Выбор

Я смотрела на него.

Смотрела в его чёрные глаза, в которых не было ни капли игры. В его лицо, которое никогда не умело шутить. Дамиан не шутит. Никогда. Даже когда хочет сделать больно — он делает это прямо, без дурацких розыгрышей.

Но сейчас... сейчас это не могло быть правдой.

Слова «она умерла» врезались в сознание, но не пробивали его. Они скользили по поверхности, отскакивали, не находя входа. Я слышала их, но они не превращались в смысл. Потому что смысл был невозможен. Мама не могла умереть. Мама — это голос по телефону, усталый, немного раздражённый, но живой. Мама — это вечные «не забудь поесть» и «как там твоя учёба». Мама — это та, кто всегда есть. Даже если не рядом. Даже если мы говорим раз в три дня.

Она не могла умереть. Не сейчас. Не тогда, когда я даже не попрощалась.

И вдруг из груди вырвался смех. Громкий, резкий, неестественный. Я не узнавала свой голос. Он звучал чужим, каким-то сломанным, будто пластинку заело.

— Это шутка, — сказала я, всё ещё смеясь. — Дамиан, это шутка? Это не смешно. Это совсем не смешно, ты чего?

Я ждала, что он скажет «да». Что уголок его губ дёрнется в той привычной, насмешливой ухмылке. Что он скажет: «Напугал?», «Решил проверить», «Не смотри так».

Но он молчал. Смотрел. И в его взгляде не было ни капли того, что я так хотела увидеть.

Смех стал тише, но не прекращался. Я чувствовала, как дрожат плечи, как сводит живот. Это было не смешно. Это было страшно. Но я не могла остановиться.

— Дамиан, это ошибка, — заговорила я, и слова сыпались всё быстрее, будто я могла уговорить реальность стать другой. — Это точно ошибка. Ты перепутал. С кем-то перепутал. Такое бывает, да? Однофамилицы, адреса, всё такое. Она звонила два дня назад. Она была... она была как всегда. Говорила, что устала, что на работе аврал. Она была жива. Понимаешь? Жива!

Я смотрела на него, и в груди разрывалось что-то, что я не могла назвать. Надежда? Отчаяние? Я не знала. Знала только, что если он сейчас кивнёт, скажет «да», подтвердит — я не выдержу.

Но он не кивал. Не говорил.

— Я бы почувствовала, — сказала я, и голос дрогнул, провалился в какую-то пропасть. — Если бы... если бы это случилось, я бы почувствовала. Правда? Мы же с ней... она моя мама. Как можно не почувствовать, что мама... что её...

Слова закончились. Смех тоже. Осталась только тишина — такая громкая, что закладывало уши.

Я не могла договорить. Смех перешёл во всхлип, всхлип — в новый взрыв смеха. Я слышала свой голос со стороны — чужой, истерический, не мой.

— Это не правда, — заговорила я, вскакивая с дивана. — Это ошибка. Ты ошибся. Точно ошибся. Это не она. Ну не может этого быть, понимаешь? Не может!

Я встала.

Не помню, как поднялась. Ноги меня не слушались, они были ватными, чужими, будто я шла по воде. Или по облакам. Или сквозь сон, который никак не хотел заканчиваться.

Я пошла. Сама не знала, куда. Просто двигаться. Если стоять — это случится. Если стоять — это станет правдой. А если идти, может, всё рассосётся, исчезнет, окажется ошибкой.

Я металась по комнате, как бабочка, которая попала в банку. Туда-сюда, туда-сюда. Стены приближались, отталкивали, снова приближались. Я не видела их. Я не видела ничего — только эту пульсирующую пустоту в груди, которая росла, заполняла рёбра, поднималась к горлу.

— Это не правда, — говорила я, и слова разлетались, не долетая до цели. — Это точно ошибка. Такое бывает, да?

