушам. — Но почему?

— У них с Дамианом плохие отношения. Ты знаешь.

— Я знаю, что они не ладят, но...

— Не ладят? — Влад усмехнулся, но усмешка вышла холодной. — Дамиан не разговаривает с братом уже несколько лет. Не считая того раза, когда Лоренцо приезжал в особняк, чтобы забрать тебя. Ты думаешь, это совпадение?

Я замолчала, переваривая его слова. В моей голове не укладывалось, что простая встреча в книжном могла быть чем-то опасным. Лоренцо был добр ко мне. Он помог, когда я нуждалась в помощи. Разве это преступление?

— Мы просто разговаривали, — сказала я. — Он просил помочь выбрать книгу для племянницы. Это всё.

— Это не имеет значения, — отрезал Влад. — Дамиану не понравится, если он узнает, что ты с ним виделась. И не понравится то, что вы разговаривали.

Я почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Мы случайно встретились. Я не искала с ним встречи.

— Случайно или нет — не важно. Важно, что вы общались. Лоренцо не просто так оказался в том же магазине, в то же время, что и ты. Ты хоть раз задумывалась, почему?

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле.

— Ты хочешь сказать, что он следит за мной? — спросила я тихо.

— Я хочу сказать, что в нашем мире случайностей не бывает. — Влад бросил на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Лоренцо знает, кто ты для Дамиана. Знает, что ты для него важна. И использует это.

— Использует? — переспросила я. — Каким образом?

— Ты ещё не поняла? — Влад говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Лоренцо не дурак. Он знает, что Дамиан не любит, когда кто-то прикасается к его вещам. Особенно к тем, которые он считает своими. И он намеренно провоцирует брата. Ты для него — инструмент. Способ задеть Дамиана. Показать, что он может забрать то, что принадлежит брату.

Я сжала пакет с книгой так, что хрустнула бумага.

— Я не вещь, — сказала я резче, чем хотела. — И Дамиан меня не покупал. Я сама выбрала остаться с ним.

Влад на секунду посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Это не меняет сути, — сказал он. — Для них обоих ты — поле битвы. Дамиан видит в Лоренцо угрозу. Лоренцо видит в тебе способ доказать, что он не хуже брата. И ты между ними. Ты думаешь, это безопасно?

Я отвернулась к окну, чувствуя, как внутри всё кипит. Я не хотела быть пешкой в их играх. Не хотела, чтобы мои чувства использовали.

— Я не просила об этом, — сказала я глухо.

— Никто не просит, — ответил Влад. — Но это реальность. И тебе нужно её принять.

— Что ты собираешься делать? — спросила я, не глядя на него. — Расскажешь Дамиану?

Влад молчал несколько секунд. Я слышала только шум двигателя и своё дыхание.

— В этот раз — нет, — сказал он наконец. — Это был не твой выбор. Ты не искала встречи. Я видел, как это произошло.

Я выдохнула, но облегчение было неполным.

— Но в следующий раз, — продолжил Влад, и в его голосе появилась жёсткость, — я доложу. Если вы снова встретитесь, если Лоренцо подойдёт к тебе, если ты сама захочешь с ним поговорить — я скажу Дамиану. Ты понимаешь?

Я кивнула, не поворачиваясь.

— Понимаю.

— Это не потому, что я хочу тебе навредить, — добавил Влад, и в его голосе впервые проскользнуло что-то человеческое. — Я просто делаю свою работу. Моя работа — защищать тебя. И защищать Дамиана. Даже от него самого. Иногда от его семьи.

Я сжала пакет с книгой ещё сильнее.

— Лоренцо не враг, — сказала я тихо.

— Для Дамиана — враг. И пока ты с ним, для тебя тоже.Это не моё мнение, Настя. Это реальность, в которой ты живёшь, нравится тебе это или нет.

Он сделал паузу, давая словам осесть, и я почувствовала, как они впиваются в кожу, как осколки стекла.

— Лоренцо не просто брат, с которым Дамиан не ладит. Лоренцо — тот, кто всегда хотел быть на его месте. Не потому, что ему нужно что-то от Дамиана. А потому, что он не выносит мысли, что есть кто-то сильнее, влиятельнее, опаснее. В их семье всегда была гонка. И Лоренцо проигрывает. Каждый раз. И каждый раз он ищет способ ударить туда, где больнее.

Он повернул руль, и машина плавно вписалась в поворот. Я смотрела на его руки — спокойные, уверенные, такие же, как у Дамиана. Та же порода.

— Ты для него — не человек, Настя. Ты — возможность. Инструмент. Клин, который можно забить между Дамианом и тем, что он считает своим. Лоренцо знает, что Дамиан никогда не позволял себе привязываться. Знал, что женщины для него — расходный материал. И когда появилась ты, он сразу понял: это другое. Что бы Дамиан ни говорил, как бы ни прятался за своей бронёй, Лоренцо увидел слабость.

— Я не слабость, — вырвалось у меня.

— Слабость — не ты, — поправил Влад, и в зеркале заднего вида я увидела его взгляд — тяжёлый, почти сочувствующий. — Слабость — это то, что ты для него значишь. То, что он готов тебя защищать. То, что он не может думать о тебе так же, как о других. Лоренцо это видит. И он будет бить в эту точку снова и снова.

