Ты меня любишь ?

Я бегу.

Выстрелы гремят со всех сторон, закладывают уши, отдаются в висках пульсирующей болью. Крики людей — истошные, полные ужаса — разрывают воздух. Я не вижу лиц, только тени, мелькающие вокруг, только тела, падающие одно за другим.

Впереди лестница. Широкая, мраморная, уходящая куда-то вниз, в темноту. Я не знаю, куда она ведёт, но ноги сами несут меня туда. Вниз. Подальше от этого ада.

Сзади — свист пуль. Они пролетают так близко, что я чувствую, как воздух вибрирует возле уха. Крики становятся громче, переходят в один сплошной вой.

Я бегу. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Дыхание срывается, перехватывает, я хватаю ртом воздух, но его не хватает. Совсем не хватает.

Я спотыкаюсь.

Мир переворачивается, и я лечу вниз, в эту чёрную бездну. Падаю, сбивая колени о мраморные ступени. Боль обжигает, но я не останавливаюсь. Не могу. Сзади шум — такой близкий, такой страшный.

Я оборачиваюсь.

Кровь. Она стекает по лестнице вслед за мной. Огромная, тёмная волна, которая заполняет всё пространство, заливает ступени, подбирается к моим ногам. Она тёплая, липкая, и от неё пахнет железом и смертью.

Я бросаюсь вниз. Бегу, падаю, поднимаюсь снова. Крики людей сзади становятся всё громче, всё отчаяннее. А кровь всё ближе. Она догоняет. Захлёстывает.

Я открываю глаза.

Резкий вдох, от которого лёгкие обжигает холодным воздухом. Сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу. Голова раскалывается — тупая, пульсирующая боль, от которой хочется зажмуриться и не открывать глаза никогда.

Сон. Это был сон.

Я глубоко дышу, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Раз, два, три... Воздух входит в лёгкие рывками, не слушается, не хочет заполнять. Я считаю про себя, заставляя дышать ровнее.

Холодный пот покрывает тело. Футболка — его футболка — прилипла к спине, к груди. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. Меня знобит.

Я не сразу понимаю, где я.

Мысли вязкие, тягучие, как мёд, который медленно растекается в голове, не желая собираться в слова и предложения. Я смотрю на потолок, на тёмные балки, на люстру, которая сейчас не горит, и пытается вспомнить.

Выстрелы. Кровь. Даша. Её глаза. Его руки, прижимающие меня к полу. Его голос: «Не двигайся». Машина. Лес. Комната. Таблетки.

Я сажусь на кровати. Резко, рывком. Хватаю ртом воздух.

— Тише.

Голос раздался справа. Я повернула голову и увидела его.

Дамиан сидел в кресле у кровати. Не спал. Смотрел на меня. В одной руке — бокал с чем-то тёмным, в другой — сигарета.

Тишина. Настоящая, глубокая, живая.

За окном — раннее утро. Пасмурное, серое, без единого луча солнца. Небо затянуто плотными облаками, через которые не пробивается свет. Комната утопает в полумраке, мягком, щадящем глаза.

— Дамиан... — выдохнула я.

Голос хриплый, чужой, незнакомый.Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

— Сколько я спала ?

— Сутки.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как холодный пот липнет к коже. В голове роились вопросы. Сотни вопросов. И я поняла — если не спрошу сейчас, не спрошу никогда. После того, что мы пережили, я имею право знать.

— Дамиан — начала я тихо. — Кто в нас стрелял ?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Я думала, он откажется отвечать. Или скажет, что это не моё дело. Но после паузы, которая длилась целую вечность, он заговорил.

— Люди Громова — сказал он ровно. — Местный мафиози. Лет десять уже пытается меня убрать. Не может простить, что не он здесь главный.

— Громова ?

— Да. Мелкая крыса, которая мечтает стать большим зверем. Вечно подсылает киллеров, устраивает провокации. Хочет получить полную власть в городе.

Я слушала и не верила. Это звучало как сцена из фильма, как что-то ненастоящее. А ведь это была моя жизнь. Моя реальность.

Господи, о чём я думала раньше? Когда просыпалась по утрам, собиралась в школу, переживала из-за контрольных и ссор с одноклассницами — я жила в другом мире. В простом, понятном, где самое страшное — это двойка по математике или что мама ругает за позднее возвращение. А здесь... здесь люди убивают друг друга. Здесь убивают не на экране, а на улицах города, в особняках, в подворотнях. И я теперь часть этого. Я сплю в постели человека, который решает, кому жить, а кому умереть. И чем дольше я здесь, тем больше понимаю: обратной дороги нет. Я уже не смогу вернуться в тот наивный мирок, где зло существует только в телевизоре. Но почему ? Почему тогда никто не остановит этого Громова ? Есть же полиция, есть законы... Неужели нельзя просто прийти и арестовать человека, который годами убивает людей? Или полиция боится? Или... или они с ним заодно? Как вообще  можно жить, если правды нет? Если справедливость ничего не значит?

— А почему... — я запнулась, но заставила себя продолжить. — Почему нельзя просто заявить в полицию? Как можно жить с мыслью, что тебя могут убить в любой момент ?

Дамиан усмехнулся. Коротко, зло.

— Полиция — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Милая, в моём мире так не работает.

— А как работает? — не отступала я.

Он откинулся в кресле, сделал глоток из бокала. Помолчал, собираясь с мыслями. А потом начал говорить. Спокойно, размеренно, будто читал лекцию.

— Есть мафиозная власть, Настя. О ней не пишут в газетах, по телевизору не показывают. Но она существует. У каждой семьи — свои порядки, свои правила. Их соблюдает весь теневой мир. Нарушил — ответишь. Это закон.

— Но полиция...