Я билась о невидимые стены. Мои руки ходили ходуном, пальцы вцеплялись в воздух, хватались за плечи, за голову, за лицо. Нечем дышать. Воздуха нет. Только эта ледяная тяжесть, которая сдавливает грудную клетку, не пускает кислород.

— Я бы знала, — повторила я, но голос прозвучал глухо, не так, как раньше. В нём появилось что-то. Сомнение. Страх. Понимание.

— Она не могла, — прошептала я, и это был уже не крик. Это была мольба. К нему. К себе. К кому-то наверху, кто вообще придумал этот безумный мир. — Она не могла просто так взять и... я не успела. Я не попрощалась. Я даже не сказала... я думала, что успею. Я всегда думала, что успею.

Ноги подкосились.

Я даже не поняла, как это произошло. Просто в какой-то момент они перестали меня держать, и я рухнула на пол, прямо на ковёр. Колени ударились о ворс, но я не почувствовала боли. Скрестила ноги, как в детстве, когда мама заставала меня за чтением в неудобной позе и ворчала: «Настя, сядь нормально, испортишь осанку».

Мама.

— Этого не может быть, — сказала я, и голос звучал ровно. Слишком ровно для того, что творилось внутри. — Не может. Не может. Не может.

Слово превратилось в мантру. Я повторяла его, раскачиваясь вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник. Если буду повторять достаточно долго, оно станет правдой. Оно обязано стать правдой.

Пальцы сами вцепились в волосы. Сжали у корней. Больно. Хорошо. Больно — значит, я здесь. Значит, я ещё жива. Значит, это не сон, из которого можно проснуться.

— Не может, не может, не может...

Я раскачивалась, и мир вокруг расплывался, терял очертания. Комната. Окно. Он. Всё исчезало, оставалась только я и эта пустота, которая росла внутри, заполняла лёгкие, сжимала сердце.

— Не может, не может, не может...

Пальцы сжимали волосы всё сильнее. Я не чувствовала боли. Только этот ритм. Вдох — выдох — слово. Вдох — выдох — нет. Вдох — выдох — она не могла.

Она не могла оставить меня одну.

Не так. Не сейчас. Не тогда, когда я даже не была рядом. Не держала за руку. Не сказала... не сказала...

Я открыла рот, чтобы сказать это вслух. Но вместо слов из горла вырвался звук. Просто звук — дикий, животный, нечеловеческий. Он рос, набирал силу, пока не превратился в крик.

Крик, который я сдерживала всю жизнь. Крик, который некому было услышать. Крик, который рвал горло, рвал грудную клетку, рвал ту самую пустоту, которая теперь стала мной.

Я кричала. И не могла остановиться.

— Настя.

Его голос донёсся откуда-то издалека. Я не видела его. Не хотела видеть.

— Настя, отпусти волосы.

Я не слышала. Или не хотела слышать. Пальцы сжимались сами, без меня. Я пыталась дышать — и не могла. Воздух не шёл. Только этот сухой, рваный хрип.

— Отпусти, я сказал.

Чьи-то руки схватили мои запястья, попытались разжать. Я дёрнулась, закричала — не словами, просто звуком, диким, животным. Не трогайте. Не трогайте меня. Не надо.

— Посмотри на меня.

Он тряс меня за плечи, но я не видела его. Не хотела видеть. В голове крутилось только одно: Мама. Мама. Мама.

— Посмотри на меня! — рявкнул он, но я уже проваливалась куда-то, где не было ничего, кроме этой ледяной пустоты и бесконечного «не может быть».

Я закусила пальцы. Кровь. Медный вкус. Я не чувствовала боли. Только этот судорожный ритм — вдох, выдох, нет, нет, нет.

— Нет, нет, нет, нет, нет...

Слова слились в один непрерывный звук. А потом я сново закричала. Просто закричала — громко, навзрыд, выпуская из груди всё, что там накопилось. Боль, страх, этот невозможный, неправильный мир, в котором мамы больше нет.