Я сжала пакет с книгой, чувствуя, как внутри закипает злость. Не на Влада — на себя, на Лоренцо, на то, что меня снова пытаются сделать разменной монетой в чужой игре.

Я закрыла глаза. В голове проносились обрывки разговора с Лоренцо — его тёплая улыбка, его взгляд, его слова: «Ты не одна». Неужели всё это было игрой? Неужели он действительно хотел использовать меня, чтобы уколоть брата ? Неужели его ненависть к брату и желание доказать, что он лучше, на столько сильное ?

Я закусила губу. Лоренцо казался искренним. Когда он говорил о Виталине, о книге, о том, что хочет подарить ей что-то особенное, — в его голосе было тепло. Настоящее тепло. Разве можно так играть? Разве можно так точно подделать человеческую доброту?

Но я уже обжигалась на искренности. Кира тоже казалась подругой. А потом оказалось, что она меня предала. Даша говорила с болью и отчаянием — и она не врала, но её слова использовали, чтобы посеять сомнения. Даже Дамиан... он тоже сначала казался просто жестоким, а оказалось, что за этой жестокостью есть что-то ещё.

— Я поняла, — сказала я наконец. — В следующий раз я не буду с ним разговаривать.

— Лучше вообще избегать встреч, — поправил Влад. — Он найдёт способ снова оказаться рядом. Будь готова.

Машина въехала на территорию особняка. Ворота закрылись за нами с тяжёлым лязгом, отрезая внешний мир.

— Спасибо, что предупредил, — сказала я, открывая дверь. — И что не рассказал Дамиану. Я ценю это.

Влад кивнул, не оборачиваясь.

— Иди. И не забывай, что я сказал.

Я вышла из машины, прижимая к себе пакет с книгой. Внутри всё смешалось — обида, непонимание, где-то глубоко — благодарность Владу за то, что дал мне шанс. Хотя бы этот раз.

Я вошла в особняк и направилась к лестнице. В голове крутились слова Влада: «Для Дамиана — враг. И пока ты с ним, для тебя тоже».

Значит, Лоренцо теперь тоже враг. Или всегда им был? Я не знала. Но мне предстояло это выяснить.

Лоренцо был добр ко мне. Он был единственным, кто поддержал меня тогда, когда Дамиан бросил. Он приехал в особняк, чтобы забрать меня. Он смотрел на меня так, будто я была человеком, а не вещью. Я помнила тепло его голоса, его улыбку, его слова: «Ты не одна».

Но Влад прав. Доброта не делает человека союзником. И тепло не равно безопасности.

Я подошла к лестнице и остановилась, глядя на ступени, уходящие вверх. В голове проносились обрывки разговора с Лоренцо. Как он оказался в том же магазине? В том же отделе? В то же время? Влад сказал — это не случайность. И чем больше я думала, тем больше понимала: он прав.

ЭЯ вошла в комнату и замерла на пороге.

Дамиан стоял у окна, спиной ко мне. В этом было что-то неправильное — в это время он обычно ещё в офисе или на объектах, разбирает дела, говорит по телефону тем низким, напряжённым голосом, который я уже научилась узнавать.

Он повернулся, когда дверь за мной закрылась.

Взгляд скользнул по моему лицу, по пакету с книгой, который я всё ещё сжимала, по тому, как дрожали мои пальцы. Его лицо было хмурым — не тем привычным, деловым хмурым взглядом, а другим. Тяжёлым. Я видела такое выражение только раз — когда он прижимал меня к стене.

Внутри всё оборвалось. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно. В голове пронеслось: он знает. О Лоренцо, о книжном. Влад сказал, что не расскажет, но, может, передумал? Может, Дамиан почувствовал сам? Он всегда чувствует.

— Что случилось? — спросила я, и голос прозвучал глухо, чужим. — Что-то случилось?

Он не ответил. Сделал два шага, и я инстинктивно попятилась, но он не остановился, пока не оказался вплотную. Его рука легла на моё плечо — тяжело, почти давяще, и я опустилась на край диванчика, потому что он заставил меня сесть.

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как внутри разрастается ледяная паника. Он стоял надо мной, и в его глазах было что-то, чего я не могла прочитать. Не злость. Не раздражение. Что-то другое. Тяжёлое. Бесповоротное.

— Дамиан... — мой голос сорвался. — Что-то случилось? Я что-то сделала не так?

Он опустился на корточки передо мной. Теперь наши лица были на одном уровне. Его руки накрыли мои — горячие, сильные, сжимающие так, что я чувствовала каждую линию его ладоней.

— Скажи мне, — спросил он ровно, — когда ты в последний раз разговаривала со своей мамой?

Я моргнула. Вопрос ударил в пустоту, в то место, где ещё секунду назад билась паника. Мама? Он спрашивает о маме?

— Два дня назад... — выдавила я, лихорадочно соображая. — Она была занята, мы поговорили недолго... а что?

— Два дня. — Он повторил это без вопроса, констатируя факт. — Ты не звонила ей сегодня?

— Нет, я... — я запнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. — Я собиралась после школы. Дамиан, что происходит? Ты меня пугаешь.

Он сжал мои руки сильнее — до боли, до хруста. Я видела, как его челюсть напряглась, как желваки заходили под кожей.

— Котёнок, — сказал он, и это слово прозвучало не лаской, а приговором. — Её больше нет. Она умерла.