— Полиция не вмешивается в наши дела — перебил он жёстко. — У них свои тёмные делишки. У нас договор.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет. Он говорил об этом так обыденно, так буднично.

— Поэтому у меня столько охраны — продолжил Дамиан. — Поэтому территория особняка обнесена заборами, камерами, датчиками. Каждую ночь патрули. Каждое утро проверка. Потому что каждый хочет друг друга убить. Останавливает только то, что у некоторых есть общие дела. Громов подсылает киллеров, якобы он тут не при делах. Он никогда не использует своих людей. Только наёмников. Наёмник получил деньги — сделал дело — исчез. Доказательств нет. Формально он правил не нарушал.

— Но это же подло! — вырвалось у меня. — Как можно так жить?

Дамиан усмехнулся.

— Это не подлость, маленькая. Это бизнес. Война. У каждой войны свои правила.

— А почему ты не можешь сделать то же самое? — спросила я. — Нанять кого-то и... убрать его?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Могу — сказал он спокойно. — Но Громов — мелкая сошка. Пешка. Мне нужен тот, кто двигает фигуры.

Я непонимающе моргнула.

— В последнее время в нашем кругу творится что-то странное — продолжил Дамиан, и голос его стал ниже, жёстче. — Слишком много убийств. По поводу и без. Массовые разборки, теракты, беспредел. В нашем кругу завелся предатель. Кто-то из своих. Кто-то, кто сливает информацию, стравливает семьи, подставляет людей. Из-за него гибнут мои люди.

Я закрыла глаза и уткнулась лбом в колени, пытаясь переварить всё, что услышала.

Господи. Всё это время я жила в каком-то пузыре. Думала, что самое страшное в моей жизни — это его жестокость, его приказы, его холодность. А оказывается, за этими стенами творится такое... Такое, что даже представить страшно. Войны, предательства, смерти. Люди гибнут каждый день, и для кого-то это просто рабочие моменты. Для него — рабочие моменты.

Теперь моя жизнь точно поделилась — на до и после. Ведь если бы не его реакция вчера... если бы не его опыт... я бы сейчас не сидела здесь. Я бы лежала там, на холодном полу, с дырой во лбу. Как Даша.

Перед глазами снова встало её лицо — искажённое, залитое кровью, с мёртвыми глазами, которые смотрели прямо в меня. Я вздрогнула, сжалась сильнее.

Боже Даша... Она могла бы жить. Если бы рядом оказался кто-то, кто прикрыл бы её, кто дёрнул бы вниз, кто защитил. Но рядом никого не было. А Михаилу было плевать. Он не любил её. Она была для него просто вещью. Удобной вещью, которую купили, используют, а когда надоест — выбросят. Она сама сказала: «Трахает, потом избивает». Пять лет ада. И никто не пришёл на помощь.

А Дамиан? Он же защитил меня. Рванул на пол, прикрыл собой, стрелял, пока я лежала трясясь от страха. Значит, ему не всё равно? Значит, я для него не просто вещь?

Но тут же в голову вползли слова Даши. Они впивались в память, как занозы, как осколки стекла, которые не вытащить.

«Он гораздо жёстче, чем Михаил».«На каждое мероприятие он приходит с новой девушкой».«Он любит ломать».«Её нашли в её же квартире».

Десять минут разговора. Всего десять минут — и вся моя хрупкая уверенность рассыпалась в прах. Я снова чувствовала себя маленькой, никчёмной, временной. Очередной игрушкой, которой скоро наиграются и выбросят.

Но почему тогда он не выбросил меня вчера? Почему нёс на руках, почему раздевал, почему гладил по спине, пока я засыпала? Зачем ему всё это, если я просто игрушка?

Мысли путались, разрывали голову на части. С одной стороны — его поступки. С другой — слова мёртвой женщины, которая уже никогда не соврёт.

А если это правда? Если всё, что она говорила — правда? Если он и правда такой? Тогда почему я до сих пор здесь? Почему не боюсь его так, как боялась бы любого другого? Почему, глядя на него, я чувствую не ужас, а что-то другое? Что-то тёплое, щемящее, от чего сердце сжимается?

Я подняла голову и посмотрела на Дамиана. Он сидел в кресле — спокойный, непроницаемый, как скала. Ждал. Смотрел на меня своими чёрными глазами, в которых невозможно было прочитать ни одной мысли. А мои он читал с лёгкостью...

— Дамиан — голос дрогнул, сорвался. Но я заставила себя продолжать. — Я должна спросить. Про Дашу. Про то, что она мне сказала. Я не могу это выносить.

Он молчал. Но я видела — слушает. Внимательно, напряжённо.

— Даша... она говорила про тебя. — Голос дрожал, но я заставила себя продолжать, глядя в его непроницаемое лицо. — Про других девушек. Что ты убивал их. Что ты очень жестоко обращаешься, когда надоедают. Что я для тебя просто... очередная, с которой ты поступишь так же.

Меня всю трясло, слова путались и не связывались между собой, но он понял. Он молчал. Смотрел на меня своими чёрными глазами, и в них невозможно было ничего прочитать.

— Дамиан, скажи мне, что это неправда — почти взмолилась я. — Я не верю. Ты не стал бы убивать просто так, да? Не стал бы...

— А твоя подружка много знает — перебил он. Голос ровный, спокойный, но в нём чувствовалась сталь. — Я не ангел, Настя. Никогда им не был. И никому ничего не обещал. Никогда не клялся в верности — я ложь не люблю, поэтому и не обещаю.

Он сделал паузу, и я замерла, боясь дышать.

— Что касается убийств... — он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Я не убиваю невинных просто так. На это всегда есть причина. И, как ты понимаешь, она была.

Слова падали в тишину, тяжёлые, как камни. В груди закололо сильнее. Я сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не разреветься.

— А Камила? — выдохнула я. — Ты был с ней близок? Ты спал с ней?