Я  слышала, он кому-то звонил. Не видела, что делает. Я была не здесь. Я была там, где она ещё жива. Где я могу позвонить ей и услышать её голос. Где это всё — просто ошибка. Просто глупая, страшная ошибка.

А потом его руки обхватили меня. Сильно. Крепко. Прижали к груди так, что я не могла вырваться.

Я кричала ему в грудь, билась, царапалась, пыталась вырваться, но он не отпускал. Только держал. И гладил по спине. Медленно. Спокойно. Как будто у него было всё время мира.

— Тихо, — говорил он. — Тихо.

Я не заметила, как открылась дверь. Кто-то вошёл — кажется, одна из служанок. Что-то протянула Дамиану. И вышла.

Он усадил меня на кровать. Я смотрела на него мутными, невидящими глазами. Он закатал рукав на моей руке — выше локтя. Я увидела шприц в его руке и отдёрнулась.

— Что... что ты хочешь сделать? — голос сорвался, заикнулся. — Нет. Не надо. Я не хочу.

Я дёрнулась. Резко, отчаянно, всем телом. Попыталась вырвать руку — но его пальцы сомкнулись на моём запястье раньше, чем я успела. Сжали. Не просто крепко — так, что кости хрустнули, а кожа побелела под его хваткой. Его пальцы впивались в запястье, продавливали мышцы, давили на кость, и я чувствовала, как под его хваткой немеют пальцы.

— Это просто успокоительное, — сказал он. Голос жёсткий, но не злой. — Тебе нужно успокоиться. Понимаю, что больно. Понимаю, что сама ты не справишься. В такой ситуации это невозможно.

Я смотрела на него, и слёзы текли сами, не останавливаясь. Горло саднило, голос осип. Я прикусила руку — ту, которую он не держал — чтобы не закричать снова. Зубы впивались в кожу, и это помогало держаться. Хоть как-то.

Я чувствовала, как игла входит в вену. Чужая, холодная жидкость потекла по венам, разливаясь тяжестью. Глаза начали закрываться. Дыхание становилось глубже, ровнее. Боль никуда не ушла — она осталась где-то там, внутри, в этом ледяном коме, который не растает. Но тело переставало дрожать.

Он уложил меня на кровать. Поправил подушку. Накрыл пледом. Я пыталась держать глаза открытыми, но веки не слушались.

— Не сопротивляйся, просто закрой глаза.

Я хотела сказать что-то. Спросить. Услышать ещё раз, что это ошибка. Что он ошибся.

Но темнота накрыла меня раньше, чем я успела открыть рот.

Я открыла глаза и не поняла, сколько времени прошло. Впрочем, это не имело значения. Спала я или просто провалилась в темноту — не важно. Боль не уходила. Ни на минуту. Она жила в груди, в висках, в каждой клетке, которая отказывалась верить в то, что произошло.

Голова раскалывалась. Так, что каждый удар сердца отдавался в висках пульсирующей болью. А в груди было пусто. Нет — не пусто. Там что-то сжималось, давило, не давало дышать. Я делала вдох — и чувствовала, как лёгкие наполняются не воздухом, а свинцом. Выдох — и этот свинец оставался внутри, тяжелел, тянул вниз.

За окном были сумерки. Или рассвет? Я не знала. Серая, размытая пелена за стеклом не давала понять, утро сейчас или вечер. Да и какая разница? Время перестало существовать. Осталась только я, эта кровать, этот потолок и боль, которая не отпускала.

Я лежала неподвижно. Не знаю, сколько. Может, час. Может, несколько. Просто смотрела в никуда и пыталась дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Дверь открылась.

Я не повернула голову. Услышала шаги — тяжёлые, уверенные. Он сел рядом, и кровать прогнулась под его весом. Я чувствовала его тепло, его запах, его присутствие. Но не могла поднять глаз.

— Это ведь сон? — спросила я. Голос прозвучал чужим — хриплым, сломанным, будто я кричала всю ночь. — Скажи, что это был сон. Скажи, что я сейчас проснусь, и всё будет как раньше. Что она... что она жива.