В его глазах мелькнуло что-то. Не раздражение. Не злость. Что-то другое — тёмное, опасное, что заставило моё сердце пропустить удар.

— Спал — ответил он коротко. — И не раз.

Мир покачнулся. Я ждала чего угодно — оправданий, объяснений, но не этого спокойного признания.

— И ты теперь... снова? — голос сорвался в хрип. — Будешь с ней?

Он отбросил погасшую сигарету в пепельницу. Медленно поднялся с кресла, подошёл к кровати и сел на край — почти вплотную ко мне. Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как дрожат губы, как сердце колотится где-то в горле.

— А ты ревнуешь ? — спросил он. В его голосе проскользнула знакомая усмешка, но глаза оставались серьёзными.

Я зажмурилась на секунду, а потом открыла глаза и выпалила

— Да! Ревную. Потому что я люблю тебя!

Слова вырвались сами, и теперь их было не остановить. Я говорила, и слёзы текли по щекам, но мне было всё равно.

— Ты можешь в любой момент пойти и переспать с любой, кем захочешь. А я не могу даже посмотреть ни на кого, кроме тебя. Потому что люблю. После всего, что мне рассказала Даша, после того, что я узнала от тебя сегодня, я думала — мне станет страшно. Я возненавижу тебя. Или просто перестану чувствовать. Но нет. Мне плевать на всё. На всё, кроме тебя.

Я перевела дыхание и продолжила, уже не в силах остановиться.

— Я помню, как в первый раз ты взял меня против моей воли. И не один раз. Ты брал то, что хотел, насильно. Унижал, бил, оскорблял, наказывал. И после всего этого я должна была возненавидеть тебя. Всей душой ненавидеть. Но я влюбилась. Минутная нежность перекрыла часы боли. И я ничего не могу с этим сделать. А теперь и не хочу.

Он слушал молча, не перебивая. Я говорила долго, выплёскивая всё, что копилось месяцами. Слёзы текли, но мне становилось легче. С каждой фразой, с каждым словом.

— Мне больно от твоих слов, — прошептала я, и голос дрожал, но я больше не пыталась это скрыть. — Я знаю, что ты ничего мне не обещал. Ты никогда не говорил, что будет легко, что ты станешь другим, что я для тебя что-то значу. Ты просто... брал. Всегда брал то, что хотел. А я отдавала. Сначала от страха, потом от отчаяния, а теперь... теперь добровольно. Но это не значит, что я перестала чувствовать боль. Я её чувствую. И это чувство стало для меня привычным.

Я всхлипнула, но заставила себя продолжать. К горлу подкатил ком, но я продолжила.

— Я привыкла просыпаться по ночам от того, что внутри всё сжимается при мысли о тебе. Привыкла засыпать с вопросом, увижу ли тебя завтра, и если да — каким ты будешь? Тем, кто прижмёт к себе и прошепчет что-то тёплое? Или тем, от чьего взгляда хочется провалиться сквозь землю? Я привыкла к этой постоянной дрожи внутри, к этому ожиданию — удара или ласки. И знаешь, что самое страшное? Я перестала различать их границу. Потому что иногда твоя грубость отзывается во мне слаще, чем нежность любого другого человека. Это неправильно. Я знаю, что это неправильно. Но я ничего не могу с собой поделать.

Я замолчала, выдохнув. Стало пусто и легко — будто гнойник прорвался.

Дамиан смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Всё высказала ? — спросил он.

Я кивнула. Почему-то теперь смотреть ему в глаза было страшно. Я не думала о том, как он отреагирует. Слова просто вырвались.

Он протянул руку и притянул меня к себе. Я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Его пальцы скользнули по моим волосам, и от этого простого жеста сердце сжалось.

— Дамиан... — прошептала я, поднимая голову и касаясь его лица. Он не отстранился. — Я должна спросить. Я должна знать.

— Спрашивай — голос низкий, ровный.

Я сделала вдох. Самый глубокий в жизни.

— Ты любишь меня?

Тишина. Густая, тягучая, как смола. Он смотрел на меня — и молчал. Секунды растягивались в вечность. Моё сердце разрывалось от этого молчания.

— Я не умею любить, Настя — наконец сказал он. Голос был хриплым, чужим. — У меня нет сердца. Я не буду врать и говорить, что могу стать другим. Не могу. И не хочу. Я такой, какой есть. И если ты хочешь быть со мной — принимай это. Без надежды, что я исправлюсь, стану нежным, научусь говорить красивые слова.

Я замотала головой, сжимая его руку. Посмотрела в его чёрные глаза и сказала твёрдо.

— Нет. Ты просто боишься признать это.

Он дёрнул бровью, но промолчал.

— Ты боишься, Дамиан. Признай. Ты боишься полюбить, потому что никогда не делал этого раньше. Ты боишься, что это сделает тебя слабым. Но это не так.

— Настя... — начал он, но я не дала перебить.

— Это делает тебя живым! — выпалила я. — Ты живой. У тебя есть сердце. Оно бьётся. Я слышала его сегодня, когда ты прижимал меня к своей груди. Оно бьётся. Я знаю.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом усмехнулся — той самой, привычной усмешкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.

— Тогда научи меня. — сказал он.

В его голосе не было нежности. Только вызов. Только тёмный, голодный блеск в глазах.

Я не стала ждать. Сама, впервые в жизни, прижалась к его губам. Неумело, робко, но сама. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит.

Он не отстранился. Его рука впуталась в мои волосы, отвечая на поцелуй. А потом — как всегда — перехватил инициативу. Поцелуй стал привычным: грубым, страстным, откровенным, выбивающим воздух из лёгких.

Мы оторвались друг от друга только когда закончился воздух. Я дышала часто-часто, уткнувшись носом ему в шею, чувствуя, как бешено колотится сердце. В голове было пусто и легко, будто весь тот ужас, что копился внутри, вышел вместе со слезами.