Он молчал.

Я ждала. Секунду. Две. Двадцать. Надежда умирала медленно, с каждым ударом сердца, с каждым его выдохом. Если бы это было неправдой, он бы сказал. Он бы сказал сразу. Но он молчал.

Я почувствовала, как его рука накрыла мою. Мои пальцы были ледяными, чужими. А его ладонь — горячей, живой. Он сжал мою руку — не сильно, не больно. Просто держал. И от этого простого жеста внутри что-то надломилось.

— Дамиан, пожалуйста, — прошептала я, и голос сорвался, превратился в хрип. — Я не хочу этого видеть. Я не выдержу. Я не смогу... если увижу... если она...

Я не могла сказать «в гробу». Не могла произнести это слово. Оно застряло в горле, душило, не давало дышать.

— Я не поеду, — сказала я. — Я не смогу. Я не хочу запоминать её... такой.

— Не волнуйся, — его голос прозвучал ровно, спокойно, как будто он решал вопрос о поставках или встречах. — Всё сделают лучшим образом. Я позабочусь.

Я закрыла глаза. Лучшим образом. Он позаботится. Он всегда заботится. Даже когда не нужно. Даже когда нужно просто дать мне умереть от этой боли, которая разрывает грудь.

— Не уходи, — прошептала я. — Пожалуйста, не оставляй меня одну. Я не могу... я не хочу быть одна. Я боюсь.

— Я здесь, — сказал он.

Коротко. Сухо. Но этого было достаточно. Я чувствовала его рядом, чувствовала его руку, которая сжимала мою. И это было единственным, что удерживало меня от того, чтобы провалиться в эту чёрную, ледяную пустоту.

— Мне так больно, Дамиан, — сказала я, и слёзы потекли сами, не спрашивая разрешения. — Я не знала, что так бывает. Что можно чувствовать эту боль физически. Она... она внутри меня. Она сжирает меня. Я не могу дышать, не могу думать, не могу...

Я замолчала. Слова кончились. Осталась только боль и его рука, которая держала мою.

— Я знаю, — сказал он.

Он не стал говорить, что всё будет хорошо. Не стал обещать, что боль пройдёт. Не стал утешать пустыми словами. Просто сказал «я знаю». И в этом было больше, чем в любых утешениях.

— Она была одна, — прошептала я. — Я не успела. Я даже не сказала... я думала, что успею. Я всегда думала, что успею.

— Ты не виновата, — сказал он.

— Я виновата. Я должна была... я могла... я не...

— Настя, — он произнёс моё имя так, что я замолчала. — Ты не виновата. Слышишь? Это не твоя вина. Ничего из того, что ты могла бы сделать, не изменило бы того, что случилось. Ты не можешь контролировать смерть. Никто не может.

Я повернула голову и посмотрела на него. В темноте комнаты его лицо казалось высеченным из камня. Но в глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не нежность. Нет. Что-то другое. Понимание. Или, может, принятие.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказала я. — Я не хочу оставаться одна. Если я останусь одна... я не знаю, что сделаю. Я не знаю, что со мной будет.

— Я никуда не уйду, — ответил он. — Ложись.

Я послушалась. Сползла с его руки, легла на подушку. Он не убрал ладонь — она всё ещё держала мою, горячая, тяжёлая, живая. Я закрыла глаза. Дышать было всё так же больно. В груди всё так же сжималось. Но рядом был кто-то. Кто-то, кто не давал мне провалиться в эту бездну.

— Дамиан, — позвала я тихо.

— М?

— Я не хочу просыпаться. Я не хочу завтра. Я не хочу видеть... я не хочу знать.

— Ты не должна ничего делать, — сказал он. — Я всё сделаю сам. Ты поедешь, только когда будешь готова. Или не поедешь вообще.

Я открыла глаза.