— Мне хорошо — прошептала я куда-то в его кожу, сама не зная, зачем говорю это в слух — Прямо сейчас... мне спокойно. Я и забыла, каково это — чувствовать.

Я прижалась теснее, вдыхая его запах, чувствуя тепло его тела. В голове было пусто и тихо — впервые за последние сутки. Ни выстрелов, ни криков.  Только он. Только его руки, его дыхание, его стук сердца под моей щекой.

Он не ответил. Но рука на моей спине замерла на секунду, а потом продолжила гладить — медленно, успокаивающе.

Я подняла голову, посмотрела в его лицо. Оно было таким близким. Таким... моим? Я не знала, имею ли право так думать. Но сейчас, в этот момент, мне хотелось верить.

— Я так тебя люблю — выдохнула я. — Ты даже не представляешь, как сильно.

Он улыбнулся. Той самой — тёплой улыбкой от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Рано радуешься, маленькая, — сказал он, и в голосе проскользнуло что-то, отчего мурашки побежали по коже. — Ученик из меня так себе. Буду отбиваться, огрызаться и делать всё по-своему. Так что готовься. Легко не будет.

Я прижалась к нему сильнее, пряча улыбку в его плече.

— Я никуда не тороплюсь — прошептала я.

Он ничего не ответил. Только притянул меня ближе и уткнулся носом в мои волосы. Мы сидели так в тишине, и мне казалось — время остановилось.

Я закрыла глаза.

Я услышала смешок со стороны Дамиана.

Смеётся? Он надо мной смеётся?

Я тут, можно сказать, душу открываю, обещаю научить его чему-то новому, а он... смеётся?

— Ты что, во мне сомневаешься? — я посмотрела на него, прищурившись.

Он лишь рассмеялся в ответ. Низко, грудным смехом, от которого у меня по коже пробежали мурашки, но я не собиралась сдаваться.

— Ты что, меня всерьёз не воспринимаешь? — надула губки, стараясь выглядеть обиженной, хотя на самом деле этот его смех почему-то грел изнутри. — Я правда научу, даже если будешь огрызаться и всё делать по-своему.

Но мои слова, кажется, только сильнее его забавляли. На лице появилась та самая фирменная ухмылка — хищная, насмешливая, от которой я всегда начинала сомневаться в себе.

— Вот ты... — я легонько, почти по-детски, ударила его кулачком по плечу. Хотела показать, что я серьёзно, что я не отступлю.

Но в следующую секунду его рука метнулась и перехватила моё запястье.

Сильно. Жёстко. До хруста.

Внутри всё мгновенно похолодело. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Боже. Что я творю? Кто меня за язык тянул? Он же Дамиан. Он не терпит, когда к нему прикасаются без разрешения. Особенно так — по-свойски, по-детски...

Я медленно подняла на него глаза, готовясь увидеть гнев, раздражение, холодную сталь.

И встретилась с хмурым взглядом.

Всё. Конец. Сейчас будет буря. Меня бросило в жар, потом в ледяной холод. Губы сами зашевелились, пытаясь выдать хоть какие-то слова оправдания:

— Дамиан, я... я не хотела... я просто...

Но договорить я не успела. Потому что на его лице вдруг появилась та самая насмехающаяся улыбка. Не злая. Играющая.

— Как же ты собираешься меня учить, если немеешь от одного взгляда? — спросил он, и голос его звучал низко, с хрипотцой. — Мой котёнок решил поиграть со мной?

Его рука, всё ещё сжимавшая моё запястье, вдруг расслабилась. Теперь он держал его почти нежно — аккуратно, будто боялся сделать больно.

— Как я могу в тебе сомневаться? — добавил он тише. — Мне даже интересно стало.

Я смотрела на него и не понимала. Он говорит серьёзно? Или просто играет? Наверное, играет. Он всегда играет. По своим правилам. А я для него — просто забавный котёнок, который пытается показать характер.

Волна стыда накрыла с головой.

Я опустила глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает противный ком. В глазах защипало. Только не плакать. Только не сейчас. Я не должна плакать из-за каждой мелочи, не должна показывать ему, как мне больно. Надоело. Правда надоело быть плаксой.

Я часто заморгала, пытаясь согнать предательскую влагу, но одна слеза всё-така скользнула по щеке.

Его пальцы коснулись моего подбородка, приподнимая лицо.

— Эй, ты чего? — голос стал другим. Не насмешливым. Внимательным.

Я попыталась отвернуться, но он не дал. И в этот момент вторая слеза предательски покатилась вниз.

Он стёр её большим пальцем. Мягко. Почти нежно.

— Чего носик повесила? — в его голосе снова появилась знакомая усмешка. — А говорила так уверенно. А теперь плачешь, прямо как ребёнок.

— Я не ребёнок — ответила я, запинаясь, и сама разозлилась на то, как жалко прозвучал мой голос.

— Да? А ведёшь себя именно так.

Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела на него хмуро, пытаясь собрать остатки достоинства:

— Я не ребёнок. Просто...

И замолчала. А что я могу сказать? Что он меня обидел? Но он ничего обидного не говорил. Это я сама расплакалась от переизбытка эмоций и собственных дурацких догадок.

Боже. Я и правда веду себя как ребёнок.

— Только ребёнок будет так яростно доказывать обратное — усмехнулся он.

— Я не... — начала я и тут же запнулась. Ну и не буду ничего доказывать.

— Умничка — он довольно улыбнулся. — Правильно, слушайся старших.

Он специально? Издевается?

— А я тебя и не слушала, — выпалила я, сама не ожидая от себя такой дерзости.

И услышала смешок. Низкий, грудной, вибрирующий.