— Я должна попрощаться, — сказала я, и голос дрогнул. — Я должна... я должна увидеть её. Хотя бы раз. Хотя бы... чтобы поверить. Потому что сейчас я не верю. Я не могу поверить, что её нет. Что я никогда больше не услышу её голос. Что не смогу... не смогу сказать...

Я замолчала. Слова кончились.

— Я отвезу тебя, — сказал он. — Когда будешь готова. Не раньше.

— А если я никогда не буду готова?

— Тогда не поедешь.

— Это правильно?

— Это твой выбор, — сказал он. — И никто не имеет права говорить тебе, какой он должен быть.

Я сжала его руку. Своими ледяными пальцами — его горячую ладонь.

— Спасибо, — прошептала я.

Он ничего не ответил. Но его рука сжалась в ответ.

Я лежала, слушая его дыхание. Ровное, спокойное. И боль никуда не уходила. Она жила во мне, пульсировала в каждом вдохе, в каждой мысли. Но рядом был кто-то. Кто-то, кто не давал ей уничтожить меня полностью.

* * *

Небо было серым — не дождливым, не ясным, а просто серым, будто сама природа не знала, как реагировать на эту потерю. Я стояла в стороне от всех, сжавшись в комок, и смотрела на гроб, который казался чужим, ненастоящим. Мама не могла лежать там. Мама была там, в нашей маленькой квартире, на кухне, где всегда пахло пирогами. Мама была на работе, за столом, с вечной стопкой бумаг. Мама была в телефоне, когда я набирала её номер. Но не здесь. Не в этом ящике из тёмного дерева, который сейчас опустят в землю.

Людей пришло немного. Несколько человек из друзей, дальние родственники, которых я никогда в жизни не видела. Они стояли у края могилы, перешёптывались, бросали на меня сочувственные взгляды. Я смотрела на них и не понимала, почему они здесь. За всю жизнь я ни разу не слышала о них, не знала их имён, не видела их лиц. А теперь они стояли здесь, будто имели право на эту боль. Будто они имели право прощаться с ней.

Я вообще мало что сейчас понимала. В голове была каша — мысли путались, цеплялись друг за друга, разбегались, не желая складываться в связную картину. Кто эти люди? Почему они смотрят на меня? Почему не оставят нас в покое? Нас. Её. Меня.

Люди подходили, что-то говорили, касались моего плеча, но я не слышала их слов. Они были тенями, голосами из другого мира. Я кивала, не понимая, кому и зачем. Сжимала руки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не разрыдаться.

Дамиан стоял поодаль, разговаривая с кем-то из тех, кого я не знала. Чёрный костюм, тёмные очки, непроницаемое лицо. Он что-то обсуждал — вероятно, решал вопросы, потому что иначе он не умел. Даже здесь, даже сейчас. Он был всего в паре метров от меня, но мне казалось, что между нами пропасть. Я смотрела на него и не чувствовала его рядом. Совсем. Будто он был в другом мире, где не было ни этого кладбища, ни этого гроба, ни меня.

Мне нужна была его поддержка. Просто чтобы подошёл, взял за руку, сказал что угодно — даже эту его короткую «я здесь». Но он не подходил. Не касался. Не говорил ни слова. И от этого внутри разливалась пустота, которую не могли заполнить ни чьи-то соболезнования, ни присутствие чужих людей, ни даже сам факт того, что он рядом.

в какой-то момент чья-то сильная рука легла мне на плечо, и я вздрогнула от неожиданности. Резко обернулась — и увидела его. Лоренцо. Стоял прямо за мной, в чёрном костюме, без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки. В глазах — тревога, которую он даже не пытался скрыть.

Я открыла рот, пытаясь что-то сказать, но слова исчезали, не долетая до языка. Я смотрела на него и не понимала. Он здесь? Он узнал? Приехал? Как? Откуда он вообще узнал?

Словно прочитав мои мысли, Лоренцо мягко взял меня под локоть — осторожно, почти невесомо — и повёл в сторону, подальше от людей. Я не сопротивлялась. Не могла. Ноги сами несли меня за ним, подальше от этих чужих лиц, от этого гроба, от всего.