— Не слушала значит? — он склонил голову набок, и в глазах заплясали чёртики. — Плохая девочка.

В следующую секунду я уже лежала на спине, а он нависал надо мной, прижимая к кровати весом своего тела.

— А знаешь, что делают с плохими девочками? — прошептал он.

Я смотрела в его глаза, не в силах вымолвить ни слова. Сердце колотилось где-то в горле. Его рука медленно накрыла мою шею, пальцы чуть сжались — не больно, но ощутимо.

— Наказывают, — выдохнул он мне прямо в губы.

По телу пробежала дрожь. Не от страха — от этого его голоса, от этой близости, от того, как его губы застыли в миллиметре от моих.

Я ждала. Хотела, чтобы он поцеловал меня. Сама потянулась к нему, но он перехватил мои запястья одной рукой и прижал их над головой.

— Дамиан... — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё горит.

Он улыбнулся. Довольно. Хищно.

— Что такое, моя хорошая? Я ведь даже ещё не начинал наказывать, а ты уже просишь.

Издевается. Он специально изводит меня. Хочет, чтобы я умоляла.

И ведь знает, что я сдамся. Что не выдержу этой пытки — его губ в миллиметре от моих, его дыхания на коже, его тела, прижимающего меня к кровати. Он чувствует, как я дрожу под ним, как сбивается моё дыхание, как каждым нервом тянусь к нему. И наслаждается этим. Моей беспомощностью. Моим желанием. Мной.

Это так унизительно. И так... сладко. Потому что в этой его жестокой игре есть что-то, от чего внутри всё переворачивается. Он не просто берёт — он заставляет хотеть. Выбивает почву из-под ног.

А потом его губы накрыли мои.

Резко. Грубо. Жадно. Именно так, как я и ждала — как он умеет. Язык ворвался в мой рот, не спрашивая разрешения. Губы кусали до крови, заставляя вздрагивать от каждого укуса и одновременно таять от наслаждения. Голова закружилась, мысли разбежались, остался только он. Только его вкус, его запах, его жёсткая, собственническая ласка.

Я почувствовала, как хватка на моих запястьях ослабла — его пальцы разжались, оставляя на коже ощущение пустоты. Но расслабиться не дали. Что-то прохладное и мягкое скользнуло по запястьям, обвивая их, прижимая к кровати.

Лента. Шёлковая, судя по тому, как невесомо она касалась кожи.

Я дёрнулась инстинктивно, проверяя — и поняла, что не могу пошевелить руками. Затянуто крепко, но не больно. Достаточно, чтобы я чувствовала каждый миллиметр этой ткани на коже. Достаточно, чтобы помнила — я в его власти.

От этого осознания по телу пробежала дрожь. Не страх — нет. Что-то другое. Горячее, тягучее, разливающееся где-то глубоко внутри.

Я дёрнула запястьями ещё раз — просто чтобы почувствовать, как лента впивается в кожу, как натягивается, но не поддаётся. Бесполезно. Я поймана. Связана.

Я прикусила губу, пытаясь успокоиться, но дрожь не проходила — наоборот, разбегалась по телу горячими волнами, концентрируясь где-то внизу живота. Распахнув глаза, посмотрела на него с непониманием и тенью страха.

Но он не дал мне заговорить. Наклонился — медленно, опасно, заставляя сердце биться где-то в горле. Я чувствовала его дыхание на своей коже раньше, чем он коснулся. Горячее, прерывистое, такое близкое.

Его губы коснулись моего виска. Едва-едва, почти невесомо, но от этого прикосновения по позвоночнику пробежал электрический разряд. Потом щеки — долгое, тягучее скольжение, от которого перехватило дыхание. Уголка губ — самое опасное место, заставившее меня инстинктивно потянуться за поцелуем, но он не дал, замер в миллиметре.

— Тише, моя хорошая, — прошептал он, и его голос — низкий, хриплый, обволакивающий — проник прямо в кровь. — Не бойся.

Его рука легла на мою щёку — тяжёлая, горячая, такая контрастная с прохладным шёлком на запястьях. Большой палец провёл по скуле, спустился к подбородку, чуть надавил, заставляя приоткрыть губы.

— Ты веришь мне?

Я смотрела в его глаза — чёрные, глубокие, бездонные — и тонула в них. Страх не исчез совсем, он трансформировался во что-то другое, острое, сладкое, от чего сжималось всё внутри. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но я кивнула.

Почему-то я правда верила. Знала, что он не сделает ничего плохого. Не по-настоящему плохого. Он может сделать больно, может заставить страдать, но только так, как нужно мне. Как нужно нам. Это знание жило где-то в самой глубине, сильнее любого страха.

Моё тело расслабилось — не до конца, но достаточно, чтобы перестать дрожать. Доверие разливалось по венам тёплым мёдом, смешиваясь с возбуждением, создавая коктейль, от которого кружилась голова.

Он почувствовал это — я видела по тому, как дрогнули уголки его губ. Довольный хищник, получивший подтверждение своей власти.

— Умница, — выдохнул он мне в губы и накрыл их поцелуем.

Его губы снова накрыли мои, а руки начали медленное путешествие по моему телу. Я чувствовала каждое прикосновение его пальцев — от ключиц вниз, по рёбрам, по животу, оставляя за собой дорожку из мурашек и предвкушения.

Одно резкое движение — и футболка разлетелась надвое с противным треском ткани. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, и я вздохнула, но он тут же заполнил этот вздох своим языком, врываясь в мой рот, заглушая любой звук, кроме тихого стона, застрявшего где-то в горле.

Его ладонь накрыла мою грудь — небольшую, но сейчас, под его пальцами, ставшую невероятно чувствительной. Каждое прикосновение отдавалось электричеством где-то внизу живота. Пальцы нашли сосок — уже затвердевший от возбуждения, от предвкушения — и сжали. Резко. Требовательно. Я выгнулась дугой, прижимаясь к его руке, и из груди вырвался стон — громкий, откровенный, неконтролируемый.

Он оттянул сосок, покрутил между пальцами, и я задохнулась от ощущений — острая сладкая боль смешалась с наслаждением, разливаясь по телу горячими волнами. Внизу живота завязывался тугой, пульсирующий узел, требуя разрядки, требуя большего.

Он играл с моими сосками, поочерёдно, доводя до исступления. Сжимал, тянул, гладил — и каждое движение отзывалось влажным жаром между ног. Я извивалась под ним, тёрлась бёдрами о простыни, пытаясь найти хоть какое-то облегчение этому сладкому давлению. Но руки были связаны — я не могла даже обнять его, не могла притянуть ближе, не могла ничего, только принимать то, что он даёт.

И это сводило с ума.

Я закусила губу, пытаясь сдержать очередной стон, но когда его пальцы сжали оба соска одновременно, из горла вырвался протяжный, почти жалобный всхлип. Мои бёдра дёрнулись, приподнимаясь с кровати, ища его, ища чего угодно, лишь бы заполнить эту пульсирующую пустоту внутри.

И тут он резко перевернул меня на живот.

Я не успела даже вдохнуть — мир перевернулся, и вот я уже лежу лицом в подушку, прижатая щекой к прохладной ткани. Руки всё ещё связаны, и от этого беспомощного положения по телу пробежала новая волна дрожи.

Я охнула, когда почувствовала, как его пальцы вцепились в кружево трусиков. Одно резкое движение — ткань жалобно затрещала и разлетелась в стороны, оставляя меня полностью обнажённой. Воздух коснулся кожи там, где ещё секунду назад было прикрыто, и я вздрогнула от этого контраста — прохлада комнаты и жар, исходящий от меня самой.

Кожа горела в предвкушении. Каждый нерв был обнажён, каждая клетка кричала от напряжения. Я не знала, что будет дальше, и от этого незнания внутри всё сжималось в тугой, сладкий узел.

Шлепок.

Резкая боль обожгла левое бедро. Звук удара разнёсся по комнате, и я вскрикнула — больше от неожиданности, чем от боли. Горячая волна разлилась по коже, оставляя после себя пульсирующее тепло.

— Дамиан, что...

— Я же говорил, что плохих девочек наказывают, — перебил он, и голос его звучал низко, с той тёмной хрипотцой, от которой внутри всё переворачивалось.

Новый шлепок — по правому бедру. Симметрично. Тщательно.

Я снова вскрикнула, вцепившись пальцами друг в друга— единственное, что я могла сделать связанными руками. Боль была острой, но короткой, и сразу после неё приходило странное, тягучее тепло, разливающееся по коже.

Шлепок. Ещё. И ещё.

Он не бил в полную силу — я понимала это. Но каждый удар оставлял после себя жгучий след, заставляя моё тело дёргаться, выгибаться, искать спасения, которого не было. Я закусила губу, пытаясь сдержать стоны, но они всё равно вырывались — тихие, жалобные, перемешанные со всхлипами.

Всё тело горело. От желания, которое никуда не делось, а только спрессовалось внутри в тугой комок. От стыда — потому что я лежала перед ним голая, связанная, и позволяла себя шлёпать. От этих ударов, которые почему-то не отталкивали, а заводили ещё сильнее.

Шлепок. Левую ягодицу обожгло новой волной боли.

Шлепок. Правая ответила тем же.

Я сбилась со счёта после двадцатого. Кажется, было больше. Гораздо больше. Кожа горела огнём — я чувствовала, как она пульсирует, как наливается жаром там, куда приходилась его ладонь. Каждый новый удар отдавался эхом где-то глубоко внутри, заставляя мышцы сжиматься в сладкой судороге.

Очередной шлепок пришёлся особенно сильно — я вскрикнула громче, выгнулась, и в этот момент почувствовала, как влага выступила между ног. Тело предало меня окончательно.

— Чёрт... — выдохнула я в подушку, не в силах больше сдерживать слёзы — не от боли, от этого накрывающего с головой возбуждения, с которым не могла справиться.

А он всё продолжал. Методично. Неумолимо. Изнасиловал мою кожу своими шлепками, превращая наказание в изощрённую пытку удовольствием.

Его ладонь легла на горящее бедро — медленно, осторожно, поглаживая воспалённую кожу. От этого прикосновения по телу пробежала новая дрожь, но уже другая — не от боли, от этой внезапной, обжигающей нежности после жестокости.

Я выдохнула. Длинно, прерывисто, с облегчением.

А потом его пальцы скользнули между ног.

Без предупреждения. Просто оказались там — там, где всё горело и пульсировало, где влажность выдавала меня с головой. Они коснулись самого сокровенного места, и я застонала в голос.

Протяжно. Откровенно. Не в силах сдержать этот звук, рвущийся из самой глубины. Мои бёдра дёрнулись, подаваясь навстречу его руке, ища большего, хотя разум кричал, что надо бы постесняться.

— Милая моя, — его голос звучал хрипло, довольно, с той тёмной, собственнической интонацией, от которой внутри всё переворачивалось. — Тебя так возбудило то, что я тебя отшлёпал?

Он провёл пальцами по влажным складкам — медленно, изучающе, заставляя меня закусить губу до крови, чтобы не застонать снова. Но стон всё равно вырвался — тихий, жалобный, полный такого откровенного желания, что должно быть стыдно.

Я уткнулась лицом в подушку, пряча пылающие щёки. Боже, как стыдно. Как невыносимо, жгуче стыдно. Но тело не обманешь — оно откликалось на каждое его прикосновение, на каждый звук его голоса, на каждое движение его пальцев, которые сейчас медленно, мучительно медленно исследовали мою самую чувствительную точку.