Он не задавал вопросов. Не говорил банальных «всё будет хорошо» и «она в лучшем мире». Он просто стоял рядом, держал меня за руку и смотрел туда же, куда я — на этот чужой, неправильный гроб.

— Я не могу подойти, — сказала я. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — Я не могу... если я подойду, это станет правдой.

— Не подходи, — ответил он. — Не нужно себя насиловать.

Мы стояли так долго. Люди приходили и уходили. Кто-то плакал. Кто-то шептался. Гроб опустили в землю, и я смотрела на это, не чувствуя ничего, кроме ледяной пустоты внутри.

Я быстро пробежала глазами по оставшимся — и заметила, что Дамиана нет. Наверное, отошёл по делам. Конечно. У него всегда дела. Даже здесь. Даже сейчас.

Тёплая рука Лоренцо снова легла мне на плечо — тяжело, но мягко, как бы успокаивая. Я не отстранилась. Не было сил. Да и не хотелось. Его тепло было единственным, что я чувствовала сейчас в этом ледяном мире.

— Настя, — сказал он, и голос его был мягким, вкрадчивым. — Я должен кое-что предложить. Ты только выслушай, не перебивай.

Я подняла на него глаза. Он смотрел серьёзно, без улыбки, и в его взгляде было что-то, чего я не могла прочитать.

— Ты не можешь оставаться здесь — сказал он. — Ты сама это знаешь. Этот дом, этот город, эти люди — всё будет напоминать тебе о том, что случилось. Ты будешь задыхаться. Я знаю, потому что сам через это прошёл.

Я молчала.

— Послушай меня, — сказал он, и голос его стал ниже, серьёзнее, будто он собирался сказать что-то, что давно держал в себе. — Уезжай со мной в Италию. Начни новую жизнь. Я не предлагаю тебе бегство, я предлагаю тебе шанс. Шанс дышать, не оглядываясь. Шанс просыпаться утром без страха, что тебя снова унизят, накажут, сделают больно. Я видел, как он с тобой обращается. Я знаю, что он за человек. И я не могу смотреть на то, как ты увядаешь в его руках, как таешь с каждым днём.

Он сжал мои пальцы, и в этом жесте было столько искренности, что у меня перехватило дыхание. Слова прозвучали словно колокол где-то в голове — громко, чисто, неумолимо. А потом упали в пропасть. В ту самую, что разверзлась у меня в груди с тех пор, как я узнала, что мамы больше нет.

— Я дам тебе дом. Не клетку, не тюрьму, не очередной роскошный особняк, где ты будешь чувствовать себя пленницей. Дом, где ты будешь в безопасности. Я дам тебе защиту. Настоящую. Никто — слышишь, никто — не посмеет тронуть тебя пальцем. Даже он. Даже Дамиан. Я позабочусь об этом.

Он замолчал на секунду, будто собираясь с мыслями.

— Я знаю, что ты его любишь. И я не прошу тебя забыть свои чувства, как переключатель. Но я прошу тебя подумать: что ты получаешь от этой любви? Боль? Страх? Слёзы? Он не изменится, Настя. Он никогда не изменится. Ты для него — игрушка. Может быть, самая любимая, но всё равно игрушка. А я... я предлагаю тебе быть человеком. Свободным. Живым.

Он отпустил мою руку и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было жалости — только твёрдая, спокойная уверенность.

— Подумай. Не сейчас, не сегодня. Когда боль немного утихнет. Но знай: у тебя есть выбор. И я сделаю всё, чтобы этот выбор стал реальностью. Дамиан не сможет тебя удержать, если ты решишь уйти. Я прослежу. Обещаю.

Я смотрела на него, и внутри поднималась не паника — страх. Настоящий, ледяной страх, который сковал горло, не давая дышать.

Он хочет, чтобы я уехала? Оставила всё? Всё, что у меня есть?