— Я... я не знаю, почему... — прошептала я в подушку, и голос звучал глухо, сдавленно. — Мне стыдно...

Он наклонился ниже. Я почувствовала, как его дыхание обожгло ухо, как его рука убрала волосы с моего лица, открывая мокрую щёку.

— Я уже говорил тебе, — прошептал он, и его губы почти касались моей кожи. — Это нормально. Твоё тело знает, что оно моё. Оно отзывается на меня. Так было, есть и будет всегда.

Его пальцы в этот момент чуть надавили, и я всхлипнула, выгибаясь.

— Даже если ты не будешь этого хотеть, — закончил он, вжимая эти слова прямо в мой пульсирующий центр.

А потом он поцеловал меня в висок. Неожиданно нежно. Так, что контраст между его пальцами там и губами здесь заставил сердце пропустить удар.

Но мне было мало. Я хотела большего. Гораздо большего.

— Дамиан... — простонала я, и в этом стоне было всё — и мольба, и отчаяние, и дикое, животное желание, которое разрывало меня изнутри.

— М? — он сделал вид, что не понимает. Издевался.

— Дамиан, пожалуйста...

Я чувствовала, как он улыбается. Эту его самодовольную, хищную улыбку, от которой по телу разливался жидкий огонь. Одним движением он перевернул меня на спину, снова навис сверху, прижимая к кровати весом своего тела.

Я оказалась в ловушке его рук, его груди, его запаха. Мои запястья всё ещё были связаны, но теперь я хотя бы видела его лицо. Его чёрные глаза, в которых плескалось что-то тёмное, голодное, завораживающее.

— Что пожалуйста ? — спросил он, и голос его звучал низко, с хрипотцой, от которой мурашки бежали по коже. — Скажи. Я хочу услышать.

Я тяжело дышала, глядя в его глаза. Грудь вздымалась, касаясь его груди при каждом вдохе. Между ног пульсировало так сильно, что казалось, он должен это чувствовать. Должен видеть, как сильно я его хочу.

Решилась.

— Я хочу тебя, Дамиан.

— Громче, моя хорошая.

Он провёл пальцем по моей скуле, спустился к шее, к ключице, оставляя за собой дорожку из мурашек. Я выгнулась, подаваясь навстречу его руке, и закусила губу, чтобы не застонать снова.

— Я хочу тебя! — выкрикнула я, уже не стесняясь, не думая, не сдерживаясь. Голос сорвался на крик, полный такого откровенного желания, что должно быть стыдно. Но стыда не было. Было только это — он, и моя потребность в нём, и пульсирующая пустота внутри, которую мог заполнить только он.

— Пожалуйста... — прошептала я одними губами, чувствуя, как по щекам текут слёзы — не от боли, от этого накрывающего с головой напряжения. — Я не могу больше... Дамиан, пожалуйста...

Моё тело выгибалось само, бёдра приподнимались, ища его, моля о нём. Я тёрлась о него, о его бёдра, о его член, который чувствовала даже сквозь ткань брюк, и это было мучительно — чувствовать так близко и не иметь возможности получить.

Я вся горела. Каждая клетка кричала от желания. Я была мокрой, готовой, открытой для него. Только для него.

И он видел это. Видел каждую мою дрожь, каждое движение, каждый отчаянный взгляд. И наслаждался этим. Моей беспомощностью. Моим желанием. Мной.

Я извивалась под ним, как могла, умоляя взглядом, телом, каждым миллиметром своей кожи. Из горла вырывались тихие, жалобные звуки — не слова, просто всхлипы, полные такого откровенного желания, что должно быть стыдно. Но стыда не было. Была только потребность. Только он.

И он сдался.

Быстро, резко избавился от одежды — я слышала звук расстёгиваемой молнии, шорох ткани, и от каждого звука внутри всё сжималось в предвкушении. А потом он снова навис надо мной — горячий, тяжёлый, такой близкий.

— Дамиан... только... — я запнулась, не решаясь договорить. Слова застряли где-то в горле, перекрытые дыханием и этим пульсирующим желанием.

— Говори.

Я посмотрела на него робко, из-под ресниц. В его глазах — тьма и ожидание. Я сглотнула и почти неслышно произнесла

— Можешь, пожалуйста... не быть грубым сразу?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной насмешки. Что-то другое мелькнуло в его взгляде — то ли удивление, то ли... я не знала.

— И в чём смысл наказания, если ты будешь получать удовольствие ? — спросил он, но в голосе не было жёсткости. Скорее... вопрос. Настоящий вопрос.

Я отвернулась. Конечно. Чего я ждала ? Он всегда берёт жёстко, грубо, по-своему. Он Дамиан. Он не умеет по-другому. Я знала это. Я приняла это.

— Прости — прошептала покорно, чувствуя, как сжимается сердце. — Ты прав. Я не должна была...

Я закрыла глаза, готовясь к привычной боли. Всё тело напряглось в ожидании — резкого толчка, разрывающей вспышки, после которой придётся терпеть, ждать, пока пройдёт. Ничего. Я справлюсь. Я всегда справлялась.

Но вместо резкого толчка я почувствовала, как он медленно, осторожно входит.

Я распахнула глаза.

Он смотрел на меня — внимательно, изучающе. В моём взгляде, наверное, читался немой вопрос: «Почему?» Почему он послушал? Почему не сделал больно? Почему сейчас всё иначе?

Но он ничего не ответил. Просто дал мне время привыкнуть, замерев внутри меня. Я чувствовала, как пульсирует каждая клетка там, где мы соединились. Чувствовала, как он наполняет меня — медленно, полностью, до самого основания. Как моё тело расслабляется, принимая его, обволакивая, приглашая глубже.

А потом он наклонился и поцеловал.