Но у меня ничего и не осталось. Мамы нет. Дома нет. Прошлой жизни нет. Только он. Только Дамиан. И даже если он холоден, даже если он назвал это всё игрой, даже если он бросит меня — я не могу его оставить. Не могу без него. Не сейчас. Не после всего.

Я отшатнулась. Сделала шаг назад. Потом ещё один. Лоренцо протянул руку, но я отступила, не позволяя коснуться.

— Нет, — вырвалось у меня. Тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип.

Я замотала головой, чувствуя, как слёзы снова жгут глаза. Смотрела на него широко открытыми, полными ужаса глазами.

— Нет. Нет, Лоренцо. Я не могу. Я не... я не могу без него. Пожалуйста... не проси меня об этом.

Слова срывались с губ, не успевая за мыслями. Я пятилась, пока между нами не оказалось несколько метров. Он не преследовал. Стоял, смотрел, и в его глазах была боль. Но я не могла думать о его боли. У меня своей хватало.

— Настя, подумай...

— Я уже подумала, — перебила я, отступая ещё на шаг. — Спасибо. Правда. Но я не поеду.

Я развернулась и пошла прочь, чувствуя его взгляд на своей спине. Он не окликнул меня. Не побежал следом. Просто смотрел, как я ухожу — от него, от его предложения, от этого призрачного шанса на новую жизнь.

                                  *     *     *

Я нашла Дамиана у машины. Он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел в телефон. Когда я подошла, убрал его в карман.

— Наговорилась ? — спросил он.

Я кивнула. Значит он видел, но ничего не сделал.

Мы сели в машину и поехали. Молча. Всю дорогу я смотрела в окно на проплывающие мимо деревья, дома, людей, которые жили своей обычной жизнью, не зная, что у меня только что умерла мама. Дамиан не спрашивал, о чём я говорила с Лоренцо. Не спрашивал, почему я от него отошла. Молчал.

И это молчание было тяжелее любых слов.

* * *

Особняк встретил меня тишиной.На пороге стояла какая-то женщина средних лет, которую я никогда раньше не видела. Она молча кивнула и посторонилась, пропуская меня внутрь. Я мельком подумала, что давно не видела Любовь Григорьевну — ту самую, что вечно командовала служанками и смотрела на меня с таким презрением, будто я была грязью под её ногами. Словно сквозь землю провалилась. Ну и пусть. Туда ей и дорога.

Я не хотела думать о том, куда она делась. Не до этого. Да и всё равно. Какая разница, кто встречает меня в этом доме, если сам дом остаётся тем же — холодным, чужим, равнодушным.

Я прошла в свою комнату, переоделась, села на кровать. И не могла усидеть на месте.

Мысли разрывали голову. Боль от потери смешивалась с чем-то ещё — с обидой на Дамиана за его отстранённость, с раздражением на себя за то, что не смогла принять предложение Лоренцо, с пустотой, которая росла внутри и не заполнялась ничем.

Я встала и пошла искать его.

Коридоры тянулись бесконечно. Я заглянула в кабинет — пусто. В спальню — пусто. В столовую — пусто. Где он? Зачем он мне? Сама не знала. Просто чувствовала, что если не увижу его, если не прикоснусь, не услышу его голос — я рассыплюсь.

И вдруг я услышала голоса.

Один — его, низкий, напряжённый. Второй — женский, мягкий, с лёгкой хрипотцой. Я замерла за углом, не решаясь выйти.

— Долго ты ещё собираешься возиться с этой девочкой? — спросила она. — Твоя игра затянулась, не кажется?

Камила.

Я узнала её голос сразу — тот самый, с аукциона. Тот самый, который шептал ему «помнишь, как нам было хорошо?». Тот самый приторно сладкий, от которого к горлу боль упала тошнота.

— Затянулось дольше, чем я планировал, — ответил Дамиан.

Мир рухнул.

Я прислонилась к стене, чувствуя, как ноги перестают держать. Игра. Он назвал это игрой. Мою любовь, мою боль, мою смерт — всё это игрой, которая затянулась.

— Может, хватит уже? — продолжила Камила. — Мы могли бы начать всё сначала. Ты и я. Как раньше.

— Не сейчас, — ответил Дамиан.

Не сейчас. Не потому что «нет», не потому что «я люблю другую». А потому что «не сейчас». Сейчас у меня умерла мама, и ему неудобно меня бросать. А когда я немного оправлюсь — когда боль утихнет, когда я перестану быть обузой — он это сделает. Он бросит меня. Как игрушку, которая надоела.

Я не стала слушать дальше. Не хотела слышать, как она будет его уговаривать, как он будет отнекиваться, как они будут...

Я побежала.

Не знаю, как оказалась в саду. Ноги сами несли меня между деревьями, по мокрой траве, мимо кустов, которые царапали руки. Я добежала до беседки, упала на колени и обхватила одну из колонн, прижимаясь к холодному дереву.

Слёзы хлынули сами. Я не плакала на похоронах — не могла, не разрешала себе. А теперь рыдала в голос, не стесняясь, не сдерживаясь, не боясь, что кто-то услышит.

Он бросит меня.

Я знала это с самого начала, но запрещала себе думать. Затыкала эту мысль каждый раз, когда она появлялась. Но теперь она вырвалась наружу, и я не могла её затолкать обратно.

Он бросит меня, и я останусь одна. Совсем одна. Без мамы, без него, без дома, без будущего. В этом городе, в этом мире, где каждая мелочь  будет напоминать мне о нём. Где я буду задыхаться от боли, которую никто не сможет унять.

Я подняла голову и посмотрела на небо. Сумерки сгущались, звёзд ещё не было, только эта серая, бесконечная пустота.

Лоренцо предлагал уехать. В Италию. Начать новую жизнь. Я отказала ему, потому что... потому что что? Потому что надеялась? Потому что любила? Потому что верила, что Дамиан изменится?

Глупая.

Он не изменится. Он никогда не изменится. Для него я — игра. Игрушка. Развлечение, которое скоро надоест. Уже надоела ! Он добился чего хотел, когда получил не только тело, но и душу. И теперь видимо стало неинтересно.

Я сидела в беседке, обхватив колонну, и плакала. Часы шли, но я не замечала времени. Темнота сгущалась, становилось холодно, но я не уходила. Я думала.

О том, что здесь меня больше ничего не держит. О том, что если я останусь — я сломаюсь. Окончательно. Бесповоротно. О том, что Лоренцо предлагает мне шанс. Настоящий шанс начать всё заново.

Я поднялась на ноги. Ноги затекли, колени болели от долгого стояния на холодном бетоне, но я не чувствовала боли. Я достала телефон. Пальцы были ледяными, не слушались, но я нашла номер.

Лоренцо оставил его мне тогда, но я им так и не воспользовалась. Чуть что сразу звонила Дамиана.

Я нажала вызов.

Он поднял на втором гудке.

— Настя? — голос его звучал встревоженно, но я не дала ему сказать больше.

— Нам нужно встретиться и поговорить, — сказала я.

Голос был пустым. Обречённым. Но уверенным.

— Хорошо, — ответил он без колебаний. — Я приеду. Куда?

— В книжный. Завтра. В то же время.

— Я буду, — сказал он. — Настя, что случилось?

— Завтра, — повторила я и сбросила вызов.

Я стояла посреди тёмного сада, сжимая телефон в ледяных пальцах, и смотрела на светящееся окно особняка. Там, внутри, был Дамиан. Человек, которого я любила. Человек, который назвал нашу связь игрой.

Я развернулась и пошла к дому. Ноги несли меня туда, где мне предстояло провести ещё одну ночь. Последнюю? Может быть.

Я не знала. Но знала другое: завтра я сделаю выбор. И этот выбор изменит всё !