Этот поцелуй был не таким, как всегда. Не грубым, не требовательным. В нём было что-то другое — нежность? Я не знала. Но от него по телу разлилось такое тепло, что на глазах выступили слёзы.

Его движения были плавными, осторожными. Он входил и выходил медленно, давая мне прочувствовать каждое мгновение, каждое движение, каждую точку соприкосновения. Даже когда темп начал ускоряться, он не срывался в привычную жёсткость — просто двигался быстрее, но всё так же бережно.

Из моей груди вырывались стоны — уже не жалобные, а полные наслаждения. Тело выгибалось навстречу, принимая его глубже, желая большего. Я чувствовала, как нарастает внутри это сладкое, тягучее напряжение, как пульсирует в такт его движениям.

Его губы опустились на шею — горячие, влажные, оставляющие за собой дорожку из мурашек. Он целовал ключицу, покусывал, зализывал, и каждое прикосновение отдавалось сладкой судорогой где-то глубоко внутри. Потом его рот нашёл грудь — он взял сосок в рот, и я задохнулась от ощущений. Язык дразнил, кружил, а потом зубы сжались — прикусил, и наслаждение смешалось с острой, сладкой болью.

Я закричала. В голос, не сдерживаясь.

Этот коктейль ощущений утопил меня полностью. Остались только мы, только его движения, только его губы на моём теле, только этот нарастающий внутри ураган. Я чувствовала, как близко, как ещё немного — и я разобьюсь на миллион осколков.

— Дамиан... — простонала я жалобно, выгибаясь под ним. — Пожалуйста, развяжи меня... Я хочу прикоснуться к тебе. Я хочу чувствовать тебя. Всего тебя.

Голос сорвался на всхлип — от напряжения, от близости разрядки, от этого дикого желания обнять его, вцепиться, не отпускать.

Он не стал спорить. Оторвался от моих губ на секунду — всего на секунду, но этого хватило, чтобы я задохнулась от потери. Одной рукой он потянулся к моим запястьям, освобождая их от шёлковой ленты, и я наконец могла пошевелить онемевшими пальцами.

А потом его губы снова впились в мои — жадно, требовательно, будто эти несколько секунд без меня были вечностью.

Я обняла его. Вцепилась так, будто он мог исчезнуть. Одной рукой впуталась в его волосы. Второй обвила его шею, притягивая ближе. Так близко, как только возможно. Чтобы ни миллиметра между нами не осталось.

Я чувствовала каждое движение его мышц под своей рукой, каждый толчок, каждое дыхание, которое теперь смешивалось с моим. Я гладила его спину, плечи, зарывалась пальцами в волосы, и от каждого прикосновения внутри разгоралось что-то огромное, тёплое, всепоглощающее.

— Я люблю тебя, — прошептала я ему в губы.

Не громко. Почти беззвучно. Но вложила в эти слова всё — всю боль, всю нежность, весь страх потерять, всю благодарность за то, что он сейчас здесь, со мной, такой.

Он замер на секунду. Всего на секунду. А потом выдохнул мне в рот:

— Моя милая девочка.

И эти три слова ударили сильнее любого признания. Потому что в них было всё. Всё, что он мог дать. Всё, что умел. Всё, что чувствовал.

Тело начало содрогаться — волна за волной, разбивая меня на миллион осколков счастья. Я кончила с криком, выгнувшись, вцепившись в него, утопая в этом ослепительном, всепоглощающем взрыве. Мир исчез. Остались только мы. Только его руки на мне, его губы, его дыхание.

Через мгновение он последовал за мной. Глухое, протяжное рычание вырвался из его груди, и он уткнулся лицом мне в шею.

Я лежала, тяжело дыша, чувствуя, как по телу разливается тепло, как каждая клетка наполняется чем-то тягучим, сладким, бесконечно правильным. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но уже не от бешеного ритма — от этого ощущения покоя, которое разливалось по венам.

Он притянул меня к себе, и я послушно прильнула, утыкаясь носом куда-то ему в ключицу, вдыхая его запах. Рука легла на мои волосы, погладила, успокаивая последнюю дрожь.

А потом он поцеловал меня в лоб.

Нежно. Почти благоговейно. Так, что сердце пропустило удар.

Его пальцы убрали с моего лица влажные от пота и слёз пряди, заправили за ухо. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом — долгим, изучающим, тёмным. В нём было что-то, чего я не могла прочитать. Что-то тяжёлое. Что-то, от чего внутри снова всё сжалось.

А потом он усмехнулся.

Знакомо. Криво. С той самой хищной, насмешливой интонацией, от которой я никогда не знала, чего ждать.

— А ты хорошо учишь, маленькая, — сказал он, и голос его звучал низко, с хрипотцой, но в этой хрипотце не было нежности. Скорее... признание. Или вызов. — Может, и правда научишь.

Я улыбнулась, уткнувшись носом ему в грудь, пряча эту улыбку в его коже.

«Может, и правда научишь».

Он сказал «может». Не «научишь», а «может». Оставил себе путь к отступлению. Оставил себе право не верить, сомневаться, играть дальше. Потому что Дамиан не тот человек, который верит в любовь. Он верит в силу, в контроль, в игру. А любовь — это не игра, это то, что нельзя контролировать.

Но сейчас, в этот момент, когда его рука продолжала гладить мои волосы, когда его сердце билось где-то под моей щекой — быстро, сильнее, чем обычно, — мне было всё равно. Пусть сомневается. Пусть играет. Пусть оставляет себе эти чёртовы пути к отступлению.

Я знала, что чувствую. И этого было достаточно.

Я прикрыла глаза, растворяясь в его тепле, в его запахе, в этой странной, хрупкой тишине, которая повисла между нами.

В этот момент я была абсолютно, бесконечно счастлива.